андеграунд Малфоя и Тонкс

Название: Архитекторы хаоса Автор(-ы): Д Т Ссылка: https://author.today/work/499236 Пролог Тишина в квартире была особая — густая, вязкая, звонкая. Она обволакивала, как паутина, входя с улицы, и с каждым шагом звенела в ушах всё громче, пока не заглушала даже собственные мысли. Нимфадора Тонкс швырнула мокрый плащ на вешалку, с которой он тут же соскользнул и образовал мокрое пятно на полу. Ей было плевать. Она прислушалась. Капли воды с ткани, ровный, навязчивый гул магловского поезда за окном — вот и весь хор, встречавший её каждый вечер. Она двинулась на кухню, не зажигая света. Ноги сами несли её к буфету, но сработал старый, полузабытый рефлекс — проверить холодильник. Может, случилось чудо. Может, домовой эльф, о существовании которого она забыла, всё же оставил ей ужин. Чудо не случилось. Полки холодильника сияли унылой, ледяной пустотой. Лишь на одной, в углу, лежал одинокий кусок сыра «Чеддер-Ворчун», купленный, кажется, в прошлой жизни. Теперь он больше походил на лабораторию по выведению агрессивных форм жизни. Плесень цвела буйным, ядовито-зелёным ковром, похожим на карту несуществующих, но очень неприятных болот. «Ну что ж, — безрадостно мелькнула мысль, от которой пахло остывшим пеплом. — Социальная работа. Попробуем вернуть тебя в общество, товарищ». Она достала сыр, и её пальцы привычным движением нашли палочку. «Диффиндо!» Тонкий луч света срезал самый зелёный, пушистый угол. Плесень под ним оказалась ещё гуще, проникшей в самую сердцевину. Она попробовала ещё раз. И ещё. Ловко, почти на автомате, она срезала слой за слоем, как археолог, снимающий пласты земли в поисках артефакта, который уже истлел. Через несколько минут на тарелке лежала идеальная, ровная, стерильная... долька сыра размером с ноготь. Всё остальное было срезано и превратилось в отвратительную зеленоватую крошку. Тонкс с горьким сарказмом разглядывала результат. Увы, это была не благородная плесень, а весьма маргинализированная. Как и сама Тонкс. Не та, что украшает дорогой рокфор, а та, что пожирает последний ужин одинокой мракоборки. Она с силой швырнула нож в раковину, где тот звякнул о эмаль, нарушив тишину на пару секунд. «Отлично. На ужин — магически очищенный воздух и чувство глубочайшего удовлетворения от проделанной работы». Теперь можно было перейти к главному. Она потянулась к буфету и достала оттуда почти пустую бутылку виски. Не огненную, не выдержанную, а просто крепкую, дешёвую и честную в своей дешёвости. Она налила в стакан, не глядя, и первый глоток обжёг горло, обещая забвение. Она поставила стакан на стол, и её взгляд упал на лежавшую рядом старую серебряную ложку. Потёртая, ничем не примечательная. И тишина отступила, сменившись другим воспоминанием. Тёплый свет лампы над столом. Их крохотная кухня, заваленная свитками и книгами. Ремус, его лицо, измождённое последней луной, но смягчённое улыбкой. Он помешивал что-то в кружке. «Какао, — сказал он, словно угадав её вопрос. — Чтобы ты не замерзла после дежурства». Она сидела, поджав под себя ноги, чувствуя, как розовые волосы растрепались и лезут в глаза. Он передал ей кружку, и их пальцы ненадолго встретились. «Ты моё личное солнце, Нимфадора», — прошептал он так тихо, что это было похоже на признание. Она фыркнула, отводя взгляд: «Перестань, старый волк. От тебя пахнет шоколадом и пылью со старых книг». И это было прекрасно. Это было счастье — глупое, безрассудное и безоговорочное. Воспоминание лопнуло, как мыльный пузырь. Снова холодный стакан в руке. Снова давящая тишина. Снова тусклые, грязно-каштановые волосы, в которые даже не было сил вдохнуть цвет. Боль пришла не острой иглой, а тупым, тяжёлым прессом, навалившимся на грудь. Она допила виски до дна, надеясь, что алкоголь смоет этот приступ, но он лишь приглушил его, превратил в фоновый гул, похожий на тот, что доносился с улицы. Завтра будет новый день. Снова подсчитывать галеоны на столе. Снова надевать мундир, на локтях которого уже проступала вечная, невыводимая потёртость. *** Утро встретило её не солнечным лучом, а тусклым светом, пробивавшимся сквозь запылённое окно. Сознание вернулось медленно, принеся с собой знакомое, тяжёлое чувство — не похмелья, а продолжения вчерашнего дня, его логического завершения. Она так и не поужинала. На кухне её ждал ритуал — подсчёт казны. Она высыпала на стол содержимое кошелька. Жалкая кучка галеонов и сиклей. Её пальцы, привыкшие сжимать палочку, теперь перебирали монеты с тем же автоматизмом. «Аренда... — мысленно отложила она самую большую стопку. — За эти деньги они должны мыть мне спину шампанским и подавать канапе на шёлковых подушках». Вместо этого её «коммуналка» представляла собой квитанцию невообразимой длины, где среди «Платы за магическую вентиляцию» и «Взноса на содержание портала в Отдел тайн» можно было отыскать и «Налог на защиту от сквозняков». Как они всё это считали, было загадкой почище предсказаний Трелони. Вероятно, брали число, умножали на чувство собственной важности и прибавляли проценты за наглость. Вторая стопка ушла на «Добровольный взнос в Фонд восстановления Министерства». Добровольно-принудительный. Отказаться — значит тут же получить клеймо «неблагонадёжного». Осталось... Она посмотрела на три одиноких галеона. На них можно было купить новую бутылку того же виски, пару пирожков в придорожной лавке или... нет, только бутылку. Еда была временным решением, а виски — единственным проверенным способом заставить внутреннюю тишину замолчать хоть на пару часов. Она надела мундир. Ткань на локтях истончилась до состояния паутины, но заклинание «Репаро», которое она когда-то применила в отчаянии, лишь залатало её грубыми, видимыми стежками, похожими на шрамы. Идеальная метафора: всё, к чему она сейчас прикасалась, покрывалось такими же уродливыми заплатками. Дорога на работу сливалась в одно серое пятно. Министерство встретило её фальшивым блеском, чьим то шепотком за спиной. «Смотри, это та самая Тонкс...» Да, та самая. Та, что выжила. Кажется, это была её главная ошибка. И вот, в её руки всучили тот самый пергамент. Кричаще-розовый, с позолотой, пахнущий самодовольством и дешёвым парфюмом. Приглашение на бал к Малфоям. «О, Тонкс, тебе повезло!» — щебетала какая-то юная клеркша с бантом в волосах. — «Такой праздник! Такая честь!» Честь. Абсолютно. Такая же честь, как для актёра — играть в пьесе, где его роль — быть трупом на заднем плане, пока главные герои делят его наследство. Они будут пожимать друг другу руки, эти руки, которые никогда не знали, каково это — держать умирающего за плечи и чувствовать, как из него уходит жизнь... Руки Ремуса... Чёрт. Надо было взять виски покрепче. Она сжала пергамент в кулаке. Бумага хрустнула, издавая удовлетворительный звук. Её взгляд упал на три галеона в кошельке, а затем мысленно вернулся к вчерашнему вечеру: к плесени, к пустоте, к виски как единственному спасению. Бесплатная выпивка. Много бесплатной выпивки. И публика, которая этого не заслуживает. Уголки её губ дрогнули, сложившись в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Но в глазах не было ни веселья, ни надежды. Лишь холодная, отточенная сталь решимости. «Ладно... — выдохнула она, разжимая кулак. Смятый пергамент был липким от влаги ладони. — Пойду. Хоть нажрусь даром. В обоих смыслах. Главное — не забыть стащить оттуда пару дорогих закусок. На завтрак.» Глава 1 Орден за Теплое Место и Глоток Правды Особняк Малфоев давил готической роскошью, изуродованной до карикатуры. Золотые фениксы из фольги, гирлянды, наброшенные на портреты хмурых предков, повсюду — магические датчики-глазки. Недвижимость была под арестом, но это не мешало «возрожденному» обществу устраивать здесь свои пиршества. Нимфадора Тонкс впихнулась в переполненный холл, будто острый камень в коробку с шелковыми платками. Ее мундир Мракоборца — единственный в этом море фраков и парчи — был выглажен до хруста, но безнадежно мешковат, с потертыми локтями. Грубые, в царапинах и въевшейся грязи сапоги скрежетали по идеальному мрамору, а пряжка ремня отчаянно скрипела с каждым шагом. Ее волосы, ядовито-салатовые, пылали, как химический отход на фоне приторно-пастельных тонов зала. В руке она сжимала кричаще-розовый пергамент с золотой печатью Министерства: «ПРИКАЗ: ЯВИТЬСЯ НА ЦЕРЕМОНИЮ ВОЗРОЖДЕНИЯ. ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ: УЧАСТИЕ. ФОРМА: ПАРАДНАЯ». С отвращением она швырнула его в карман, как мусор, и, плюнув в тень колонны (громче, чем рассчитывала), двинулась дальше. Локоть ее грохнулся о вазу с орхидеями; ваза закачалась, и Тонкс, поймав ее в последний момент, услышала тяжелый вздох облегчения спрятавшегося за занавеской слуги. Ее взгляд скользил по залу, сканируя, оценивая, презирая. Пухлые груди, украшенные фальшивыми орденами — один был похож на расправившую крылья золотую моль. Улыбки — оскалы акул на рифе тщеславия. На ее мундире красовалась настоящая, заживающая царапина от когтей тролля. На фраке какого-то щеголя рядом — искусственная «ранка», нарисованная для пикантности. «»Возрождение»? Через шампанское и лицемерные тосты? — крутилась в голове едкая мысль. — «Честь явиться»? Ха! Лучше бы «вознаграждение» — пару галеонов на новые сапоги. Эти скрипят, как скелет Филча на паркете». Приторный шепот сплетен («Полукровка… мундир… как вульгарно…»), шелест платьев, фальшивящий в каждой второй ноте вальс оркестра, звон хрусталя, чмоканье губ толстяка, жующего канапе, навязчивый смешок дамы с веером — все это сливалось в один густой, тошнотворный гул. От запаха дорогих духов и пыли заброшенных уголков сводило челюсти. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки так, что хрустнули костяшки. «Халявный бар — единственная компенсация. Выпью за «возрождение»… Желательно до отключки», — решила она про себя и, грубо расталкивая пару щебечущих дебютанток, как нож по шелку, пробилась к дополнительному столу с вином. Официант отшатнулся от ее взгляда. Она схватила первый попавшийся бокал, выпила залпом, с грохотом поставила его и скривилась от приторной сладости дешевого игристого. Нужно было что-то покрепче. Она направилась к основной барной стойке. *** За стойкой, утопая в дымке дорогого табака и приторных ароматов коктейлей, царило свое собственное, лихорадочное напряжение. Борис Грумм, его лицо, и без того напоминающее бульдога, сосущего лимон, исказилось гримасой профессиональной озабоченности. Он наклонился к молодому стажеру, Персивалю Шиппинсу, чьи нервные пальцы никак не могли удержать склянку с радужной жидкостью. — Это «Истинный Голос» от Уизли, стажер… — прошипел Борис, и его шепот тонул в общем гуле. — Для «Кобры»… Три капли – проницательность, острота… — Он многозначительно поднял толстый палец, — но Близнецы предупреждали: передоз – «поток чистого сознания»… неконтролируемый… В этот момент к бару бесшумно подошел Драко Малфой. Его появление было подобно скольжению айсберга по теплой воде — тихое, холодное и несущее скрытую угрозу. Борис, мгновенно переключившись, изобразил на своем лице натужную, почти что подобострастную вежливость. — М-м-молодой Малфой? — засеменил он. — «Кобра»? Новинка. Обостряет ум, язык… предчувствия. Сдержанно-элегантно. Драко даже не взглянул на бармена. Его ледяной, отстраненный взгляд скользнул по бокалу с радужным отливом, который Перси как раз подавал щебечущей даме, и замер. Простой серебристый браслет на запястье Драко лежал неподвижно, безмятежно, словно кусок холодного металла. — Мой ум и так достаточно остер, чтобы видеть этот фарс, — прозвучал его голос, плоский и безжизненный, будто высеченный изо льда. — Мой язык сдерживают не зелья, а цепи. Предчувствия? Я предвижу тошноту. Минеральной воды.