Между мирами

Отсек Оптимуса был простым. Это удивило Ди-16 — он ожидал роскоши, позолоты, всего того, что он видел на голо-записях элитных жилищ. Но здесь были только две платформы для подзарядки, стол с датападами и окно, за которым темнело чужое небо. — Располагайся, — сказал Оптимус. Ди-16 сел на платформу. Осторожно, как будто она могла рассыпаться. — Она мягче, чем моя, — сказал он, прежде чем успел подумать. И тут же прикусил глоссу. Зачем он это сказал? — На чём ты обычно заряжаешься? — спросил Оптимус, и вопрос был таким обычным, таким простым, как будто ему действительно было интересно. — Каменная ниша, — ответил Ди-16. — В стене шахты. Нас по двое — я и Орион. Мы... у нас маленькая, но мы привыкли. — Орион? Ди-16 улыбнулся. Впервые за весь день — настоящей улыбкой, не нервной, не натянутой. — Мой лучший друг. Орион Пакс. Он тоже шахтёр, но — ох, если бы вы его знали. Он не создан для шахт. Он читает. Постоянно. Всё подряд. Историю, астрономию, этику. У него датапад, забитый под завязку. Он верит, что всё может измениться. Что мы — все мы — заслуживаем лучшего. Что каждая искра равна. Он... — Ди-16 осёкся, потому что Оптимус смотрел на него так, что процессор снова начал перегреваться. — Что? — Орион Пакс, — сказал Оптимус медленно. — Вы его знаете? Но как — вы из другой вселенной — — Это было моё имя. Ди-16 перестал вентилировать. — ...Что? — До того, как я получил Матрицу Лидерства. До того, как стал Праймом. Моё имя было Орион Пакс. Мир качнулся. Ди-16 смотрел на Оптимуса — на этого огромного, величественного, невозможного бота — и пытался увидеть в нём Ориона. Своего Ориона. Того, кто засыпал рядом в каменной нише, прижимаясь плечом к плечу, потому что ниша была слишком узкой. Того, кто воровал для него энергоновые леденцы у Элиты-1 и радовался, как спарклинг, когда удавалось. Того, кто смотрел на звёзды через вентиляционную шахту и говорил: «Мы будем свободны, Ди. Я обещаю.» И он увидел. В глубине синей оптики — тот же свет. Тот же упрямый, несгибаемый, тёплый свет, который он знал всю свою жизнь. — Орион, — прошептал Ди-16. Оптимус не поправил его. — У меня тоже был друг, — сказал Оптимус тихо. — Ближе всех. Мы работали вместе. Мечтали вместе. Я бы отдал за него всё. — Что с ним случилось? Пауза. Долгая. Тяжёлая. — Он стал Мегатроном, — сказал Оптимус. Ди-16 почувствовал, как что-то ледяное прошло по его спинному кабелю. Он не знал почему. Не знал, что это значит. Но его искра знала, и она сжалась так, что стало больно. — Вы... воевали? — Тысячи ворн. — Но если вы были друзьями — — Именно поэтому война была такой страшной. Ди-16 молчал. Он смотрел на свои руки — шахтёрские, в царапинах — и думал об Орионе. О своём Орионе. Который сейчас, наверное, сходит с ума от беспокойства, роется в обвалившейся шахте, зовёт его по имени. — Я не стану Мегатроном, — сказал Ди-16. Тихо. Твёрдо. — Кем бы он ни был. Что бы ни случилось. Оптимус смотрел на него. Долго. И потом сделал то, чего Ди-16 совершенно не ожидал. Он обнял его. Просто — наклонился и обнял. Обеими руками. Огромными, тяжёлыми, осторожными руками, которые сомкнулись вокруг Ди-16, как защитный купол. Прижал его к себе — и Ди-16 оказался лицом прямо в. Прямо в грудную секцию Оптимуса Прайма. Его фейсплейт упёрся в тёплый металл. Он чувствовал вибрацию двигателя — низкую, ровную, успокаивающую. Чувствовал пульсацию энергоядра — или Матрицы, или того, что светилось в глубине этих двух массивных — Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Каждый индикатор на его теле — не только лицевые полоски, но и те, что на шее, на плечах, даже на предплечьях, — вспыхнул так, что он стал похож на аварийный маяк. Алый, пульсирующий, отчаянный. — Т-т-ты — в-вы — я — это — Связный текст не формировался. Вокалайзер выдавал статику. Вентиляция работала на максимуме — горячий воздух вырывался из его решёток с тихим свистом. — Всё хорошо, — сказал Оптимус. Голос вибрировал сквозь его грудную секцию, и Ди-16 чувствовал каждое слово физически. — Ты в безопасности. Ди-16 хотел ответить. Хотел сказать что-нибудь достойное, взрослое, собранное. Вместо этого он издал звук, который мог бы издать перегревшийся чайник. Его руки висели по бокам — он не знал, куда их деть. Обнять в ответ? Они бы легли на — нет. Нет. Опустить? Они мотались, как сломанные манипуляторы. — Ди-16, — сказал Оптимус, и от его голоса прямо через грудную пластину у Ди-16 заискрил предохранитель. — Твоя температура повышена. Тебе нехорошо? — ХОРОШО, — выпалил Ди-16 с громкостью, от которой задребезжал стол. — Мне хорошо. Мне очень хорошо. Мне слишком — Он захлопнул рот. Оптимус отстранился. Посмотрел на него. На его полыхающее лицо, на мигающие индикаторы, на дрожащую левую антенну. — Ты уверен? — спросил Оптимус с мягкой — убийственно мягкой — заботой. — Абсолютно, — сказал Ди-16, глядя в стену. В потолок. В пол. Куда угодно, кроме прямо перед собой, потому что прямо перед собой была Грудная Секция. Он сел обратно на платформу. Лёг. Повернулся к стене. Укрылся термоодеялом до самой оптики. — Спокойной подзарядки, — сказал Оптимус. — Угу, — ответил Ди-16 из-под одеяла. Он не заряжался. Он лежал, уставившись в стену, и думал о том, что где-то во вселенной существует инженер, который решил: знаете что, давайте дадим Праймам ТАКУЮ грудную секцию. И что этот инженер лично ответственен за то, что Ди-16 сейчас переживает. За стеной тихо гудела Земля.