Принцесса

Издали замок не впечатлял: шпиль круглой башни, уткнувшийся в тучи, ещё с пяток башен пониже и серо-коричневая стена вокруг. Мрачно, грязно, уныло. И степь, выжженная степь со всех сторон, — ничего живого, ничего мёртвого, и никто не ответит, зачем это всё здесь, и где, собственно, это самое «здесь». Тихо, как на кладбище. Войко пришпорил Уголька под брюхо и поскакал к замку, притормозив около указателя. «Принцесса» — так было нацарапано на белой табличке, и стрелка точнёхонько указывала на башенный шпиль. Войко скептически приподнял бровь, хмыкнул: — Н-да. И двинулся дальше, к недружелюбной резиденции. Вблизи замок оказался громадой из камня и железа, опоясанной пересохшим рвом, — не обойти и не перелезть. Куда идти? Налево? Направо? Или лучше назад, да и чёрт бы с ним, с этим странным местом, сам как-нибудь дорогу найдёт… Уголёк нетерпеливо перестукнул копытами, и Войко, с грустью окинув взглядом мёртвую степь, решил, что направо всегда лучше, чем налево. Ворота примерещелись, когда ночь — началась, а терпение — кончилось. Через ров, прямо к воротам, тянулся мост, и доски его выглядели так, будто прожили целый век, ни годом меньше. Уголёк аккуратно ступал по трухе, а Войко вглядывался в далёкое дно рва под ними и гадал: переломаются или убьются? Ни то ни другое. Войко спрыгнул с коня, подошёл к воротам и задрал голову. Высоченные и грязно-рыжие, они молча стояли над ним, теряясь верхушкой в ночном небе. Войко поколебался и обнажил меч, потом протиснулся в щель между створок, оказался в чёрном дворе. Ни травинки, ни кустика — пустыня-пустыней, даже хуже, чем снаружи. Ворота страшно заскрипели и захлопнулись. Уголёк остался снаружи. — Чёр-те что! — сквозь зубы выругался Войко и заорал: — Здесь есть кто?! Его крик прокатился эхом по округе и стих. Войко без особой надежды дёрнул замурованные ворота, клятвенно пообещал Угольку, что непременно вернётся, и двинулся к замку. Под ногами хрустели пыль и гарь, воздух был недвижим, будто время остановилось. В окне башни под шпилем замаячил свет. — Вот она, надежда в тёмном царстве, — мрачно вздохнул Войко. В замке пахло старостью и звучало ею же — скрипело, шелестело, шуршало, хрипело. То ли мыши, то ли ветер, то ли воображение — кто его разберёт. И чернильная темнота, хоть глаза выколи. Войко нащупал стенник и свечу в нём, чиркнул огнивом. Из мрака возник зал с лестницей в центре — вопрос с направлением отпал. Ступени, пролёт. Ещё ступени и ещё пролёт, и ещё, и ещё… В конце, как и полагается у заточенных в башнях принцесс, оказалась винтовая лестница, дверь и засов на ней. Войко поудобнее перехватил меч и одним махом срубил замóк. Принцесса возлежала… возлежал на ложе под балдахином и меланхолично рассматривал застывшего в покоях Войко. — Принцесса? — глупо спросил Войко. Мужик неторопливо слез с кровати и встал во весь рост. Он был выше Войко на полголовы, шире в плечах, груди… да во всём шире. Под рубахой отчётливо вырисовывалась груда мышц — такой кого хочешь по стене размажет. Лицо грубое, с недельной щетиной, и глаза невероятного цвета. Василькового. Красивый. Чёрт. Войко засмотрелся, сглотнул вязкую слюну, отмер, услышав хриплое: — Спасать будешь? — А надо? — с сомнением спросил Войко. — Придётся. — От кого? — А то ты не знаешь, — фыркнул мужик, подхватил шипастую булаву и направился к выходу, оттолкнув растерянного рыцаря плечом. Не то чтобы Войко был против... Принцессу он был готов спасти, принца — тем более такого — спасти и отлюбить. Только чего его спасать, замок-то пустой — выходи и иди на все четыре стороны. Войко двинулся следом, спросил в широкую спину: — Как хоть зовут тебя? — Из замка выйдем — скажу. — Ну как хочешь, буду Узником звать, — пожал плечами Войко и добавил: — Заодно скажешь, как выбраться из этой треклятой степи. Узник ничего не ответил, только распахнул дверь пошире. Войко показалось, что дурная похмельная голова играет с ним шутку: замок ожил — засветился и зазвучал, будто стал праздничной ярмаркой. Он обомлел, высунулся на лестницу, воскликнул: — Что за чёрт, не было же ничего! — Вход — монета, выход — две, — философски заметил Узник, потом помолчал, внимательно рассматривая Войко, и добавил: — а ты странный. — Это я странный? — изумился Войко. — Это ты сидишь в забытом богом замке и прикидываешься принцессой! — Я ж не по своей воле. Ты зачем вообще сюда пришёл? — Так я думал… — начал Войко и замолчал. Прикинул и решил, что чёрт с ними, с этими загадками и принцессами. Выберутся отсюда, разойдутся — и ладно. — Меч не убирай, — вздохнул Узник. — Пригодится. И не соврал: стая тварей — острозубых, чернокрылых — атаковала внезапно, сбила с ног, и Войко скатился по винту ступенек, чудом не переломав кости. Их было не счесть, полчища убийц. Он рубил их мечом как заведённый, продираясь сквозь яростную хмарь, а Узник шёл следом, методично отбивался булавой, будто делал это каждый день. В зал они выбрались изрядно помятые, но живые. Войко