Едва Борис успел протянуть ему наполненный стакан, как Драко, не глядя, взял его. Не удостоив бармена ни взглядом, ни словом, он отвернулся и растворился в толпе... *** Тонкс, тем временем, все еще пробивалась к заветной стойке. Ее некогда ядовито-салатовые волосы, не выдержав напряжения и всеобщей фальши, потускнели до цвета уставшей, засохшей грязи. Наконец, упершись руками в полированную столешницу, она хрипло бросила: —Виски. Двойной. Лед. И чтобы быстро. Борис, уже оправившийся от мимолетной встречи с Малфоем, вновь надел маску слащавого гостеприимства. —Мадам Мракоборец! Для наших героев – только лучшее! — воздел он руки, будто благословляя. — Позвольте предложить наш эксклюзивный аперитив «Искра Мистериониса»! Игристое, с нотками лунного камня и… э-э-э… неожиданной откровенности? — Он подмигнул, и его толстые пальцы с неожиданной ловкостью налили из неприметной бутылки без этикетки в бокал шампанского. Зелье имело едва уловимый радужный перелив, полностью терявшийся в сумрачном, искусственном свете люстр. «'Неожиданная откровенность'? Отличный эвфемизм для дешевого пойла, — мысленно фыркнула Тонкс. — Ладно, халява есть халява. Заплатили копейки – выпью их бюджет!» Она привычным движением, как после изматывающей тренировки, опрокинула бокал залпом и тут же скривилась. —На вкус как шампанское, пропущенное через носки домового эльфа… — прохрипела она, с силой ставя бокал на стойку. — Ладно, где следующий «геройский» коктейль? Только… — ее взгляд, острый и цепкий, взгляд мракоборца, выслеживающего контрабандиста зелий, впился в Бориса, — что-то… действительно покрепче. Чтобы не слышать этот пафос. И быстро. Как по зову темных сил, Бориса в этот момент отозвали. Перси, заслышав заветное «покрепче» и увидев авторитетный мундир, ощутил прилив рвения, смешанного с паникой. Его взгляд упал на склянку с «Истинным Голосом». Рука, движимая благим намерением угодить герою, сама собой хлопнула ладонью по дну склянки над почти полным бокалом шампанского, который он как раз готовил для кого-то другого. Половина содержимого — доза, с расчетом на пятнадцать человек! — выплеснулась внутрь. Перси ахнул, осознав ужас происходящего, и в слепой попытке скрыть оплошность, дрожащей рукой долил туда же коньяку. Получившаяся адская смесь заиграла ярким, уже не скрываемым радужным сиянием. —Мадам Мракоборец! Для героев фронта – наш… э-э-э… эксклюзив! — выпалил он, запинаясь и просовывая бокал через стойку. — «Вздох Дракона»! Очень… крепкий! Секретный рецепт! Освежает… ум! — Его подмигивание было похоже на нервный тик. «'Вздох Дракона'? Сомнительно. Больше похоже на плевок гиппогрифа, — мелькнула у Тонкс последняя трезвая мысль. — Но бесплатно – значит, свято.» Она снова выпила залпом. На сей раз гримаса была сильнее, а на языке вдруг запахло озоном и горькой, невысказанной злобой. «На вкус как… электричество и злость. Интересно, 'искра' – это когда язык немеет?» Вернувшийся Борис замер как вкопанный, его взгляд прилип к пустой склянке. Кровь отхлынула от его лица, оставив его землисто-серым. —ИДИОТ! — прошипел он, хватая Перси за локоть с такой силой, что тот взвизгнул. — ЭТО ЖЕ НА ПОЛ-ЗАЛА! —Но она же просила ПОКРЕПЧЕ! — сдавленно оправдывался стажер, беспомощно указывая на спину Тонкс, уже отходившей от бара и даже не подозревающей, что внутри нее запущен часовой механизм самой неудержимой и опасной откровенности. Драко Малфой стоял у массивного мраморного камина в главном зале, и это была самая унизительная из всех его ролей — статуя собственного падения. В огромной топке, по приказу Министерства, не тлело ни единого уголька; холодный, почерневший очаг был зияющей раной, символом угасшей власти его рода. Его черный костюм, безупречно скроенный, сидел на нем с строгостью тюремной робы. На запястье тускло пульсировал алым, словно раздраженный глаз, магический браслет-маяк — унизительный поводок, который он был вынужден носить в стенах собственного дома. Его взгляд, холодный и отстраненный, скользил по знакомым с детства стенам, теперь изувеченным до неузнаваемости. Гирлянды, наброшенные на портреты хмурых предков, казались насмешкой. Золотые фениксы из фольги кричали о дурном вкусе и пошлой победе. Он был заключенным в собственной тюрьме, вынужденным наблюдать, как победители пируют на его руинах. Мой дом, — стучало в висках, и каждая буква в этой мысли была отлита из яда и битого стекла. Мои предки на стенах – немые, беспомощные свидетели этого фарса. Эти… победители… топчут наши ковры, пьют наше же вино, конфискованное и великодушно выданное обратно по каплям для их удовольствия, вешают свои жалкие, купленные трофеи на наши стены. «Домашний арест» в Малфой-Мэнор. Как остроумно. Каждый их идиотский смешок – пытка. Каждый оценивающий, жаждущий скандала взгляд – удар. Его лицо было застывшей ледяной маской высокомерного презрения, но глаза, если бы кто-то осмелился в них заглянуть, выдавали бурлящую бездну ярости, стыда и унижения. Взгляд его непроизвольно уперся в массивную дубовую дверь в Восточное Крыло — ведущую в его детские апартаменты. Теперь она была опечатана толстым крестом пергамента с министерской печатью. Еще одна запретная зона. Еще одно напоминание. Пальцы его левой руки, скрытые от посторонних глаз телом, лежали на холодной каминной полке. Почти незаметным, отработанным с детства движением он провел подушечкой пальца по резной чешуе маленького дракона, украшавшего торец полки. Где-то внутри стены, в потаенном механизме, знакомый штифт дрогнул и замер. Тайный рычаг. Детский путь к побегу, который теперь вел в никуда. Этот жест был бессознательным, успокаивающим ритуалом, напоминанием, что не все еще можно отнять. Что в этих стенах еще остались секреты, недоступные этим победителям с их арестами и печатями. Импровизированная сцена, воздвигнутая прямо поверх фамильного герба Малфоев, будто насмехаясь над самим понятием рода и наследия, вдруг привлекла всеобщее внимание. На нее, сияя самодовольством, взошел Златопуст Локонс в золотом камзоле, столь безвкусном, что он напоминал пижаму богатого скваба. Рядом с ним топырился Элдридж Пиллсбери, своим розовым, раздутым от важности лицом поразительно напоминающий хомяка, забравшегося в мантию судьи. Но главным действующим лицом оказался не он, а абсурдная медаль в руках Локонса. Массивный позолоченный сурок — символ «непрерывности» — сидел на груде стилизованных пергаментов, олицетворяющих канцелярскую волокиту, и с тупым упорством сжимал в лапках гигантскую канцелярскую скрепку, призванную означать «скрепляющую роль». Локонс поднес к губам рупор-лилию, и его голос, слащавый и патетичный, разлился по залу: —Друзья! Сегодня мы чествуем ИСТИННОГО ГЕРОЯ ТЫЛА! — он сделал паузу, давая публике проникнуться значимостью момента. — Посмотрите, как сияет звезда ИСТИННОГО СТРАЖА ПОРЯДКА В САМЫЙ МРАЧНЫЙ ЧАС! Чей НЕУКЛОННЫЙ ТРУД в святая святых – офиса №7, подвал, этаж Минус Три – СОХРАНИЛ СТЕРЖЕНЬ НАШЕЙ АДМИНИСТРАЦИИ! Тонкс замерла, бокал застыл в ее руке. Ее сознание, уже затуманенное выпитым зельем, отказывалось верить в услышанное. — За героизм… — продолжал Локонс, и слово повисло в воздухе кощунственной шуткой, — …и за НЕУТОМИМОЕ БДЕНИЕ над СВЯЩЕННЫМИ СКРЕПКАМИ АРХИВА, Отдел 7-Гамма, в час испытаний… в условиях тотального дефицита чернил… он стал символом скромности, трудолюбия и… э-э… неприметной важности! И сегодня ему по праву вручается «ОРДЕН ЗОЛОТОГО СУРКА НЕПРЕРЫВНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ»! Локонс с важным видом возложил нелепую медаль на шею Пиллсбери. Тот надул щеки, пытаясь придать себе значимости, но медаль лишь нелепо болталась на его пиджаке, звеня при каждом движении. Зал взорвался громовыми, идиотскими аплодисментами. Кто-то из задних рядов, уже изрядно подвыпивший, прокричал: «Браво, Элдридж! Ты – наш сурок!» И в этот момент в голове у Тонкс что-то взорвалось. Тот самый «Истинный Голос», выпитый в лошадиной дозе, смешался с яростью, кипевшей в ее крови, и прорвал плотину сдержанности. Сурок?! — пронеслось в ее сознании, и мысль была остра, как сталь, и горька, как пепел. СКРЕПКА?! Неувядающая РУТИНА?! ОНИ ДАЛИ ЕМУ ОРДЕН ЗА ТО, ЧТО ОН СИДЕЛ НА ЖОПЕ В ПОДВАЛЕ?! ПОКА ЛЮДИ УМИРАЛИ?! ПОКА ГАРРИ… ПОКА Я… ПОКА ВСЕ МЫ… Ее взгляд метнулся по залу, по этим сытым, самодовольным лицам, аплодирующим посредственности, празднующим свою никчемную победу. ЭТА ТОЛПА ПРИХВОСТНЕЙ… ЭТОТ ЦИРК ТРУПОЕДОВ… ДА ВЫ НЕ СЛИВКИ ОБЩЕСТВА, ВЫ ЕГО ПЛЕСЕНЬ! ВАМ МЕСТО НА ПОМОЙКЕ ИСТОРИИ, А НЕ В ЭТОМ ЗАЛЕ!!! Мысленный крик был таким яростным, что ей показалось, будто он вот-вот сорвется с губ и прокатится по залу, сметая всю эту бутафорию, все эти фальшивые улыбки и позолоченных сурков. Гнев пылал в ней, безудержный и чистый, подпитываемый зельем и праведным презрением.--- Молния, рожденная не на небе, а в колбе зельевара, ударила по залу. Но это была не электрическая дуга, а человеческая. Нимфадора Тонкс взорвалась из толщи толпы, как снаряд, сметая на своем пути ошеломленных дам с перьями и напудренными париками. Ее волосы, подчиняясь буре внутри, вспыхнули ослепительно-белым пламенем — цвет уже не имел значения, это было просто видимое воплощение ее ярости. Глаза пылали двумя угольками в бледном, искаженном гримасой гнева лице. — «ГЕРОЙ ТЫЛА?!» — ее голос, низкий и хриплый, прорезал зал, как нож. Палец, острый как клинок, был направлен прямо в Пиллсбери. — «ЭТОТ БЛЯ-СТЯЩИЙ ШАРИК, КОТОРЫЙ ТРЯССЯ В ПОДВАЛЕ, ПОКА НАСТОЯЩИЕ ЛЮДИ КРОВЬЮ ПРОПИСЫВАЛИ ИМЯ ГЕРОЯ НА СТЕНАХ ПОДЗЕМЕЛИЙ?! ВЫ ВЕШАЕТЕ НА НЕГО ОРДЕН ЗА ТО, ЧТО ОН НЕ ОБОССАЛСЯ ОТ СТРАХА?!» Она развернулась ко всему залу, и ее голос превратился в бич, который должен был содрать позолоту с гнилой древесины их «идеалов». — «А ВЫ?! — она метнула взгляд, полный презрения, по замершим фигурам. — АПЛОДИРУЕТЕ ЭТОЙ ПУСТЫШКЕ?! ВАШИ НАГРАДЫ — ПЛЕСЕНЬ НА КОТЛЕ ВЛАСТИ! ВАШИ ПИРЫ — ПЛЯСКА ВАМПИРОВ НА МОГИЛАХ! ВЫ ВСЕ — ТРУПОЕДЫ В ЛОХМОТЬЯХ ЧУЖОЙ СЛАВЫ!» Наступила мертвая тишина. Густая, давящая, как свинец. Казалось, даже воздух перестал двигаться. — «ВАШЕ МЕСТО — В КАНАВЕ! — ее крик сорвался в оглушительной тишине, каждое слово — плевок в лицо. — ГДЕ ВЫ БЫЛИ, ЕСЛИ БЫ НЕ ТЕ, КОГО ВЫ ТЕПЕРЬ ТОПЧЕТЕ? ЛИЗАЛИ БЫ ЖОПЫ НОВЫХ ХОЗЯЕВАМ, КАК ЛИЖЕТЕ ИХ СЕЙЧАС! ВАШИ ОРДЕНА — ЭТО ПРОСТО БЛЕСТКИ НА ВАШЕМ РАБСКОМ ОШЕЙНИКЕ!..» Зал застыл в ступоре. Элдридж Пиллсбери побледнел, как полотно, его раздутое от важности лицо обвисло. Он судорожно, крадучись, попытался спрятать нелепый орден, запихнув его под ленту на пиджаке, словно это была краденая вещь. Златопуст Локонс стоял с открытым ртом, словно рыба, выброшенная на лед, не в силах издать ни звука. Среди толпы зашевелились авроры, но они продвигались медленно, почти нехотя — даже они были парализованы шоком от этой немыслимой дерзости. Чей-то дрогнувший палец выпустил хрустальный бокал. Он разбился о мраморный пол, и его звон, чистый и ледяной, прокатился по залу, прозвучав как единственная, насмешливая аплодисментная дробь. И тогда тишина взорвалась. Возмущение, ярость, ужас — все смешалось в одном громовом крике. —Циничка! — пронеслось с одного конца. —Арестовать ее! — раздалось с другого. —Как она смеет?! Но никто не бросался вперед. Все ждали, кто первым решится подставить грудь под этот ураган. Авроры, наконец опомнившись, начали активнее расталкивать толпу, но та, густая и возбужденная, сама мешала им пройти. На несколько мгновений Тонкс в центре зала оставалась одинокой, пылающей фигурой, вокруг которой бушевало море шока и бессильной злобы.