Hello, how low

      Они появились из ниоткуда, одним днем, как ни в чем ни бывало выступили тут и там на улицы городов и сел по всему миру. Их огромные тела, что удивительно, весили куда меньше, чем могли бы, учитывая огромный рост, широкие грудные клетки, плотную чешую и пасть, утыканную зубами в несколько рядов. Поначалу пришельцев прозвали рептилиями и ящерами, следом добавилось презрительное «рептиряхи». Они не ломали вещей, не нападали на людей, просто смотрели по сторонам безо всякого выражения в глубоко посаженных рыжих глазах с вертикальными зрачками.       Кирилл отчетливо помнил первое появление рептилоида в их области. Такой же огромный, как и его сородичи из мегаполисов, ящер без признаков пола и возраста грузно ступил на центральную улицу городка N, покачал длинным толстым хвостом туда-сюда, примеряясь к ощущениям брусчатки под перепончатыми лапами, и поплелся вдоль площади.       Люди хватали в охапку детей и с криками разбегались с его пути. Мужчины, кто похрабрее, нападали на прущего с невозмутимостью ледокола рептилоида, но вот незадача — тот оказался устойчив к любому человеческому оружию. Спустя пару дней появились остальные, такие же неповоротливые и молчаливые одиночки.       Кирилл не раз и не два видел, как перед монстрами выскакивали очередные фанатики рода человеческого с крестом, Кораном или пистолетом наперевес. Не помогло ни то, ни другое, ни третье. Святая вода стекала по толстым шкурам, как дождевая, кислота безвредно шипела, пули отскакивали, гранаты не замедляли. Группы профессиональных военных тоже не смогли отловить хоть одного рептиряху для исследований, их сверхпрочные толстые когти легко прорезали любой материал.       Самое смешное, что «гости» за пять лет сосуществования ни разу никому не навредили. Люди встретили их страхом, ненавистью и презрением, а они тенями бродили по улицам и созерцали человечество, как шоу по телеку. Заглядывали в витрины магазинов, иногда заходили внутрь, но не трогали те ряды, куда не протискивались по габаритам. Залезали в автобусы на остановках, и водители в лучшем случае довозили ящеров до пункта назначения в одиночестве, так как остальные пассажиры сбегали, как крысы с тонущего корабля, а в худшем с руганью чинили просевший от тяжести транспорт.       Чистое, незамутненное созерцание. Ни попыток договориться, ни открытого нападения, ни угроз.       И постепенно люди смирились. Привыкли. Подстроились. В супермаркетах расширили ряды, чтобы любопытные рептиряхи не ломали товары и полки в попытках рассмотреть их поближе. Общественный транспорт стали делать тяжелее и устойчивее. Тротуары шире, мостовые крепче. По ТВ все еще запускали ролики с призывами то «валить захватчиков», то «налаживать контакты с новой цивилизацией», то «молиться, потому что это наказание за грехи наши». Кто-то особо просвещенный орал в камеру, брызгая слюной, что появление рептилоидов — это знамения, предсказанные древними рукописями, что люди доигрались и Земле вот-вот придет конец. Кирилл, как и большинство жителей его глубинки, особо не вслушивался в речи политиков и кликуш, сосредоточившись на собственной жизни.       Он бросил ласковый взгляд на любимую, изрядно потрепанную барабанную установку. С ней были связаны все самые важные события его жизни — первый день в музыкалке, первое выступление на сцене, первое свидание, первая вечеринка в универе, выпускной Янки, после которого они сильно отдалились, потому что своевольная и хитрая сестренка уехала учиться за семьсот километров. Пятидесятилетие мамы. Первый день после потери работы. Первый день на новой работе. А теперь и первые сутки без Майи.       Он несмело поднял палочки — от легкого мороза леденели пальцы в обрезанных кожаных перчатках. Нос тоже распух, чесался и истекал соплями, как скотина, но Кирилл знал — стоит начать играть, и все неудобства мигом отойдут на задний план. Музыка выручала его, дарила приют, покой и поддержку в те моменты, когда близкие люди не справлялись. Она подбадривала и осаживала, лечила и успокаивала, дело было только за правильно подобранной мелодией.       Приглушенный оранжевый свет фонарей и гирлянд, оставшихся на деревьях парка еще с Нового года, не слепил, а будто вел за собой. Морозный воздух покалывал легкие на каждом вдохе. Редкие снежинки оседали на куртке и волосах. Поддавшись сидящей в груди боли, Кирилл поднял палочки и ударил, разогреваясь перед импровизированным концертом. Зрителями послужили задолбанные собачники, молодая парочка, пара бомжей и рептилоид, черной горой замерший на дальней тропинке.       Обида бурлила и переливалась внутри, как лава. Майя не дала ни единого шанса оправдаться — собрала вещи и уехала к родителям на другой конец города. Потому что Кирилл перестал быть тем, кто ей нужен. Потому что у них «давно не ладилось, она же предупреждала, но ее, как всегда, никто не слушал». Потому что они были разными и хотели разного, но Кирилл после отъезда сестры так отчаянно цеплялся за нормальную жизнь, за обыденность, покой и музыку, что забыл о самом важном: для Майи ему тоже нужно выделить место. После скандала он все время злился на себя, на нее, на Бога и на мир, неспособный замедлиться хотя бы чуть-чуть. Всего лишь пару лет стабильности и тишины, разве он многого просит?       