Белая ночь

Общение, как и отношения с Рафаилом похоже на удержание в ладонях кусочка сверххолодного льда. Сожмешь — получишь ожог холодом, можно только перекатывать из ладошки в ладошку, медленно отогревать уже задубевшими пальцами, пока не перестанешь их чувствовать. В какой-то момент его температура дойдёт до нуля и он начнет плавиться в обмороженных уже руках. В общем-то, мазохизм чистой воды, — вполне логично рассуждает Александр. И вроде все идет хорошо, этот кусок льда он благополучно не трогает. А потом между ними что-то повисает. Какая-то долгая пауза, словно после продолжительного и резко оборванного общения. Архангельск смотрит иногда так, словно видит в нем что-то невероятно важное, давно забытое. И казалось бы, что может быть не так, но Петербургу становится неудобно. Руки у Верфского и впрямь холодные, точь-в-точь по температуре, как обратная сторона подушки. Мягкие, словно чуть растаявшие в дымке бурь ладони. Кажется, что их сложно удержать, но на деле — не выскользнут. Это Александр понимает как-то раз, пожимая Архангельску руку на собрании Северо-западного округа. Как-то раз тот подходит к Романову, слегка смурной и витающий в облаках, просит помощи с установкой мессенджера на телефон. Саша справляется за пару минут под зорким наблюдением глаз-льдинок, вперившихся в его манипуляции над экраном телефона. И зачем-то отправляет точку самому себе. С тех пор они списываются. У Рафаила странный стиль общения. «Ты обедал сегодня?» — Саша недоуменно смотрит на экран: и впрямь от Верфского. Не ответить кажется невежливым. А что отвечать? Правду? «Нет» — пишет он, пожимая плечами. «Пока не обедал» А через несколько минут набирания сообщения с той стороны получает: «Плохо. Я привезу на выходных судочки. Ты рыбу любишь?» Рыбу Романов конечно любит (иногда ему кажется, что ее любят вообще исключительно портовые города. Довольно полезное наблюдение: всегда знаешь, чего предложить городу перекусить, даже если вы из разных стран). И Архангельск действительно приезжает. Как обычно слегка хмурый и сонный. Раскладывает по его полупустому холодильнику судочки с домашней запеченной рыбой с тесте, с клёцками, с овощным засолом... Саше сдаётся, что это какой-то очень своеобразный жест заботы у поморов. Или просто попытки наладить общение. Однако еду берет, сначала с недоумением, но потом, когда очередным вечером ставит в микроволновку уже третий керамический судочек (опять забыл поесть за день) его пробирает какая-то теплая дрожь. Чем он это заслужил? Вероятно, это не требует «заслужить», помощь с телефоном — не настолько серьёзная вещь. Но Рафаил словно день за днем проникает в его жизнь со странным заботливым жестом. Может не отвечать на сообщения неделями, а потом просто писать что-то короткое, всегда без опечаток и с точкой на конце. Саше нравится такой стиль. Московский шутит о том, что Петербург набрал пару кило из-за такой «заботы». Толерантностью Москва никогда не отличался, поэтому получает только насмешливый тычок в бок. Кажется, Рафаил похож на туман. Вроде с ним мало что меняется. Он витает в воздухе, проникает во все окружающее пространство, пока не покроет белой пеленой все на расстоянии полуметра. Саше начинает мерещиться неведомая болезнь, так он ее трактует поначалу. Без этого тумана больше не хочется находиться дома: все слишком острое, яркое, непривычно четкое, аж глаза устают. «Я приеду, проведу у тебя белые ночи» — сухо сообщает ему Рафаил как-то летом. У Саши это время длится меньше, начинается позже, так что он легко соглашается. ...Что ж, он не ожидал, что все будет настолько плохо: Архангельск больше похож на зомби, чем на человека. Его шаги отдаются в квартире по ночам, нервируя Романова все сильнее с каждым днем. Ему и самому вскоре становится так себе, сон логичным образом исчезает. Это хуже пытки — не иметь возможности уснуть. Но если он хотя бы может подремать пару недолгих часов ночью, то Рафаил вообще не ложится с неделю. Его круги под глазами начинают доводить Романова до тошноты при взгляде. Он встает ночью с больной головой, раздраженный тем, что его опять разбудили посторонними звуками (уснуть и так было чем-то из разряда подвига). Топает в гостинную, завязывая халат на поясе небрежно. — Что ты делаешь? — Архангельск несколько секунд не реагирует на его голос, а потом медленно оборачивается, сжимая в руке пульт от телевизора. — Тебе... Всегда так плохо? — Извини, — неожиданно искренне выдыхает Рафаил, потирая лицо рукой, словно только что очнулся. — Извини. Я могу уехать, если совсем мешаю. Телевизор раздражающе гудит на фоне каким-то музыкальным клипом. — Нет я... Господи, если тебе мешает тишина, можешь посидеть в моей спальне, — выдыхает Романов, неосознанно копируя его жест и потирая глаза. Несколько минут они просто стоят в тишине: мозг слишком заплывший после нескольких суток без сна. Рафаил