--- Драко Малфой замер у камина, и его ледяная маска в одно мгновение треснула. В глазах, обычно холодных и пустых, вспыхнула дикая, почти животная смесь эмоций. Мгновенное, инстинктивное «ДА!» — торжество от того, что кто-то посмел сказать это вслух. Страх — за свой и без того шаткий статус, за этот дом, который вот-вот могли превратить в руины вместе с его последней обитательницей. Ярость — за оскверненный зал, за предков на стенах, вынужденных быть свидетелями этого позора. И жуткое, неконтролируемое восхищение: ОНА ПОСМЕЛА! ЗДЕСЬ! ПРЯМО ИМ В ЛИЦО! Сожжет себя! И дом дотла! — пронеслось в голове. — Но… Боги, она их растоптала словами! Этот жалкий Пиллсбери, прячущий орден сурка… Эта толпа гиен… Но… Черт возьми, она права. Она единственная… живая. Мысль была отравлена ядом его положения, осколками стекла от разбитой жизни, но в ней был и шок — чистый и отрезвляющий. Инстинкт хозяина, сметенный адреналином, сработал быстрее разума. Он метнулся как тень, используя каждую складку гобеленов, каждый выступ колонны. Его пальцы сжали предплечье Тонкс — не чтобы увести, а чтобы заткнуть источник неминуемой катастрофы. — Сюда, безумная! — прошипел он, таща ее не к парадному выходу, навстречу аврорам, а вглубь зала, к знакомому гобелену «Усмирение Драконьей Чванливости». Горькая ирония названия сверкнула в сознании. Он нажал на резную чешую у основания драконьей лапы. С тихим скрипом панель отъехала, открывая узкую, пыльную лестницу, ведущую вниз, в темноту. Он грубо втолкнул орущую Тонкс в черный провал и нырнул сам. Панель захлопнулась. *** Их окружала полная, давящая тишина, нарушаемая лишь собственным тяжелым дыханием. Сверху, приглушенно, словно из другого мира, доносился слащавый вальс. Как будто ничего не случилось. Драко отшвырнул ее руку и отступил в тень, его силуэт вырисовывался в полумраке. Тонкс, спотыкаясь, опустилась на каменную ступеньку. Пламя в ее волосах погасло, сменившись грязно-серым, пепельным цветом — цветом стыда и опустошения. Она дышала тяжело, как загнанный зверь. — Доволен, Малфой? — ее голос был хриплым, она не смотрела на него, уставившись в пыльный пол и потирая синяк на руке от его железной хватки. — Получил своё? Видел, как «полукровка» осрамилась перед твоим благородным обществом? Можешь добавить это в коллекцию — «сумасшедшая фурия, пойманная на живца»? Драко ответил не сразу. Его голос прозвучал тихо, но каждое слово било с такой точностью, что было больнее любого заклинания. — Осрамилась? Ты?.. — он горько усмехнулся, и звук был сухим, как треск льда. — Они сами превратили этот зал в клоповник. Эти ордена — блестки на трупных червях. А ты… ты была единственной, кто осмелился плюнуть им в лицо. Даже если это был яд. Даже если это — самоубийство. Слова ударили ее, как оплеуха. Она вздрогнула, подняла на него широкие, шокированные глаза. Он не насмехался. Не торжествовал. Он… согласен? Это было хуже любой насмешки. Невыносимее любого презрения. Ее собственная ярость, такая чистая и праведная, вдруг оказалась отраженной в этом — в нем. — Заткнись! — она вскочила, оттолкнулась от холодной стены, будто ее ошпарили. — Ты — часть этой системы! Ты дышишь этим ядом! Не смей… не смей говорить, будто я была права! И прежде чем он успел что-то ответить, она бросилась вниз по лестнице, спотыкаясь на ступенях, почти слепая от новой, еще более страшной ярости и навернувшихся предательских слез.--- Драко остался стоять в полной темноте, один. Тусклый красный свет браслета-маяка отбрасывал зловещие, прыгающие тени на стены узкого прохода, будто отсчитывая ритм его унижения. Из-за потайной двери, словно сквозь толщу воды, доносилась музыка — вальс возобновился, слащавый и безмятежный, как будто чудовищного скандала и не было вовсе. Мир наверху проглотил вспышку правды и переварил ее за несколько тактов. Он разжал ладонь и посмотрел на сбитые костяшки пальцев. На них проступала темная ссадина, запекшаяся кровь — то ли от ее отчаянной хватки, то ли от того, что он сам, не помня себя, ударил кулаком о холодный камень стены. Физическая боль была единственным, что казалось сейчас реальным и заслуженным. Живая… — пронеслось в голове, и это слово жгло изнутри. И единственная, кто видит эту гниль… так же ясно, как я. Но она ненавидит меня… и права. Мысль была горькой, как яд, и острой, как стекло. Но в ней уже не было прежней цельности, прежнего слепого высокомерия. В его глазах, привыкших к ледяному презрению, теперь читалось нечто большее, чем ярость. Понимание. Жуткое, разъедающее душу понимание того, что настоящий враг — не тот, кого он привык ненавидеть все эти годы. Не те, кто сражался против его семьи. А те, кто теперь пировал в его доме, раздавая друг другу ордена за трусость и приспособленчество. Он был заперт в темноте, а снаружи звучала музыка его поражения. И в этой темноте, под аккомпанемент фальшивого вальса, в нем медленно, неумолимо росла первая трещина. Глава 2 Осколки Фарса и Шепот Стадности Ночь была холодной и мокрой. Тонкс, отойдя далеко от ослепительного сияния Особняка Малфоев, шагала по пустынному парку. Ее фигура, ссутулившаяся под тяжестью мыслей, была резким силуэтом на фоне размытого дождем мрака. Вода назойливо стучала по листьям, а ее сапоги с каждым шагом предательски хлюпали, нарушая гнетущую тишину. Волосы, утратившие былую живость, свисали мокрыми, мертвенно-белыми прядями. Мундир промок насквозь, но физический холод был ничто по сравнению с ледяным ожогом внутри. Прочь, — стонало у нее в голове. Прочь от их фальшивых улыбок, от этой позолоченной гнили… От его… ледяного понимания, которое режет больнее любой насмешки. Внутренний голос звучал надрывно и безнадежно. Зачем? Зачем он тащил меня в эту дыру? Чтобы продемонстрировать, что даже в тюрьме его рода существуют потаенные ходы, навсегда недоступные для такой, как я? Или… Мысль оборвалась, упересь в глухую стену. Неважно. Все они – всего лишь звенья одной цепи. А я… сорвавшаяся с нее. Почти не осознавая своих движений, она ускорила шаг, перешла на бег, пытаясь убежать от призраков только что покинутого бала. *** Тем временем в бальном зале особняка царил шумный, фальшивый рай. Музыка где-то фальшивила, но Драко Малфой, застывший у камина статуей изо льда и отстраненности, казалось, был ее единственным слушателем. Тускло-красный браслет на его запястье пульсировал едва заметным светом. Он уже не анализировал окружающую ложь — он физически ощущал чужое присутствие как болезненное осквернение самого себя. Воздух был густой и спертый, смесь дорогих духов, человеческого пота, перегара и древней пыли, поднятой с фамильных гобеленов. Звуки резали слух: скрежет ножки стула по его идеальному паркету, слишком громкий, истеричный смех, вскрикивания. Его взгляд, острый и холодный, выхватывал мельчайшие детали кошмара: чей-то чужой, с кривым пальцем, палец тыкал в портрет прабабки Урсулы, и незнакомый голос обсуждал ее «старомодную тиару». На шторе из дорогого генуэзского бархата расплывалось жирное пятно от упавшей закуски. Повсюду слышались обрывки идиотских, сатирических даже в своем незнании, «новостей». У искусственного фонтана кучка гостей взахлеб обсуждала: «Слыхали? Любимая трещотка директора Отдела Магических Игрушек — та, что в форме гиппогрифа — чихнула во время приема у Грейндж! Весь отдел в панике! Говорят, это дурной знак для рынка волшебных хлопушек!» У бара другие «знатоки» вещали: «А я читал! Портрет Айседоры Гипершульц в Академии жаловался, что третья дворняжка младшего замминистра понуро глянула на него! Скандал! «Пророк» пишет: «Не уважение к истории или намёк на грядущую отставку?» Эксперты гадают!» А совсем рядом, почти касаясь его локтем, трещала третья группа: «О, а новость про сад Снейпа? Его редчайшая ядовитая Соплюха Плакучая расцвела на день раньше графика! В «Пророке» целый разворот: «Нарушение природных циклов или знак изменения магических течений?» Букмекеры принимают ставки!» Это не были мысли — это было чистое, животное чувство, физическое отвращение и ярость, сжимавшие его горло. Тараканы. В моем доме. Жуют мою еду. Топчут мои ковры. Блеют о трещотках, дворняжках и соплюхах. Их жалкая ложь стала просто назойливым фоном. Их физическое присутствие было настоящей пыткой. Каждое прикосновение к его стене, каждый вздох, отравлявший его воздух… Его пальцы, будто сами по себе, впились в резную фигуру дракона на мраморной полке камина, ища опоры. Уйти. Сжечь все дотла. Но взгляд невольно скользнул на багровый браслет. Клетка… Внезапный хриплый кашель подвыпившего гостя прокатился по залу, такого силы, что с легким звоном задрожали подвески на огромной люстре. Драко едва заметно, но содрогнулся. *** Грохот захлопнувшейся двери отозвался в убогой съемной квартире, окончательно отсекая ее от внешнего мира. Тишину взрезал резкий скрежет молнии, шуршание грубой ткани и тяжелое, прерывистое дыхание. Дрожащие пальцы Тонкс с трудом справлялись с застежками, пряжками и крючками мундира. Каждое движение давалось с мучительным усилием, будто она сдирала с себя кожу. Последний ремень со звоном упал на пол. Мундир, сброшенный на грязные половицы, лежал как брошенный панцирь. Теперь она стояла посреди комнаты в простой хлопковой майке и потертых штанах, и вся ее уязвимость была как на ладони. На предплечье цвел свежий синяк — след чужого захвата. Рядом с ним старые шрамы вели немой рассказ о прошлых битвах: один — тонкий и зловещий, явно оставленный темной магией, другой — грубая, когтистая царапина от тролля. Плечи ее резко опустились, кожа отлила мертвенной бледностью, а глубокие тени под глазами казались фиолетовыми пятнами. Она внезапно стала маленькой и хрупкой, но в сжатых в белые кулаки пальцах и напряженной, упрямой линии рта все еще тлела ярость. Она прошла в ванную, не включая свет, и встала под ледяной душ. За матовым стеклом в темноте угадывался лишь силуэт: сжавшаяся фигура, руки крепко обхватившие себя в тщетной попытке согреться, создать новую броню. Вода хлестала по спине, стекала по темно-серным, слипшимся от пота волосам. Она не мылась — она замирала, пытаясь выдержать ледяной поток, заглушить внутренний пожар. Смыть. Смыть их руки! Их взгляды! Его… холодное прикосновение… которое обожгло грязью… — стучало в висках. Вода леденила кожу, но внутри все горело. Осрамилась? Да! Орала как базарная торговка! Надо было… промолчать? Улыбаться сурку? Молча пить их коктейли со странным привкусом?! Черт возьми… Но я была права. Каждое слово. Они – трупоеды в золотых ошейниках… Тараканы… все тараканы… А я… полезла в их грязь… Зачем?.. Чтобы он… этот змееныш… видел… как я… Глупая… Глупая Тонкс… Подавленный соп и сдавленное дыхание, граничащее с рыданием, тонули в шипении ледяной воды. Но молчать? Нет. Не могу. Не… не хочу. Они все врут. Система лжет. Даже он… лжет себе. А я… я сказала Правду. В лицо лжи. Слезы, горячие и соленые, смешивались с безразличной водой душа. Она выключила воду. Сильная, привыкшая к боли мракоборец вдруг пошатнулась и прислонилась лбом к холодной кафельной плитке, вся дрожа. Она вышла, промокла лицо и волосы старым жестким полотенцем — движения ее были не вытирающие, а стирающие, сдирающие с кожи невидимую грязь. Натянула огромный, растянутый свитер, сползающий с плеча. Она не легла на кровать, а упала на нее, заваленную подушками, уткнувшись лицом в одну из них. Вторую она обхватила руками и ногами, свернувшись в позу ежа или ребенка, ищущего защиты. Рядом валялась пустая бутылка из-под виски. Слишком громко… Глупо… Они уничтожат меня за это… — пронеслось в голове. Но… это единственное, что было настоящим. Правда. Даже если… даже если это приговор. Одна… против стаи… Слезы безмолвно пропитывали ткань подушки. Она сжала ее еще крепче, подтянув колени к самой груди, пытаясь стать еще меньше, спрятаться от всего мира в складках старого свитера. *** Закат лизал кровавым светом руины былого тщеславия. Особняк представлял собой печальное зрелище: перевернутая мебель, объедки на полу, засохшие лужи, в которых причудливо отражалось багровое небо. Среди этого хаоса валялись немые свидетели бесполезной роскоши: треснувший «Самовар Вечной Теплоты», драгоценный, но порванный плащ из шкуры стелс-мангуста и разбитая хрустальная туфелька, уже не отличить — магическая ли она или просто гламурный каприз. В эпицентре этого «апокалипсиса гламура» устало двигались бармены, Борис и Перси. Борис, хмурый, с лицом, высеченным из гранита, протирал стойку тряпкой, будто пытался стереть с нее саму память о прошедшей ночи. Перси нервно подметал осколки разбитой вазы и «кристалла просветления», вздрагивая от каждого звона. — Пол-зала, Перси! — хрипло прорычал Борис, швыряя в таз грязный бокал. — «Поток Чистого Позора»! До сих пор воняет искренностью и глупостью. Перси вздрогнул. — Она же просила покрепче! А этот «Вздох Дракона»… Борис цинично махнул рукой в сторону бутылки с голубоватым, мерцающим зельем. — А теперь вот это… «Лууунная Слеза»… — он с издевкой растянул звук «у», пародируя завсегдатаев. — На вкус — будто русалку заставили чистить туалеты Косого Переулка и собрали её слезы. Абсолютно несочетаемая дрянь! Грубо сварена, как будто гоблин топором ингредиенты