На одну из тарелок, прямо под замершим взглядом Кирилла, опустилась крупная влажная снежинка, возвращая его из внутреннего мира во внешний. Он закончил разыгрываться и от души ударил палочками. Трек сменялся треком, по эмоции на каждый. Отрицание, разочарование, обида, отчаянье, одиночество…       Кирилл погрузился в транс, не чувствуя ни холода, ни усталости, ни боли в горле, кричал по памяти тексты любимых песен и играл, как одержимый. Закончить он решил гимном миллениалов, благодаря автору этой песни всегда имеющих «план Б». Задуманная как выражение подросткового бунта, для выросших, разбившихся о свои же мечты детей она стала своеобразной рефлексией утраченной свободы. Кирилл ни разу в жизни не кололся, не надирался вдрызг и не спал с кем попало, но порой до боли в груди тосковал по призрачному ощущению накуренной легкости, как тоскуют люди, умеющие летать во сне, или как те, кто никогда не жил при Союзе, но очень хотел туда попасть. Играя эту композицию, он одновременно отдавал дань таланту Курта и иронизировал про себя, что люди часто стремятся туда, куда лучше не попадать, потому что жизнь здесь и сейчас становится невыносимой.       Выйдя из-за установки, Кирилл плюхнулся на лавку, давая отдых ноющим ногам и затекшим рукам. Жиденькая толпа расходилась, оставив чистый пакетик для собачьих экскрементов с небольшой, но приятной суммой мелкими купюрами. Хрипло выкрикнув вслед зрителям слова благодарности, Кирилл закашлялся от скребущего горло холода и покосился на степенно усевшегося на другой конец лавочки рептилоида. В свете фонарей и гирлянд его чешуя слабо отблескивала, на массивных роговых наростах оседали снежинки, напоминающие звезды на темном бархате ночного неба. В статичном положении ящер смахивал на кусок черной блестящей скалы, зачем-то отколовшейся от остальной породы.       Посидев в тишине, он медленно повернулся к Кириллу, скрипнув чешуей по камню, замаскированному под дерево, и достал из кожаной складки на боку что-то вроде губной гармошки, но раза в три больше. Поднес ее к клыкастой пасти и подул в отверстия, шевеля когтистыми толстыми пальцами с небольшими перепонками у основания. Мелодия была странной — гармоничной, плавной, одновременно знакомой и чужой. Кирилл так удивился и увлекся, что не сразу осознал: рептилоид «склеил» свою песню из обрывков тех, что человек играл ранее.       Кирилл не плакал, пока играл и пел, но заплакал сейчас. Монстр умудрился поймать самые больные и надрывные кусочки и слепил из них нечто утешающее: «Love`s the death of peace of mind», «I don't hate that I need you», «… попробуем все подшить, не ворошить», «I dream of rain, I dream of gardens in the desert sand», «Ты не сбываешься, хоть снишься в ночь на пятницу». Завершало крик кирилловой души нетленное «hello, hello, hello, how low?». Лоскутное одеяло из пяти стадий преодоления горя и одной мечты о внутренней свободе.       За все пять лет никто так и не смог наладить контакт с рептилоидами. Они не отвечали на поклоны, не реагировали на речь на всех языках мира, не отзывались на попытки ученых воссоздать переговорники со звуками ящериц или крокодилов. И вот представитель этого странного народа как ни в чем не бывало сидит глубокой ночью в парке на лавочке напротив человека и наигрывает утешительную мелодию на мега-гармошке.       Кирилл поднял рукав пуховика и непослушными пальцами ущипнул себя за запястье. Кожа в месте щипка моментально покраснела, по рецепторам разошлась зудящая боль. Он зачем-то кивнул ящеру, хотя те не показывали, что понимают значение этого жеста, на негнущихся ногах дошел до барабанов, сжал остывшие на холоде палочки и прикрыл глаза, настраиваясь на игру.       Это же первый удавшийся контакт с другой цивилизацией!       На плечи каменной плитой легло осознание, что только от Кирилла зависит, как ящеры отнесутся к человечеству. От выражения его лица, от его музыки, потому что вряд ли рептилоид понимал слова, которые расстроенный человек совсем недавно орал в морозный воздух на пределе легких. Что же выбрать? Какая композиция сможет описать человечество емко и правильно?       С каждой секундой руки дрожали все сильнее. Правильный ответ не находился, сердце оглушительно билось сразу во всем теле, пальцы с трудом удерживали родные палочки. Кирилл бы очень хотел показать свой вид хорошим и разумным, но ведь это было не так. Животные не способны на убийство из зависти или из удовольствия, не способны к саморазрушению, загрязнению и неугомонной жажде наживы. Все самое дерьмовое на Земле сделали именно люди.       Кирилл поднял палочки и решительно ударил, выводя первые ноты, играя так, как еще никогда не играл, обращаясь уже даже не к ящеру, а к Земле, обществу, миру и, кажется, к самому Богу.       «They Don't Care About Us» в его исполнении еще никогда не звучала так ярко, мощно и надрывно.       Когда мега-гармошка наиграла в ответ робкий мотив «Хочешь?..» Кирилл рассмеялся до слез.