выглядит так, словно вот-вот заплачет. Саша смотрит так, будто сейчас начнет стучаться головой о стенку. — Иди сюда, — глухо зовёт его Архангельск, неловко похлопывая ладонью по дивану рядом с собой. Возится, доставая помятый плед, на котором он сидел. Саша слушается: нет сил думать, зачем ему это надо. Он приземляется на диван без особой элегантности и почти сразу роняет голову в изгиб шеи Верфского. И чуть не плачет: холодное плечо успокаивает эту душную жару в его голове, словно на болоте летом. Впрочем, почему «словно»... — Лучше? — глухо спрашивает Архангельск обреченным, но почти нежным голосом. В их состоянии стыда уже не остается. Саша забирается на диван с ногами, наваливаясь всем телом на хрупкую фигуру покачивающегося от усталости Рафаила. Они скомканно валятся на подлокотник дивана, Верфской глухо сдавленно стонет, оказываясь под совсем не легким Сашей. Тот медленно моргает, опуская шею и почти сталкиваясь носом с его щекой. — Лучше, — выдыхает Петербург, извиняющимся тоном. Они лежат в тишине несколько минут. Архангельск глухо шумно дышит ему в висок, обреченно роняя ладонь на Сашины плечи. Что-то мутное мелькает в голове Романова, когда он приподнимает голову и падает губами на губы Верфского. Возможно их мысли уже синхронизировались в этой вселенской белоночной бессоннице, но Рафаил неожиданно отвечает. Мягко медленно двигает губами, засасывая Сашины, словно в зыбучие пески. Мокро прихватывает нижнюю, наклоняя голову, поедает с такой охотой, точно только и ждал такой возможности. Петербург закатывает глаза, жмурясь и позволяя втолкнуться языком до зубов. Рафаил очень хорошо целуется, даже будучи с этом своеобразном похмелье от бессонницы. Их дыхание несвежее: метаболизм нарушен. Но у Саши уже и обоняние притупилось, так что менее приятным это не становится. Внутри мелькает мысль, что это похоже на измену, но сейчас ему настолько плевать на Московского, что аж плакать хочется. Кусок сверххолодного льда плавится под ним. Возможности отстраниться уже нет, Саша обжигается этим душным холодом, но только стонет, продолжает прижиматься в губам Архангельска. У них обоих уже нет сил задумываться о том, что происходит, когда Верфской рваными движениями распутывает его нехитро завязанный халат, просовывая руки между их телами. Трогает мягкими холодными пальцами его живот, поглаживает теплую кожу, так что Саша весь извивается. Лезть под шнуровку домашних брюк Рафаила ощущается на переутомленную голову как выход в открытый космос. Они оба задыхаются в одежде, Верфской к тому же толком не может вдохнуть, зажатый между диваном и своей спонтанной близостью. Он не глядя пытается чуть отодвинуть от себя Романова, получить чуть больше воздуха. Тыкается ладонью тому в лицо, и белые мягкие пальцы тут же оказываются прихвачены ртом Петербурга. Прохладные — Сашу кроет без всяких прикосновений. Вбирает в рот каждый подрагивающий от подобных манипуляций пальчик Архангельска, а когда тот, толкает ему между губ сразу три, стонет, закатывая глаза. Лезет снова руками тому в штаны, наощупь мягко мнет бугорок в паху и трется о бедро Верфского, получая сдавленое «мхм-м-м...». Он весь прохладный, весь, — неистово орет от восторга что-то внутри Петербурга, когда он снова и снова вжимается в дрожащее тело под собой, кажется пытаясь слиться с ним. Свободной рукой Архангельск неловко, из последних сил, сдергивает вниз мешающую одежду, прихватывает своими идеальными пальцами оба члена и мягко ведёт вверх-вниз в ласкающем движении. Саша стонет, с абсолютно пустой поплывшей головой посасывая его пальцы. — За волосы... — глухо шепчет ему Рафаил и Петербург послушно выполняет команду. Зарывается пальцами в белоснежные пряди, чуть тянет, впивается в чувствительную кожу головы, получая в ответ удовлетворенные усталые стоны. У Александра чувство, что он занимается сексом в сугробе. И это единственное, что он мечтал почувствать последние несколько дней. Он слишком вымотан, чтобы думать о выдержке, как с Москвой. Рафаилу хватает всего несколько минут ритмичных движений рукой, прежде чем они оба кончают в лёгкой дрожи. Первым сдается Верфской, запрокидывая голову и глухо выкрикивая от натяжения волос на Сашиных пальцах. А тот впивается в его разомлевшие мокрые губы, изливаясь следом. Больше ничего не говорят. Отключаются почти сразу, грязные и взмокшие на диване под включённый телевизор. Оба невыносящие спать в обнимку, в растрепанной одежде. Открывая глаза, Саша даже не может понять, какой сегодня день. Он валяется, обняв Верфского руками и ногами. Тот просыпается от его шевеления через пару минут и тянется за телефоном, чудом не свалившемся со спинки дивана от их копошений. — Как себя чувствуешь? — хрипло нарушает тишину Саша, отводя глаза и пытаясь понять, что произошло. — Выспался, — вздыхает Архангельск не менее ошалевшим тоном. — Мы проспали двое суток.