рубил! И заказывают её… — Он внезапно замолкает. Его лицо преображается: на нем вспыхивает идеально вежливая, но абсолютно пустая улыбка. Он поднимает указательный палец вверх с преувеличенно изящным жестом. — …вот так: «Мне Лууунную Слезууу, пожалуйста. С лимоном». И улыбка. Всегда эта дурацкая улыбка. Как по учебнику «Как быть приятным идиотом». Его собственная гримаса тут же возвращается, еще более мрачная. И словно по зову его сарказма, к стойке приблизилась первая жертва — элегантная дама, на лице которой читалась смертельная усталость, но осанка была безупречной. — Мне Лууунную Слезууу, пожалуйста. С лимоном, — ее голос был чуть выше обычного, неестественно вежливым, с той самой нарочито растянутой «у». И ровно на последнем слове ее рука совершила тот самый изящный жест указательным пальцем, а губы расплылись в широкой, пустой улыбке, которая не добралась до усталых глаз. — Сейчас, мадам, — мгновенно натянув профессиональную маску, ответил Борис и потянулся к бутылке. Перси, пока дама ждала, пригнулся к стойке, глаза его были круглыми от изумления. — Боже… Вы видели? Палец… Улыбка… Слово в слово! — он подавил нервный смешок, но в его взгляде было одно недоумение. — Видел, — тихо, сквозь зубы, процедил Борис, наливая зелье. — Цирк какой-то. Может, новый тренд глупости? Вскоре подошел второй актер этого странного спектакля — молодой чиновник с озабоченным и нахмуренным лицом. Казалось, он вот-вот взорвется от накопившегося раздражения. Но едва он открыл рот, его черты мгновенно разгладились, превратившись в ту самую слащавую маску. Голос стал искусственно-мелодичным. — Мне Лууунную Слезууу, пожалуйста. С лимоном. И палец взметнулся вверх в уже знакомом жесте. — С лимоном? Интересный выбор… — вежливо, но с едва уловимой язвительной ноткой произнес Борис. Чиновник застыл с застывшей улыбкой. Перси придвинулся к Борису вплотную, его шепот стал срываться от нарастающей тревоги. — Он же выглядел хмурым! А потом… бац! Улыбка! Жест! Точно как та дама! Неужели… они подслушали Вашу пародию и решили… пошутить? Специально копируют? Борис бросил быстрый взгляд на чиновника. — Шутка? Слишком уж… одинаково. Как будто… — Он не договорил. Его лицо стало задумчивым и настороженным. И тогда пришел третий. Тот, кто должен был развеять все сомнения и превратить их в ледяной ужас. К стойке приблизился пожилой маг, известный на весь город своей угрюмостью, сварливостью и полным отсутствием чувства юмора. Его лицо было мрачным скалистым утесом, брови грозно нахмурены. Он открыл рот, чтобы изрычь что-то привычно-брюзгливое… и случилось нечто. Его лицо вдруг исказилось. Мышцы, неподвластные воле, натянулись в ту самую неестественно-вежливую, пустую улыбку. Голос, всегда звучавший как скрежет камня, стал неузнаваемо слащавым и тягучим. — Мне… э-э… Лууунную Слезууу. С лимоном. Его рука, будто одержимая судорогой, дернулась вверх, повторяя тот самый проклятый жест указательным пальцем. И в его глазах, на миг, мелькнула настоящая, животная паника, тут же задавленная наступающей пустотой. Раздался звон — Перси уронил щетку. Он замер, смотря на мага, потом на Бориса, снова на мага. Его лицо вытянулось в маске полного, абсолютного недоумения, быстро перетекающего в тихий ужас. «Он?.. Но он же никогда!..» Борис остолбенел. Профессиональная маска треснула и осыпалась. В его глазах читался не страх, а глубочайшее, физическое отвращение и нарастающее предчувствие чего-то чудовищно неправильного. Он медленно, почти механически, стал выжимать в бокал лимон. Его сильная рука едва заметно дрожала. — …Видел? — прошипел он сквозь стиснутые зубы, не глядя на Перси. Тот ответил едва слышно, задыхаясь: — Улыбка… жест… он… он же ненавидит улыбаться… Что… что это? Голос Бориса стал низким, ровным, но в нем гудело тяжелое понимание. — Делай вид, что нет. Налей. Отдай. И… исчезни в подсобку. Сейчас. Не смотри. Не слушай. Это… — он поставил бокал перед магом, все еще застывшим в жутковатой гримасе веселья, — …пахнет чем-то большим, чем наш коктейль обличительного позора. Чем-то… системным. Убирайся. Быстро. Перси не заставил себя ждать дважды. Он шмыгнул в подсобку, как ошпаренный кот. Борис молча принял плату от мага. Тот развернулся и ушел, и по его спине было видно, как улыбка медленно сползает с его лица, сменяясь привычной хмуростью и легким, непонимающим недоумением — будто он только что очнулся после странного сна. Борис поставил три пустых бокала рядом на стойку. Три следа. Три оттиска одной и той же жутковатой, абсолютно идентичной фальши. Он поднял взгляд на пустую, разрушенную залу, утопающую в багровом свете умирающего дня. Его собственное лицо было усталым, но в глазах не было паники — лишь тяжелое, похоронное понимание. Он снова взял тряпку и начал медленно, утомленно вытирать стойку. Хаос вчерашней вечеринки, весь этот развал и блеск, вдруг померк. Его затмил новый, тихий и всепроникающий хаос одинаковых улыбок и отточенных жестов. Воздух в особняке был густым и спертым от фальши, пропитанным зловещим предчувствием чего-то, что выходило далеко за стены этого проклятого места. *** Тишина в квартире Нимфадоры была густой и тяжёлой, как саван. Её нарушали лишь два звука: мерное тиканье дешёвых часов и ровное, глубокое дыхание Тонкс, спавшей на диване. Она сжалась калачиком, словно еж, пытаясь найти защиту в подушке, в которую уткнулось её лицо. Из-под одеяла свисала расслабленная рука с чуть разжатыми пальцами — жест полнейшей, беспомощной усталости. На полу, как свидетельство минувшего хаоса, валялся её мундир, пустая бутылка и боевой нож в простых потёртых ножнах. *** Драко не было у окна. Он стоял на коленях посреди огромной, пустой гостиной, сжимая в белых от напряжения костяшках щётку и тряпку. С немой, бешеной яростью он тер одно и то же место на дорогом паркете — тёмно-багровое пятно, осквернившее безупречную древесину. Вдруг железо щётки со скрежетом наткнулось на что-то твёрдое. Он провёл пальцами по шероховатому дереву и нашел его — осколок хрустального бокала, вонзившийся в пол, как обломок снаряда. Не чувствуя острой боли и пореза, он выдрал осколок пальцами и поднёс к глазам. Кристалл был идеально чист, лишь на его грани дрожала единственная капля чужого, тёмного вина. Драко сжал осколок в кулаке, и тогда по его пальцам потекла алая струйка. Его кровь смешалась с вином, каплями падая на паркет. Он медленно поднялся, охваченный внезапным порывом. Его взгляд скользнул по пустому, осквернённому залу, по следам грязных сапог и пролитого вина. Браслет на его запястье пылал яростно-алым светом. Но в его глазах не было ни сомнений, ни рефлексии — лишь чистая, первобытная ненависть. Ко всему этому. Ко всем им. В абсолютной тишине лишь одно было видно крупно: его окровавленный кулак, сжимающий осколок хрусталя, готовый вонзить его в мир. И на заднем плане, на полированной стойке бара, как насмешка, стояли три, идеально чистых бокала «Лунной Слезы». Глава 3 Канцелярский нож и шёпот из стали В Министерстве Магии царила странная атмосфера. После недавнего корпоратива, где Нимфадора Тонкс, под воздействием зелья откровенности, выложила всю горькую правду о каждом высокопоставленном чиновнике, воздух был пропитан не столько паранойей, сколько едкими шутками и взаимными подтруниваниями. Карьеры не рухнули — все были слишком замешаны в общем лицемерии. Но гордость многих была изрядно уязвлена. В этой атмосфере лёгкого смущения и работала Мари Пламбер. Тихая, незаметная девушка с мышиными волосами, убранными в тугой пучок. Её существование было настолько фоновым, что коллеги, даже отпуская шуточки друг над другом, всё равно иногда забывали с ней поздороваться. Её рабочий стол находился в каморке, которую в шутку называли «архивом». На самом деле это была комната, куда свозили хлам из конфискатов, который был слишком малозначителен для серьёзного изучения. Именно здесь, через несколько дней после того злополучного корпоратива, и произошло это. В дверь постучали. На пороге стоял Элдридж Пиллсбери — чиновник среднего звена, недавно получивший орден Золотого Сурка «за героический труд в тылу». После выступления Тонкс, где она назвала его «идеальным воплощением серой посредственности, чья единственная заслуга — умение вовремя подписать бумажку», он выглядел не столько несчастным, сколько глубоко оскорблённым в своей бюрократической гордости. Его торжественный момент был испорчен. — Мисс Пламбер? — он нервно поправил очки. — Возникла небольшая… оплошность в нумерации. Я, кажется, перепутал папки при отправке в архив. Папку №734/СИ (дело «Лестрейндж, том XII») положил в тележку с документами для оцифровки, а не в ту, что для длительного хранения. Не могли бы вы помочь? Мне бы просто поменять их местами. Очень не хочется портить отчётность. Он был фанатом порядка, а не содержимого папок. Мари, по своей доброте душевной, кивнула и помогла ему найти нужные тележки. Пиллсбери, с облегчением выдохнув, извлёк папку №734/СИ из одной тележки и аккуратно положил её в другую, предназначенную для глубокого архива. — Вот! Спасибо вам огромное! — он просиял, вытирая лоб платком. — Теперь всё на своих местах. Порядок превыше всего! Он удалился, довольный тем, что исправил крошечный дисбаланс в мироздании бюрократии. Он так и не узнал, что когда он по ошибке перекладывал эту самую папку, из её выпал небольшой, но увесистый предмет который был в опечатанном конверте с грифом «Вещественное доказательство №5». Конверт, не рассчитанный на хранение сверхострых магических артефактов, оказался разрезан изнутри. Длинный, изящный кинжал с рукоятью в виде серебряной змеи выскользнул из него и закатился на дно тележки, затерявшись среди других бумаг. Мари, разбирая позже эту тележку, обнаружила его на самом дне. «Идеально»,— подумала она, рассматривая клинок. Глаза змеи-рукояти, крошечные рубины, смотрели на неё с холодной безжалостностью. — «Им можно вскрывать конверты и придерживать бумаги. Куда лучше моего старого». Она совершенно не почувствовала исходящего от клинка лёгкого, едва уловимого вибрационного гула. Она просто положила его в ящик своего стола, рядом с запасными перьями и чайными пакетиками. Первые несколько дней ничего не происходило. Лишь иногда, работая допоздна в полной тишине, Мари слышала лёгкий, похожий на шум в ушах, шелест. Она списывала это на усталость. А потом кинжал поранил её. Она неловко потянулась за ластиком и задела запястьем лезвие. Капля алой крови выступила на коже и тут же впиталась в холодную сталь, исчезла без следа. В ту же ночь ей приснился сон. Она стояла в огромном, тёмном зале, а перед ней была женщина — высокая, с безумными глазами и губами, изогнутыми в презрительной усмешке. Она что-то кричала, но Мари слышала лишь оглушительный рёв. А потом во сне она сама подняла тот самый кинжал и… Мари проснулась в холодном поту. В голове гудело. Следующим утром, разнося корреспонденцию, она случайно задела чашку с чаем на столе миссис Элары из отдела кадров. Та взвизгнула и принялась вытирать лужу. «Пламбер! — фыркнула она. — Вы всегда были неловкой, но это уже слишком!» Обычно Мари сжалась бы в комочек, извинилась бы тысячу раз и убежала. Но вместо этого из её губ вырвался низкий, хриплый, абсолютно не её голос: — Заткнись, дрянная девчонка, пока я не вырвала твой никчёмный язык. Мари тут же схватилась за рот. Глаза её стали размером с софрины. Миссис Элара отшатнулась, онемев от шока. — Что… что ты сказала? — прошептала она. — Я… я не знаю… — запинаясь, прошепелявила Мари. — Это не я… простите… Она бросилась прочь, оставив ошарашенную сотрудницу. В уборной, дрожащими руками умываясь холодной водой, она смотрела на своё бледное отражение. «Что это было?» — подумала она в панике. И тут же в её собственной голове прозвучал чужой, шипящий, полный невыразимого презрения голос: — Это была правда, ничтожество. Эта мокрица недостойна чистить мои башмаки. А ты… Ты что за жалкая тварь, в которой я оказалась заточена? Мари замерла, не в силах пошевелиться. Это был не сон. Это было здесь. Внутри. — Кто… кто вы? — еле выдохнула она, глядя на своё испуганное отражение. В зеркале её губы сами собой