оттёр чёрную кровь с клинка, тяжело привалился к стене и устало проговорил: — Да тут небезопасно. — Ты думал, я просто так тут сижу, курортничаю? — отдышавшись, спросил Узник. — А ты неплох. Я думал, не пройдём птичек. — Так ты знал?! — возмутился Войко. — Мог бы и предупредить, для тебя ж стараюсь! Узник поджал губы. — Для себя, — грубо бросил он. — Дальше зверьё будет, берегись клыков. Ядовитые. Как они прошли сквозь зверей — одному богу известно. То ли медведи, то ли львы — саблезубые, злющие, мощные. Неподатливые шкуры, будто их отлили из стали, — мечом не разрубить. И что-то зелёное, мерзкое капало с клыков густой слизью. С такой невидалью Войко жизнь ещё не сталкивала. С Узником не сразу, но сработались — один бил булавой, осаживал, второй промеж глаз меч вгонял. Один раз Войко не удержался на ногах, упал, и клыкастая пасть щёлкнула у самого уха, обдав зловонным дыханием. На плечо брызнуло горячим, прожгло до костей. Войко заорал. Свистнул воздух, рассечённый булавой. Зверь упал замертво. — Кому сказал — ядовитые! — рявкнул Узник, возвращая его обратно на ноги. Во двор они выбрались вместе, плечом к плечу, когда ночь превратилась в рассвет и выбелила землю. Войко опасливо огляделся, спросил: — Дальше что? — Дальше я ещё ни с кем не проходил. — Ни с кем? Так я тут не первый? Узник помолчал и ответил: — После сотого я перестал считать, — потом перехватил покрепче булаву, утёр пот со лба и бросил: — Идём. «Что случилось с той сотней?», — хотел спросить Войко, подспудно догадываясь об ответе, но не успел. Он вырос из-под земли — огромный, ростом с четверть башни, черношёрстный. Красные рога пылали на крутом лбу. Демон, дышащий огнём из раззявленной пасти. Проклятый чёрт. От его рыка заложило уши. — Неужели я настолько согрешил?! — проорал Узник и раскрутил булаву. Они бились долго, яростно, и порой казалось, что силы кончились. Но так чертовски хотелось жить — и силы вновь наливали тело, вышибая усталость. Огонь жрал до костей, демон бесновался — то надвигался, то отступал под отчаянным натиском. Его хрип, казалось, разлился по всему королевству, когда меч вспорол грудь, а булава снесла голову. Они вывалились за ворота под копыта Уголька. — Живые! — простонал Войко, раскинувшись в изнеможении под синим небом, растянувшимся от горизонта до горизонта. Земля под спиной была мягкой, как перина. Войко вдыхал запах выжженной степи, и он казался ему самым сладким на свете. Жив, почти цел — не самый плохой финал не самой плохой истории. — Меня зовут Ивар, — вдруг прозвучало сбоку. Войко приподнялся на локтях, оглядел своего внезапного спутника — руки и лицо в крови и саже, одежда изодрана, местами прожжена. С каждым вздохом груда мышц неровно перекатывалась в прорехах рубашки… Божественно. Войко приворожило. Страшно — так, что скрутило под рёбрами, захотелось дотронуться, приласкать. Войко вытянул руку, коснулся груди, несмело провёл вниз и вверх, двинулся по шее к колючему подбородку и не встретил сопротивления. Ивар смотрел ровно, без упрёка, и Войко понял — можно. И потянулся губами к губам. Жгуче, сладко, с привкусом крови — всё разом, вперемешку. От этого сделалось слишком хорошо, так, что забылась боль в ранах. Теперь финал истории стал как надо. Войко потянул лоскуты рубашки с крутых плеч, но Ивар не позволил — вдруг опрокинул его на спину и навис сверху. Ничего не делал, долго и молча жалил взглядом, тяжело дышал. От его пристальности стало неуютно. Войко не выдержал, спросил: — Ну? — Мне просто любопытно, — наконец тихо сказал Ивар. — Ты же из-за половины королевства и сундука золота пришёл сюда? Войко растерялся, честно сказал: — Вот сейчас не понял. — Да брось, кто будет рисковать своей жизнью ради того, кого в глаза ни разу не видел? — Да я… Слушай, ну так случилось. Я вообще с попойки ехал, заплутал, а тут замок, да с принцессой — на указателе так было. Я думал дело доброе сделаю, заодно дорогу спрошу. А тут ты… Ивар прищурился, недоверчиво спросил: — Ты вообще не в курсе, кто я такой и что это за замок? — Ей-богу, ни сном ни духом! — Я принц, единственный сын короля здешних земель. Отцу не понравились мои «постельные предпочтения», и он заточил меня в замке, поставил условие: сам я выйти не смогу, а тот, кто придёт спасать и пройдёт испытания, получит полцарства, золото и меня в придачу. Только забыл предупредить, что он скорее сгинет, чем выживет. — Да он у тебя нелюдь, — хмыкнул Войко и снова потянул Ивара на себя, млея от приятной тяжести. Поцеловать его хотелось до безумия. — А он считает себя борцом за чистоту помыслов, — сказал Ивар, потом подумал и ещё сказал: — А ты мне нравишься. И поцеловал. — Полцарства пойдём требовать? — спросил Ивар минутами позже. — Чтобы твой отец чего похлеще придумал? — скривился Войко. — Нет уж, лучше ко мне. Не дворец, конечно, но хоть без злобных тварей. Ивар улыбнулся, сказал: — Но сундук с золотом, пожалуй, заберём. В качестве оплаты за мучения и незаконное затворничество.