изогнулись в жестокую, надменную улыбку, которую она никогда бы не смогла сделать самостоятельно. Глаза, всегда потухшие и испуганные, вспыхнули диким, безумным огнём. — Я — Буря, я — Кошмар, я — Сама Смерть для таких насекомых, как ты, — прошипел голос, и Мари почувствовала, как её собственный голосовой аппарат вибрирует против её воли. — Я — Беллатриса Лестрейндж. И ты, моя милая, теперь мой новый… дом. И мы проведём тут генеральную уборку. Глава 4 Осколки Прошлого в Пыльной Лавке Магазинчик «Забытые Дары Кобольдов» притаился в самом глухом тупике Косого переулка. Узкое пространство было битком набито хламом, громоздившимся до самого потолка. Воздух стоял густой, пропитанный пылью, паутиной, ароматом старого дерева, высохших чернил и едва уловимым смрадом медленной магической порчи. Гнувшиеся под тяжестью груза полки ломились от кривых подсвечников, треснувших хрустальных шаров, потрепанных фолиантов с нечитаемыми тиснениями и груд портретов, с которых следили выцветшие недобрые глаза. Хозяина видно не было, лишь его негромкое покашливание доносилось из глубины за стойкой. Тонкс осторожно пробиралась между стеллажами, чувствуя себя слоном в посудной лавке. Плечо задело ветхий гобелен, и с него тяжелой снежной тучей опала пыль. Она искала… ничего конкретного. Лишь убежища. От колючих взглядов, от приглушенного шепота за спиной, от собственного стыда, что жёг её щеки жарче любого заклинания. Даже её волосы, сегодня грязно-серые, цвета холодного пепла, свисали безжизненными прядями. Она взяла в руки небольшое, искореженное серебряное зеркальце. В его потускневшей поверхности ее отражение было бледным, изможденным призраком. Идеально, – с горечью подумала она. И в этот момент в зеркальце, за ее спиной, отразилось другое лицо. Холодное, бледное, отточенное. Драко Малфой. Она вздрогнула, словно получила удар током. Зеркальце выскользнуло из пальцев, но не разбилось, а мягко приземлилось на груду старых кружев, будто и оно не хотело лишнего шума. Она резко обернулась, сердце бешено колотясь. Он стоял в проходе, загородив выход. В его темном дорожном плаще он казался еще выше и уже. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по ее лицу, по ее простой, поношенной одежде, и в них мелькнуло что-то неуловимое – не презрение, а… любопытство хищника, нашедшего раненую дичь. «Преследуешь?» – ее голос прозвучал хрипло и неожиданно громко в гробовой тишине лавки. Она сжала кулаки, готовая к драке, к побегу, к чему угодно. «Пришел насладиться зрелищем? Посмотреть, как «сумасшедшая фурия» прячется по пыльным углам? Или твой отец приказал выследить меня для… чего? Расплаты?» Он не ответил сразу. Его взгляд медленно скользнул по полкам, по этому мусору былого величия его мира. «Мой отец, – произнес он наконец, и его голос был тихим, ровным, без привычной язвительности, – в данный момент обсуждает с крысами дизайн своей новой камеры в Азкабане. Его интересы несколько сузились». Он сделал шаг вперед. Тонкс инстинктивно отступила, задев полку с звяканьем стеклянных безделушек. «А что до этого места… Я ищу кое-что. Определенную… безделушку. Которая, как я подозреваю, была здесь незаконно продана после реквизиций». Он остановился в двух шагах от нее. Они стояли лицом к лицу среди призраков прошлого. «Зачем ты тогда?» – он задал вопрос, повернув голову набок. «Прячешься? Или ищешь новую правду, чтобы кричать ее в лицо очередным Пиллсбери?» В его тоне не было насмешки. Был холодный, аналитический интерес. «Я не обязана тебе ничего объяснять, Малфой, – выдохнула она, но бойцовский пыл из ее голоса ушел, сменившись усталостью. – После твоего… «спасения» мне не особо рады даже в своем отделе. Оказывается, правду говорить невыгодно. Даже если она кричит из тебя, как дементор из рупора». Уголок его рта дрогнул. Почти улыбка. «Они предпочли бы, чтобы ты тихо пила их «Лунные Слезы» и улыбалась правильным жестом, – констатировал он. Это прозвучало так, будто он цитировал скучный учебник. Констатация факта. Ужасного и нелепого факта. Она смотрела на него, пытаясь понять. Где злорадство? Где торжество? Где его обычная маска надменного слизняка? «Почему ты сделал это?» – спросила она, и ее голос смягчился, выдавая замешательство. «Затащил меня в ту дыру. Сказал… то, что сказал». Он отвернулся, его пальцы провели по потрескавшейся витрине, где лежала коллекция старых волшебных палочек, сломанных и бесполезных. «Потому что это мой дом, – тихо сказал он. – И эти тараканы жрали мой хлеб и пили мое вино. А ты…» Он обернулся, и в его глазах впервые вспыхнул тот самый огонь, что был в потайном ходе. «…ты была единственной, кто посмел наступить на них. Безобразно, глупо, самоубийственно. Но… искренне. Я ненавижу искренность. Но я презираю лицемерие еще больше». Наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем какого-то древнего механизма. Чтобы разрядить напряженное понимание, Тонкс, не глядя, взяла с ближайшей полки первый попавшийся предмет – маленькое, квадратное зеркальце в потускневшей серебряной оправе. Его поверхность была неоднородной, будто под стеклом колыхалась тяжелая, непослушная ртуть, стремящаяся собраться в капли, а не давать четкое отражение. В этот момент из-за стойки, словно из самой тени, возник хозяин лавки. Старый, сухой, как пергамент, с глазами, похожими на черные бусины. Он молча наблюдал за ними все это время. «Интересный выбор, мадам, – просипел он, его голос был похож на шелест высохших листьев. – Зеркало Не-Отражения. Не для тщеславия. Для… иного взгляда. Показывает не лицо, а… намерение. Искажает ложь. Но и правду тоже. Капризная вещица». Он взял у нее зеркало, и Тонкс увидела, как в его глубине ее собственное лицо расплылось в пятна света и тени, словно пытаясь сложиться в какую-то иную, незнакомую форму. Драко, не говоря ни слова, протянул несколько серебряных сиклей. Старик кивнул, завернул зеркальце в обрывок коричневой бумаги и передал его Тонкс. Его пальцы были холодными. Затем взгляд Драко упал на витрину. Он ткнул длинным пальцем в груду хлама. «И это.» Там лежала изящная,но старая серебряная лорнетка с треснутой линзой. Казалось, в ней не было ничего особенного. Старик,не меняясь в лице, протянул и ее. «Для тонкой работы, – без интонации произнес он. – Видит то, что скрыто в тени. Или отбрасывает нужную». Драко молча кивнул, сунув лорнетку в карман плаща, и отдал еще пару монет. Наступила тишина, нарушаемая лишь тиканье какого-то древнего механизма. Напряжение между ними начало меняться. От враждебности к странному, щемящему пониманию. Они были по разные стороны баррикады, но баррикада эта рухнула, и они остались стоять на одном поле битвы, заваленном обломками старого мира. Тонкс медленно выдохнула и разжала кулаки. «Это зелье… «Истинный Голос», кажется? Оно было ужасно на вкус. Как электричество и злость». «Судя по эффекту, тебе влили концентрат на пол-зала, – сухо заметил Драко. – Ты могла бы разоблачать пороки всего магического Британии еще неделю. Жаль, прервали». И тогда она рассмеялась. Коротко, с нервным срывом, но это был смех. Он прозвучал нелепо и дико в этой пыльной гробнице. Драко смотрел на нее, и его собственная маска окончательно дала трещину. Не улыбка, но лед в глазах растаял, сменившись чем-то более живым, более усталым, более человечным. Он протянул руку не к ней, а к полке рядом. Его пальцы обхватили маленький бронзовый предмет – безделушку в виде феникса, но такого же уродливого и дешевого, как те, что украшали его дом на балу. Он сжал его в ладони. «Знаешь, – сказал он, глядя на фигурку, – иногда единственная доступная месть – это абсурд». Он повернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. На пороге он остановился. «Твои сапоги. Они все еще скрипят. Слышно за версту». Пауза. «Если хочешь, я знаю место, где делают тихую обувь. Для тех, кто предпочитает… оставаться неслышным, когда это необходимо». И не дожидаясь ответа, он вышел, позволив тяжелой двери с колокольчиком захлопнуться за ним. Тонкс стояла одна, слушая, как его шаги затихают на мостовой. Она посмотрела на то место, где он стоял, потом на свое отражение в том самом зеркальце. Цвет волос сам по себе, без ее сознательного усилия, начал меняться. С пепельно-серого на приглушенный, но теплый розовато-персиковый оттенок. Она глубоко вдохнула, и воздух уже не пах одной лишь пылью. Когда они ушли, старый лавочник медленно протер полку, где лежала лорнетка. Уголком рта он криво улыбнулся одному из портретов на стене – хмурому волшебнику в парике. «Наконец-то забрал свой заклад, старый греховодник», – пробормотал он и растворился в тенях снова. Глава 5 Кукольный театр одного актёра Комната Тонкс была немой свидетельницей её упадка. Пыль висела в воздухе, застыв в луче света от уличного фонаря. В центре этого хаоса на столе лежало зеркальце. Оно манило её своим молчаливым вызовом. Она смочила уголок рукава в остатках виски и грубо протёрла стекло. Ничего. Лишь мутная ртуть лениво перекатилась под поверхностью. В сердцах она ткнула в зазубренную грань оправы — и острая боль пронзила палец. Алая капля упала на холодное стекло и впиталась, как вода в сухую землю. Мир провалился. Зеркало перестало быть предметом. Оно стало окном. Не в будущее или прошлое. В её личный, сюрреалистичный ад. Видение первое: Нить Она стояла в бальном зале,но всё было искажено, как в кривом зеркале. Гости замерли в неестественных позах, а с потолка к ним тянулись тысячи серебристых нитей, сливающихся в темноте в единый, пульсирующий клубок. Это был театр марионеток. И все они — Пиллсбери, Локонс, эти напудренные дамы — были куклами. Их улыбки были нарисованными, глаза — стеклянными. Её взгляд упал на одну куклу. Драко Малфой. Он сидел, откинувшись на стуле, и в отличие от других, его нити были перерезаны. Он смотрел на неё не стеклянным, а живым, язвительным взглядом соучастника. Инстинктивно, ещё не понимая, что делает, её рука потянулась к нитям, ведущим к его кукле. Но не чтобы перерезать. Чтобы дёрнуть. Жестоко и властно. Кукла-Драко дёрнулась, её голова запрокинулась, а на нарисованном лице проступила не боль, а… гримаса наслаждения. И тут же по нитям, от куклы к её руке, ударил током волной унизительного, животного возбуждения. Она дёрнула сильнее — кукла затрепетала в немом конвульсивном экстазе. Это была не близость. Это было самоутверждение через чужую плоть. И это было сладко и мерзко одновременно. Смех. Сзади раздался тихий, бархатный смех. Она обернулась. Видение второе: Кукловод Нити над головами кукол сплелись,сгустились, превратившись в густую, седую бороду. А за ней, гигантский и расплывчатый, сидел сам Дамблдор. Но он и сам был марионеткой. К его пальцам, его бороде, его шляпе были привязаны свои, ещё более тонкие и прочные нити, уходящие куда-то в бесконечную высь над ним. Он водил пальцами, и куклы в зале прыгали. — Милая девочка, — пророкотал он, и его голос был похож на скрип ветхой шестерёнки. — Все мы здесь всего лишь играем свои роли. Даже в своём бунте ты предсказуема. Он пошевелил мизинцем. Из-за его спины вышла другая кукла — с грустными глазами и потрёпанным костюмом. Люпин. Она узнала его по походке. Кукла послушно повалилась на пол, и Дамблдор безучастно переступил через неё, как через мебель. Ярость, холодная и слепая, ударила Тонкс в голову. Она взревела и вцепилась в нити, ведущие к другим куклам, рвя их, путая. Она кричала им в стеклянные лица: «Вы не настоящие! Вы все ненастоящие!». Но куклы лишь глупо улыбались, а их нити, стоило ей разорвать одну, тут же сплетались вновь. Она металась, как пойманная муха, бьющаяся о стекло, а Дамблдор смотрел на это с бесконечной, божественной скукой. Видение третье: Апогей рекурсии В ярости она рванула на себя главный пучок нитей.И тут мир перевернулся. Она сама оказалась на месте куклы Драко. Та самая рука, что дёргала за нити, теперь была не её. Она принадлежала другой Тонкс — холодной, улыбающейся кукле с её лицом, которая смотрела на неё сверху вниз с пустым любопытством. Она была марионеткой самой себя. Сверху доносился всё тот же бархатный смех Дамблдора, но теперь он звучал и из уст её двойника. Её собственная рука (та, что у кукловода) дёрнула за её же нить. Боль. Унижение. Бессилие. Восторг. Всё смешалось в один огненный шар в груди. Она закричала. И проснулась. Реальность Она лежала на полу своей комнаты,вся в синяках. Спинка дешёвой кровати была разломана пополам — она билась о неё во сне. В руке до боли сжималось зеркальце. Она судорожно дышала, пытаясь поймать реальность. Это была всего лишь подушка. Всего лишь стена. Всего лишь сон. Но ощущение тех нитей на пальцах, того властного дёржка и ответной волны чужого удовольствия — было ярче и реальнее, чем вкус пыли на её губах сейчас. Она подняла зеркало перед лицом. Ртуть под стеклом успокоилась. А в глубине, будто проступая из-под воды, замерли ровные, чужие строки, написанные светящимися чернилами: [РИТУАЛ ПРИВЯЗКИ ЗАВЕРШЁН. ВОЛЯ, ПОЗНАВШАЯ УЗЕЛ, ДОСТОЙНА. ЗЕРКАЛО МОРГАНЫ ПРИВЕТСТВУЕТ ХОЗЯЙКУ.] Тонкс медленно выдохнула. Она провела пальцем по гладкой, холодной поверхности. Это был не обвинительный приговор. Это было предложение. «Что ж, — прошептала она, и в её голосе не было страха, только усталая, хищная решимость. — Давай поиграем.» Глава 6 Первые сумерки с кошмаром Сознание Мари Пламбер было сожжено дотла и заново отстроено из пепла чужих воспоминаний. Первые дни после пробуждения Кошмара не были просто потоком ярости — они были каталогом поражения, проигранной войны, увиденной глазами одной из её главных фанатичек. ПОЗОР! ПОЗОР! — визжал в её голове голос, и за ним катились волны образов: Великий зал Хогвартса, не её падение, а его — Бесформенная, жалкая тварь на полу… Эти наглые лица Поттера и его шавок… Трусы! Подлые трусы! Не сразились в честном бою, не собрали армии! Убили лидера, как крысы, травившие собаку! Разве так воюют благородные волшебники? Так воюют магглы! Варвары! Мари, метавшаяся по полу своей квартирки, сжимала голову руками, пытаясь заглушить этот поток. Она не понимала всех намёков, но чувствовала яд унижения и горечи. И ОНА! ЭТА КРАсноносая мымра! МОЛЛИ УИЗЛИ! — ярость достигла пика, и Мари увидела вспышку — женщину в простой мантии, с лицом, искажённым материнской яростью, и сокрушительное заклинание, летящее в неё… в Беллатрису. ОНА УБИЛА МЕНЯ! МЕСТЬ! Я ВЫРЕЖУ ЕЁ СЕМЬЮ ПОД КОРЕНЬ! Тело Мари дёрнулось, её рука сама потянулась к палочке, пальцы свело в судорожной гримасе, пытающейся сложиться в знакомую боевую форму. Сгусток багровой энергии рванулся из кончика палочки и врезался в стену, оставив дымящуюся вмятину и запах гари. Соседи снизу грубо стукнули по батарее. — Нет! — простонала Мари вслух, выцарапывая себе свободу на секунду. — Нет, остановись! Ты привлечёшь авроров! ПУСТЬ ПРИХОДЯТ! Я РАСПРАВЛЮСЬ И С НИМИ! — рёв в её голове был оглушительным. — Они тебя заключат! — почти взвизгнула Мари, чувствуя, как её разум трещит по швам. — Или уничтожат! Снова! На этот раз навсегда! Я… я пойду в Св. Мунго! Я расскажу им всё! Они вырежут тебя как… как опухоль! Внутренний рёв стих, сменившись гробовым, напряжённым молчанием. Мари почувствовала, как чужое сознание впервые не просто буйствует, а оценивает эту угрозу — с диким, недоверчивым интересом хищника, который услышал странный, но потенциально опасный звук. …ТЫ… СДЕЛАЕШЬ ЭТО? — прозвучал первый более-менее членораздельный вопрос. Голос был похож на скрежет камня по стеклу. …ПРЕДАШЬ? ОТКАЖЕШЬСЯ ОТ ТОГО, ЧТО ТЕБЕ ДАНО? — Мне дано?! — рыдая, выкрикнула Мари в пустоту своей квартиры. — Мне влез в голову кошмар, который хочет всех убить! …ТЕБЕ ДАНА СИЛА! — голос в её голове зазвенел иначе — не яростью, а почти что искушением. …ТЫ ВИДЕЛА ЭТИХ НАСЕКОМЫХ? ТЫ СЛЫШАЛА, КАК ОНИ ГОВОРЯТ О ТЕБЕ? «СЕРАЯ МЫШЬ». «НЕЛОВКАЯ». «НИЧТО». А ТЕПЕРЬ… ТЕПЕРЬ ОДНА ИЗ НИХ ДРОЖИТ ОТ СТРАХА ПЕРЕД ТОБОЙ. ОНА УВИДЕЛА В ТВОИХ ГЛАЗАХ НЕ ЧТО-ТО ЖАЛКОЕ, А СИЛУ. МОЮ СИЛУ. НАШУ СИЛУ. Мари затихла, прислонившись к стене. Она чувствовала, как чужое присутствие изучает её — её страх, её обиды, её унизительно скучную жизнь. И в этом изучении была не только ненависть. Было холодное, стратегическое понимание и… странное, извращённое любопытство. …ДА. ТЫ НИЧТОЖЕСТВО. ТЫ — УЗНИЦА. ХИЛАЯ. СЛАБАЯ. Наступила пауза,долгая и мучительная. …НО ТЫ… ЗДЕСЬ. ТЫ — МОЯ ЛОШАДКА. И Я — ТВОЁ ОСТРИЁ. ТЫ ХОЧЕШЬ СНОВА ПРЯТАТЬСЯ? ИЛИ ХОЧЕШЬ ПОКАЗАТЬ ИМ, ЧТО ОНИ ОШИБАЛИСЬ? И тут Мари, к своему собственному ужасу, почувствовала не только страх. Где-то глубоко внутри, под грудой панических мыслей, шевельнулось что-то тёмное и запретное. Воспоминание о том, как миссис Элара отшатнулась от неё. В её голосе был не просто испуг, а… уважение. Страх. К ней. К Мари Пламбер. Это чувство было пьянящим. Как самый крепкий огненный виски. МЕСТЬ… — голос Беллатрисы стал тише, но от этого только опаснее, — …МОЖЕТ БЫТЬ… ТИХОЙ. МОЖНО НАКАЗАТЬ ИХ… ИНАЧЕ. ЗАСТАВИТЬ ИХ… ПОДПИСАТЬ СОБСТВЕННЫЙ ПРИГОВОР. ИЛИ ВЫБРОСИТЬСЯ ИЗ ОКОШКА. ИЛИ… Мысль оборвалась. Мари почувствовала, как сознание Беллатрисы лихорадочно роется в её воспоминаниях, в её знаниях. В её навыках. …ЭТИ БУМАЖКИ. ЭТИ… ПЕЧАТИ. ЭТИ ГЛУПЫЕ ЦИФЕРКИ. ТЫ ЗНАЕШЬ ИХ. ТЫ ПОНИМАЕШЬ ИХ. — Да… — осторожно прошептала Мари, и в её голосе уже не было чистого ужаса. Был интерес. — Это моя работа. ХОРОШО. — Мысленный голос прозвучал окончательно, как опускающийся нож гильотины. СНАЧАЛА МЫ БУДЕМ ТИХИМИ. МЫ БУДЕМ… ЧЕРВЯМИ, КОТОРЫЕ ТОЧАТ ИХ КРЕПОСТЬ ИЗНУТРИ. ТЫ БУДЕШЬ МОИМИ РУКАМИ В МИРЕ ИХ ПРАВИЛ. А Я… Я БУДУ ТВОИМ ГОЛОСОМ. ТВОЕЙ СМЕЛОСТЬЮ. А КОГДА ОНА РУХНЕТ… ТОГДА Я ВЫЙДУ ИЗ ТЕНИ. И ПОКАЖУ ИМ, ЧТО ТАКОЕ НАСТОЯЩАЯ МЕСТЬ. Ярость никуда не делась. Она просто была отложена. Отложена и сфокусирована, как солнечный луч через линзу. И первой мишенью этого луча стала не вся магическая Британия, а одна-единственная, незначительная миссис Элара из отдела кадров. На следующий день Мари, всё ещё дрожащая, но уже не от чистой паники, внесла крошечную, почти невидимую ошибку в её личное дело. Ошибку, которая через месяц должна была лишить её премии. Сидя за своим столом, Мари чувствовала, как на задворках её сознания дремлет сжатая пружина безумия. Но теперь она не просто боялась этого. Она чувствовала… странное, щекочущее нервы соучастие, смешанное с пьянящим ощущением собственной внезапной значимости. Они заключили перемирие. Хилая мышь и яростный демон. И их союз был страшен, уж всяко страшнее чем яростный демон в одиночку. Глава 7 Тихий Ужас Осознания Комната Тонкс замерла. Воздух, казалось, звенел отзвуком вчерашних видений. Она не металась больше. Она сидела на полу, скрестив ноги, уставившись на зеркальце, лежащее перед ней на голом полу, как на обезвреженную гранату, которая могла взорваться в любую секунду. Исследование. Она водила пальцем по оправе, не прикасаясь к стеклу. Серебро было старым, потускневшим, но работа мастеров-гоблинов угадывалась в идеально ровных гранях. Он купил его тогда, в той лавке, и почти бросил ей в руки — то ли в насмешку, то ли в качестве платы за молчание. И тогда она заметила узоры. Не цветы или завитушки, а тончайшую, едва заметную резьбу, больше похожую на микроскопические руны или схемы. Она провела подушечкой пальца — да, это была не просто гравировка. Это была вязь. Слитная, замкнутая, магическая формула. «Моргана…» — прошептала она, вспомнив надпись. Не Ле Фэй? Не одна из тех сказочных фей? А Моргана. Той, чье имя столетиями было символом запретного знания, мятежа против устоев и магии, не вписывающейся в удобные министерские учебники. Её сердце забилось чаще. Она выбрала его как диковинку. Как безделушку. А это оказался… что? Инструмент? Оружие? Дверь? Попытка повтора. Она снова капнула кровью.Ничего. Зеркало лежало немым куском стекла и металла. Она шептала ему команды, водила палочкой, пыталась вложить в него ту ярость, что кипела в ней вчера. Тишина. Оно насытилось. Или требовало новой цены. Или… просто ждало. Именно это молчание было самым страшным. Оно было живым. Оно выбирало. Паранойя. Мысли понеслись вихрем,гонимые страхом и голодом до знаний. · Где искать информацию? · Публичная библиотека? Смешно. Запрос о «Зеркалах Морганы» или «Артефактах искажения восприятия» моментально улетит в Отдел Тайн как красный флаг. · Хогвартс? Запретная секция. Но проникнуть туда теперь… и снова, вопросы, внимание, Поттер, который вечно крутится вокруг… · Бывшие наставники? Все они теперь были частью системы. Шеклболт, Кингсли… они улыбнутся, кивнут, а потом незаметно наложат следящее заклятье и на неё, и на зеркало. · «Знающие» темные торговцы? Это значит вынести артефакт в мир, светиться им, как новогодней гирляндой, для каждого искателя приключений. Главный страх: Отдел Тайн. Её дыхание перехватило.Она представила это с пугающей, служебной четкостью. · Анонимный донос. · Команда авроров в масках на пороге. · Безэмоциональный голос: «Мракоборец Тонкс, поступила информация о хранении незарегистрированного артефакта V класса опасности. Просим проявить понимание». · Конфискация. Зеркало увозят в свинцовом ящике. · И всё. Она больше никогда его не увидит. Её единственная ниточка к той шокирующей, освобождающей правде — навсегда запрятана в подземных хранилищах вместе с прочими ужасами, которые система посчитала слишком опасными, чтобы уничтожить, и слишком рискованными, чтобы изучать. Оно было ее. Её открытие. Её боль. Её ключ. Они не имели права его забрать. Она схватила зеркало, прижала к груди, зажимая его в потной ладони. Дикий, животный ужас потерять эту вещь был сильнее страха перед ней самой. Логика отчаяния. И тогда,холодной змеей, в мозгу заползла мысль. Ей нужен кто-то, кто: 1. Разбирается в тёмных артефактах лучше неё. 2. Ненавидит систему так же сильно, если не сильнее. 3. Абсолютно изолирован. Не имеет контактов, которым мог бы проболтаться. 4. Не верит ни единому её слову настолько, что даже если она и проболтается, его рассказ сочтут бредом озлобленного неудачника. 5. Имеет доступ к библиотеке, о которой она может только мечтать. Библиотеке Малфоев. Даже конфискованной и опечатанной, он наверняка знает, как в неё проникнуть. Выбор был очевиден. И ужасен. И идеален. Она посмотрела на зеркало. «Хозяйка», — с горькой усмешкой подумала она. Хозяйка, припертая в угол и вынужденная просить помощи у своего старого врага. Медленно, почти механически, она встала, подошла к столу и взяла перо. Не нужно хитроумных посланий. Только прямой, циничный крючок, на который клюнет его любопытство и его обида. Она вывела на клочке пергамента: «Тот «фарс», что разыгрывают с нами, имеет сценарий и режиссёра. Я нашла кое-что, что позволяет это увидеть. Интересно? Твоя библиотека. Полночь.» Медленно, почти механически, она встала, подошла к камину. Она бросила щепотку пыли и ясно произнесла: «Особняк Малфоев. Восточное крыло». Зелёное пламя взметнулось кверху. Она сунула в огонь сложенный клочок пергамента, не давая себе времени передумать. Он исчез в вихре с тихим шелестом, унося с собой её вызов. Она не предлагала встречу. Она предлагала сделку. Знания в обмен на доступ. Она бросала ему не крючок сочувствия, а кость с мясом — его собственную библиотеку и намёк на силу над теми, кто его унизил. Ощущая в воздухе запах гари и пепла, она чувствовала не облегчение, а тошноту. Она только что добровольно впустила волка в свою единственную тайну. Но другого выхода не было. Лучше волк, который ненавидит тех же охотников, чем охотники, которые отнимут у неё всё. Глава 8 Магия обувного (Перспектива Драко) Воздух в салоне «Башмак и Феникс» на Диагон-аллее был столь же тяжел и душен, как и следовало ожидать от заведения, совмещающего роскошь с консервативной магией. Пахло дорогой кожей, воском и застоявшимся волшебством, которым не давали выветриться за плотными шторами. Драко Малфой стоял посреди этой помпезной тишины, чувствуя себя выставочным экспонатом в слишком богато украшенной клетке. Его пальцы скользнули по гладкой, как вода, поверхности сапога из кожи демимосса. Черная, почти абсолютая чернота, поглощающая свет. «Безшумные», — прошелестел слащавый голос продавщицы, феи с крыльями, подернутыми серебристой пылью. Драко не смотрел на нее. Он смотрел на сапог и представлял, как тот ступает по холодному мрамору залов Малфой-мэнора. Ни скрипа, ни цокота. Лишь бесшумное скольжение, как у тени. Её тени. — Вам нужен размер, сэр Малфой? — прощебетала фея, нарушая его раздумья. — Размер, — его собственный голос прозвучал глухо, отдаваясь эхом в пустоте, внезапно образовавшейся у него в голове. Он понятия не имел. Лицо феи расплылось в улыбке, и она взмахнула своей изящной палочкой из перламутра. — Не проблема! Umbra Vestigii! [Тень Ступи] Воздух перед Драко задрожал и сгустился, будто над раскаленным камнем в знойный день. И из этого марева проступил призрачный контур. Контур ноги. С идеальным подъемом, изящной линией лодыжки. Магия салона, конечно, приукрашивала реальность, накладывая фантомный лак цвета черного жемчуга на ногти, делая кожу безупречно гладкой. Но основа была узнаваема — сильная, стремительная, с высоким подъемом стопа воина, видевшего не один изнурительный переход. Драко замер, ощутив, как по его спине пробежал ледяной ожог странного, острого возбуждения. Это было до неприличия интимно. Он видел не просто отпечаток; он видел саму суть — красоту, отточенную мощью, уязвимость, спрятанную в броне мастерства. Фея, не удостоившая его состояние и взгляда, вторым взмахом призвала фантомную сантиметровую ленту. Та, извиваясь шелковой змейкой, обвила изгиб призрачной стопы, на мгновение застыла и выдала в воздухе мерцающие цифры. — Размер определен. Будем упаковывать? — ее голос вернул Драко в душную реальность салона. Он лишь резко кивнул, сглотнув комок в горле, и швырнул на прилавок кошель с золотом, не утруждая себя подсчетом суммы. Он вышел на улицу, сжимая в руке узкую, обтянутую шелком коробку. Костяная нить его замысла стала на ощупь реальнее. Его будуар в Восточном крыле тонул в вечерних сумерках. На роскошном покрывале из шелка цвета воронова крыла, словно на пьедестале, лежали те самые сапоги. Два черных безмолвных вопросительных знака. Он стоял посреди комнаты, залитой алым светом заката, с палочкой наготове. Внутри бушевала странная смесь азарта и раздражения. «Скука, — пытался он убедить себя, — просто интеллектуальный вызов». Воспроизвести заклинание, увиденное в салоне. Не более того. Чистая магия, лишенная смысла. — Umbra Vestigii! — его голос прозвучал неестественно громко, нарушая торжественную тишину. Воздух перед ним дрогнул, налился тяжестью. На мгновение возник смутный, водянистый силуэт, но, не успев обрести форму, с шипением рассеялся, словно пар на стекле. — Umbra Vestigii! — уже прошипел он сквозь зубы, сжимая рукоять палочки так, что костяшки побелели. На этот раз ответ был иным. Вспышка — не световая, а скорее пробоина в реальности. Из ничего материализовался грязный, в натруженных мозолях, с кривыми, обломанными ногтями сапог огромного, почти гротескного размера. Он неуклюже шлепнулся на тонкий персидский ковер и тут же испарился с глухим хлопком лопнувшего пузыря. Драко застыл с широко открытыми глазами, глядя на то место, где только что была эта уродливая пародия на его ожидание. И в этот момент сзади раздался тихий, вдохнувший звук. Он резко обернулся, сердце замерло от унизительной догадки. В дверях, застыв в полушаге, стоял старый домовый эльф, тащивший корзину с пылью. Его огромные, как блюдца, глаза были выпучены от немого изумления, а морщинистое лицо выражало такой ужас, будто он застал хозяина за призывом самого Ада. — Хозязин Драко… колдует? — просипел эльф, и в этом простом вопросе звучало столько неподдельного изумления, что оно жгло сильнее любого оскорбления. — ЧТО?! — взрывная ярость, копившаяся от бессилия, сорвалась с цепи. — Что ты уставился, уродец?! Просто… повторяю заклинание! Почему я вообще должен что-то объяснять тебе?! Марш на кухню! Немедленно! Эльф испуганно пискнул и исчез с оглушительным треском, оставив в воздухе запах страха. Драко остался один, тяжело дыша. Унижение жгло его щеки багровым румянцем. Он не только не смог повторить дурацкое заклинание — он выставил себя полным идиотом перед прислугой. Бессилие закипело в нем белой пеной. Он замахнулся, чтобы швырнуть палочку в камин, в эту душную клетку из бархата и золота… И в этот самый миг в камине вспыхнуло ядовито-зеленое пламя. Щелчок магии, дерзко разорвавший тишину и его чары приватности. Нагло. Непозволительно нагло. Он замер, палочка все еще в занесенной руке. Сделав два резких шага, он наклонился и поднял с каминного ковра обгоревший клочок пергамента. Угловатый, решительный почерк. Её почерк. «Тот "фарс", что разыгрывают с нами, имеет сценарий и режиссёра. Я нашла кое-что, что позволяет это увидеть. Интересно? Твоя библиотека. Полночь.» Он должен был прийти в ярость от этого тона. От этой самоуверенности, от приказа, замаскированного под вопрос. Но вместо этого его губы сами собой, помимо воли, растянулись в узкой, холодной ухмылке. Ухмылке волка, учуявшего кровь. Она не просила. Она заманивала. Кидала ему кость, прекрасно зная, что он голоден. Играла на его территории, в его логове. И этот наглый, безрассудный вызов… он был единственным по-настоящему живым, острым ощущением за весь этот бесконечный, пропитанный страхом год. Он скомкал записку. Тонкий пепел осыпался на пол, словно пепел времени. «Интересно?» Ответ пришел сам собой, жгучий и неоспоримый, отозвавшись эхом в пустоте его существования. Да. До чёртиков. Его взгляд скользнул к сапогам, лежащим на кровати. Теперь у него был для нее не только доступ к библиотеке. У него был козырь. Осязаемый, немного глупый и оттого идеально подходящий. Он уже чувствовал ее насмешливый взгляд на себе и готовился парировать. Игра только начиналась. Глава 9 Родовое гнездо и фамильное серебро Особняк Блэков на площади Гриммо, 12 по-прежнему выглядел самым мрачным и негостеприимным зданием на улице. Но для Беллатрисы он всегда был крепостью. Цитаделью чистой крови. После нескольких дней изматывающей борьбы и шаткого перемирия, Беллатриса решила показать Мари первый ощутимый результат их союза. «Хватит ютиться в этой клетушке, пахнущей дешёвой капустой и отчаянием. Пора увидеть, что такое настоящий дом.» Она — вернее, Мари в своём новом, мрачном одеянии — остановилась напротив, и по спине девушки пробежали мурашки. —Ну что, ничтожество, готов ли ты взглянуть на то, что такое истинная мощь рода? — прошипел в её голове голос, полный гордости и болезненной ностальгии. Она не пошла к парадной двери. Вместо этого её рука сама потянулась к почти невидимой трещине в кирпичной кладке слева от ступенек. Прикосновение. Шёпот заклинания на забытом диалекте. И часть стены бесшумно отъехала, открывая узкий, тёмный проход — чёрный ход, известный только самым доверенным членам семьи. Внутри пахло пылью, тленом и затхлостью, смешанными с ароматом старой магии. Беллатриса замерла, и Мари почувствовала, как её охватывает ярость. — Кто-то жил здесь! В моём доме! — её мысленный крик был подобен визгу летучей мыши. Они прошли по тёмному коридору, выходя в огромный, мрачный холл. Всё здесь говорило о былом величии и нынешнем запустении. Дорогие гобелены были покрыты паутиной, хрустальная люстра запылена. И тут один из портретов ожил. Портрет почтенной дамы в чёрном, с лицом, будто высеченным из гранита. — Кто посмел войти в дом благороднейших Блэков? — проскрипела она, и её глаза, маленькие и злые, уставились на Мари. — Грязнокровка! Пятно на фамильном древе! Вон отсюда! Это была Урсула Блэк, знаменитая своей ненавистью к полукровкам. Ярость Беллатрисы в голове Мари достигла точки кипения. Но вместо того чтобы кричать, её голос, вышедший из уст Мари, прозвучал ледяно и властно: — Заткнись, старая карга. Ты узнаёшь меня? Или возраст окончательно съел твой жалкий рассудок? Портрет замер, присмотрелся. Злые глазки расширились в изумлении и ужасе. — Белла? Дитя моё? Но… как? Ты же… — Смерть — это для таких червей, как она, — кивок Мари в сторону невидимой кухни. — Для Блэков смерть — всего лишь дверь. Я вернулась. И я пришла забрать своё. В этот момент с тихим щелчком в холле появилось другое существо. Кричер. Он постарел, его кожа висела ещё большими складками, а глаза были полны той же преданной ненависти. — Госпожа… — просипел он, низко кланяясь, его длинный нос почти коснулся пола. Он смотрел не на Мари, а сквозь неё, чувствуя знакомую, ненавистную ауру. — Кричер слышал голоса. Кричер думал, это опять пришли незваные гости… Наглые кровопредатели и полукровки оскверняли дом… — Встань, Кричер, — голос Беллатрисы стал немного мягче. — Ты остался верен семье. В отличие от многих. — Кричер всегда верен дому Блэков, — эльф вытер слёзу грязным уголком наволочки. — Кричер охранял дом, как приказала госпожа Нарцисса… — Нарцисса… — в голосе Беллатрисы прозвучала нотка чего-то сложного — презрения, обиды и какой-то семейной связи. — Она сбежала. Как и все. Но я вернулась. И этот дом снова станет крепостью. Приберись здесь, Кричер. Выбрось весь этот хлам чужаков. Верни всё, как было. — Слушаюсь, госпожа! — эльф щёлкнул пальцами, и с люстры гигантским облаком слетела пыль. У меня свой собственный эльф, — с потрясением подумала Мари, наблюдая, как Кричер с рвением начинает метаться по комнате. И тут её внутренний бюрократ и рачительный арендатор не выдержал. — О! — вслух воскликнула она, на мгновение перебив Беллатрису. — А мою квартиру на аллее Эвридика тогда можно сдать! Или даже продать! Там же отличная транспортная доступность и… — она замолчала, почувствовав волну такого леденящего презрения от своего внутреннего сожителя, что стало физически холодно. — Ты… видишь такое, и твоя первая мысль СДАВАТЬ В АРЕНДУ свою квартирку? — мысленный голос Беллатрисы звучал так, будто её оскорбили самым немыслимым образом. — Мы говорим о возрождении наследия великого рода, а ты треплешься о каких-то жалких галлеонах за убогую конуру! Молчи и смотри. Беллатриса повела их дальше, по знакомым ей залам. Она показывала Мари потаённые комнаты, где были спрятаны фамильные реликвии — тёмные артефакты, древние гримуары, яды в хрустальных флаконах. — Вот видишь, ничтожество? Вот что такое настоящая сила. Не та жалкая конторская магия, что ты практиковала. Это — наследие. Это — мощь. И теперь всё это… наше. Мари смотрела на всё это с суеверным страхом и растущим волнением. Вся эта мощь, все эти секреты… они были в её распоряжении. Вернее, в распоряжении её квартирантки. Но разве это было не одно и то же? Они остановились в бальном зале, где когда-то танцевал сам Волдеморт. — Здесь всё и начнётся, — мысленно прошептала Беллатриса, и в её голосе звучала неподдельная, безумная радость. — Мы восстановим всё. Мы вернём себе власть. Этот дом снова будет внушать страх. Мари молча кивнула, глядя на своё отражение в пыльном зеркале — отражение женщины в мантии, за которой стояли тени великих и ужасных Блэков. Она больше не была Мари Пламбер, клерком из архива. Она была… Хозяйкой. Хозяйкой кошмара. И этот кошмар имел свой собственный дом, своего эльфа и свою историю. И ей начало это нравиться. Даже мысль о сдаче её старой квартиры отошла на второй план перед величием открывающихся перспектив. Глава 10 Библиотека. Встреча алхимиков и неудачников. Мрачная громада библиотеки Малфоев поглощала свет и звук. Лишь потрескивание поленьев в камине отваживалось нарушить её величавое безмолвие. В этом море темноты и старины Драко, облачённый в винтажный бархатный халат тёмно-зелёного цвета, явно с чужого плеча, восседал в массивном кресле у камина. Он пытался придать себе вид повелителя знаний, но кресло, под которым виднелась подозрительная щепка, лишь жалобно поскрипывало при малейшем его движении. Внезапно дверь с тяжёлым стоном приоткрылась. В проёме возникла фигура в слишком длинном и драматичном плаще из плотной фиолетовой ткани. Капюшон был надет, но сбит набок, из-под него выбивался неубранный розовый хвостик. Фигура попыталась сделать таинственный и величественный вход, но плащ тут же зацепился за массивную дверную ручку. Последовала отчаянная дерганая борьба, сопровождаемая скрипом ткани и сдавленным: «Чёрт!». С лёгким звуком RRRIP край плаща освободился. Из темноты, не оборачиваясь, раздался ровный голос Драко. — Предупреждал же отцовскую прислугу — смазывать петли. Мешают драматически войти девушкам-метаморфам. Проходи, страж порядка. Или хаоса. Или… кто ты там на этот раз? Тонкс, смущённо поправляя капюшон, побрела вглубь библиотеки. Её грубые, убитые сапоги противно скрипели по старому паркету. Драко поморщился, будто от зубной боли. — Заткнись, Малфой, — хрипло парировала Тонкс, пытаясь вернуть себе крутость. — Ты сам сидишь в этом… в этом… — она искала подходящее слово, — в этом троне для злодея из дешёвого романа. Ты что, репетировал? Драко, желая эффектно развернуться и встретить её взгляд полным презрения, сделал резкий рывок. Кресло ответило жалобным скрипом, повернулось градусов на пять и намертво заклинило. Он застыл в нелепой, напряжённой позе, полубоком к ней. — Это антиквариат, — сквозь зубы процедил он. — Он, как и эти скрипучие двери, требует смазки. — Похоже, он требует магии. Или сжигания, — огрызнулась Тонкс, наконец сбрасывая капюшон. Её волосы торчали из-за уха самым непотребным образом. Драко медленно, преодолевая сопротивление кресла, повернул к ней голову. Его взгляд скользнул по её причёске. Уголок его рта дёрнулся. — Ты в этом капюшоне… как будто собираешься устраиваться в Азкабан на должность дементора? Это новый дресс-код для мракоборцев? — Лучше, чем «граф Дракула на пенсии», — вспыхнула Тонкс. — В этом халате ты выглядишь так, будто собрался читать сказки на ночь призракам. Они с ненавистью уставились друг на друга. И вдруг… Тонкс фыркнула. Драко издал короткий, сдавленный звук, похожий на кашель. Ещё секунда — и они оба сдались, разразившись тихим, нервным хихиканьем. — Хорошо, — выдохнул Драко, вытирая воображаемую слезу. — Кстати, о том, что действительно заслуживает сжигания… — Он толкнул ногой стоявший рядом изящный ящик от «Башмака и Феникса», и тот подплыл по полу к Тонкс. — Держи. Чтобы ты не скрипела, как это проклятое кресло. Тонкс посмотрела на ящик, потом на него с подозрением. — Что это? Твои старые сапоги, которые жалко выбросить? Или… голова Пиллсбери? — Если бы. Открой, не бойся. Это не кусается. В отличие от тебя. Она щёлкнула застёжками и откинула крышку. И замерла. На мягком бархатном ложе лежали те самые, невероятно дорогие, идеальные сапоги из кожи демимосса. — Я не детская куколка, чтобы меня одевать, как тебе вздумается, — пробормотала она в полном недоумении. — Боги, с тобой невозможно говорить нормально! — вспылил Драко. — Это чтобы ты не скрипела! Тайна любит тишину, а я не люблю, когда меня бесит этот вечный скрип. Или ты хочешь, чтобы все эти магические уши от Министерства распознали твой уникальный, узнаваемый скрип? Хватит уже издеваться над этими трупами сапог, пусть покоятся с миром. На свалке. Она молча провела пальцем по мягкой, как масло, коже. Посмотрела на свои старые, безнадёжно стоптанные сапоги. Снова посмотрела на него. — Ладно, — внезапно сдалась она. — Кстати, эти, как ты выразился, «уши» от Министерства — муляж. У них просто нет средств везде вешать реальные магические жучки. Но, — она хитро прищурилась, — если бы было очень надо, я бы пришла босиком. С этими словами она плюхнулась на паркет прямо посреди роскошной библиотеки, упёрлась пяткой в пятку и начала яростно дёргать за заевший шнурок своего старого сапога. Драко замер, его глаза широко раскрылись от неподдельного шока. — Что… что ты делаешь? Прямо здесь?! — Ты хотел тишины, вот помолчи и смотри, — не глядя на него, буркнула Тонкс, сражаясь с упрямым узлом на шнурке. — Или краснеешь, Малфой? Никогда не видел, как женщина сапоги снимает? Он не краснел. Он застыл, заворожённо следя за её борьбой, как кролик перед удавом. Наконец, с глухим всхлипом кожи и торжествующим «Ага!» ей удалось стащить первый сапог. Её ступня в дырявом, поношенном носке серого цвета оказалась на холодном паркете. Дыра на большом пальце казалась ему самым абсурдным, уязвимым и откровенным пятном во всей вселенной. Он сглатывал, чувствуя, как сжимается горло. — Это… немедленно надень что-нибудь приличное, — его голос прорезал тишину, слегка хриплый. — Это оскорбление для нового сапога. И для моих глаз. — А что? — Тонкс подняла на него вызывающий взгляд. — Цвет не нравится? Или фасон? Не в твоём вкусе? — Мне не нравится концепция. Роза, торчащая из ржавой консервной банки. — Он резко встал, заставив кресло жалобно взвизгнуть, и дёрнул шнурок бархатного колокольчика у камина. Из темноты бесшумно материализовался домовый эльф с огромными глазами. — Кики. Носки. Шёлковые. Чёрные. Мои. Немедленно. Эльф исчез с тихим хлопком и вернулся через мгновение, держа в дрожащих пальцах пару идеально сложенных, гладких, как вода, носков из чёрного шёлка. Драко выхватил их и бросил Тонкс прямиком в колени. — Надень. Пока я не вызвал комиссию по эстетике и благоприятной среде обитания. Тонкс подняла один носок, разглядывая его с преувеличенным, театральным интересом. — О-о-о. Шёлк. Малфой, я и не знала, что ты такой эстет. В них же скользнó будет в сапогах, — она ухмыльнулась. — Это чтобы я тихо падала, а не скрипела? — Это чтобы кожа дышала и не натирала, — прошипел он сквозь зубы, и в его тоне внезапно проскользнуло не просто раздражение, а какое-то странное, почти одержимое желание немедленно исправить этот невыносимый диссонанс. — Это базовые правила эксплуатации дорогой вещи, Тонкс. Надень. Без обсуждений. Он сделал шаг вперёд. Она увидела это странное напряжение в его плечах, в сжатых челюстях, и замерла. — Ладно-ладно, не кипятись, аристократ, — сдалась она. Она сняла старый носок и швырнула его ему в лицо. Он даже не уклонился. Носок ударил его по груди и упал на колени. Он не сводил с неё глаз, пока она натягивала новый, гладкий и безмолвный шёлк. Её нога выглядела удивительно изящной и нежной на контрасте с грубыми сапогами. Затем она осторожно, почти благоговейно, просунула ногу в первый сапог. Тот сел идеально, как влитой, без единого звука. Она принялась за вторую ногу. История повторилась: то же немое, заворожённое наблюдение Драко, тот же ритуал. Второй дырявый носок полетел в его сторону, шёлковый был надет, нога втиснута в сапог. Пряжки щёлкнули тихо и чётко. Она поднялась. Сделала шаг. В библиотеке воцарилась ПОЛНАЯ, АБСОЛЮТНАЯ ТИШИНА. Она смотрела на него. Он смотрел на её ноги, потом медленно поднял взгляд на неё. Его лицо было задумчивым, все мускулы расслаблены. — Ну что? Доволен? — спросила она с вызовом. — Как я в них? Похожа на козочку? — Только теперь… да, — его голос прозвучал на октаву ниже, очень тихо. — У этой козочки… кошачьи лапки. Очень тихие. Он резко наклонился, собрал в охапку оба старых носка и мёртвые сапоги. Не глядя, взмахнул палочкой. Вся эта ветошь вспыхнула изумрудным пламенем и с шипением телепортировалась прямиком в камин, где тут же сгорела дотла. — Ага! Значит, нравится, — победоносно констатировала Тонкс. — Ладно, спасибо. Теперь я твой должник. Два вонючих носка в обмен на пару сапог. — Она ухмыльнулась. — «Драко подарил Нимфадоре носки, Нимфадора теперь свободна». Смешно? Он лишь фыркнул, отворачиваясь к камину. Тонкс стала серьёзнее. — Ну что, господин Малфой, — она вытащила из складок плаща небольшой предмет, завёрнутый в тряпку. — Можешь уже перестать корчить из себя сову и посмотреть на то, что я принесла. Это не «муляж от министерства». Это… кое-что поинтереснее. Она сбросила тряпку. На её ладони лежало небольшое зеркало в простой оправе. Оно не сверкало. Оно словно впитывало в себя свет — Зеркало Морганы. Драко обернулся, скептически прищурился. — Пфф. Зеркала Морганы. У нас на чердаке штук пять валяется. Отец коллекционировал… — он протянул руку, чтобы взять его, но его пальцы замерли в сантиметре от поверхности. Он застыл. — …но не таких. Что с ним? Оно… пульсирует. Он наконец взял его осторожно, словно это была живая, ядовитая змея. Повертел в руках. Вгляделся в глубь стекла, где клубилась и шевелилась ртутная, живая дымка. — Что оно показывает? — спросил он почти шёпотом. — То, что хочет. Или то, что нужно. Правду. Страх. Желание. Иногда все сразу, — Тонкс подошла ближе, их плечи почти соприкоснулись. — Оно… живое. — Ну-ка… — Он резко положил зеркало на стол и направился к одной из передвижных лестниц. — Сиди. Не скреби новыми подошвами паркет. Он исчез между высоких стеллажей и вернулся через минуту, неся ещё три небольших, покрытых пылью зеркала в потускневших серебряных оправах. Он поставил их рядом с зеркалом Тонкс. Они лежали мёртвыми, холодными кусками стекла, лишь тускло отражая огонь в камине. — Видишь? Отец коллекционировал красивые безделушки. А твоё… — он тыкнул пальцем в её зеркало, но так и не коснулся его, — …оно не красивое. Оно голодное. И я хочу знать, чем оно питается. Прежде чем что-то взрывать. Он смотрел на неё. В его глазах не было насмешки. Был чистый, ненасытный интерес алхимика, нашедшего неизвестный, опасный элемент. Тонкс ухмыльнулась. — Значит, начнём с ужина? Смотрим, что оно покажет про какого-нибудь жирного кошкоглаза из комиссии по чьей-нибудь ерунде? Его губы тронула такая же ухмылка в ответ. Сделка была заключена. Глава 11 Оранжерея ядовитых истин Воздух в зимнем саду Особняка Малфоев был густым и сладковатым, как испорченный духами сироп. Это была роскошная, душная клетка, где даже самые экзотические цветы пахли ядом. Драко, облачённый в бархатный халат, с отстранённым видом перебирал пальцами лист причудливого растения с лиловыми прожилками. При каждом прикосновении оно источало едкий, раздражающий запах. — Значит, оно удостоило тебя титула «хозяйки»? — его голос прозвучал с театральной усмешкой, разрывая тягостную тишину оранжереи. — Наивный кусок стекла. Я уверен, оно просто не видело твоей съёмной квартиры. Вот уж где идиллия… Я прямо вижу это: носки на люстре, пустые бутылки под кроватью… Тонкс, стоявшая напротив, не моргнула и глазом. Её поза была расслабленной, но в каждом мускуле чувствовалась готовность к отпору. — Ага, именно так, — парировала она. — Завтра же прикажу своим домовым эльфам прибраться. Хм… сколько их у меня, напомни? А, вот же: ровно ноль! — Её насмешливый взгляд скользнул по его роскошному халату, оценивая, изучая, находя каждую слабину. — Тебе, наверное, сложно такое понять, да? Что кто-то сам себе шнурует ботинки, сам моет свою единственную чашку и сам с себя отдирает засохшую кровь после ночной смены. В твоём мире это, должно быть, смотрится дико. Как если бы лошадь вдруг начала сама себя седлать. Усмешка Драко мгновенно сошла с его губ, сменившись язвительной, холодной маской. Он перешёл в контратаку с быстротой выпадающей змеи. — Ой, прости, прости великодушно! — воскликнул он с фальшивой страстью. — Виноват, что мои предки вместо того, чтобы спустить всё состояние на огненный виски в «Дырявом Котле» и благотворительность для всяких оборванцев, занимались вложениями, строительством и накоплениями! Извини, что они умели извлекать пользу из своих подвигов. Не как твой обожаемый Поттер — убьёт василиска и не заберёт с него ни клыка, ни шкуры! Одно сплошное благородство до глупости! Тонкс лишь фыркнула, но в её глазах вспыхнул знакомый огонь неповиновения. — Василиска? Ох, уж лучше быть непрактичным, чем торговать окровавленными трофеями. Но я не об этом, — её голос стал тише, но твёрже. — Я о том, что ты в моей квартире сдох бы через день. Потому что там нет никого, кто подал бы тебе носовой платок, если ты чихнёшь. Ты бы просто… зачах. Как этот твой уродливый цветок, оставшийся без горничной с лейкой. Она мотнула головой в сторону ближайшего хищного растения, пышного и неестественно яркого. Драко резко, почти с жестокостью, отщипнул листок, который только что ласкал. Млечный сок капнул на отполированный пол, оставив жирное пятно. — Не беспокойся о моей жизнеспособности, Тонкс, — прошипел он. — Мы, Малфои, выживаем в любых условиях. Просто предпочитаем делать это… с комфортом. — Он сделал паузу, и его взгляд стал пристальным, почти пронзительным. — А твой кусок стекла… что он тебе показал такого, что зацепило именно тебя? Не про систему. Не про меня. Про тебя. Что ты увидела в нём, что заставило поверить, будто ты его «хозяйка»? Тонкс на мгновение задумалась. Её взгляд скользнул по загадочной поверхности зеркала, затем вернулся к Драко, выискивая слабину в его надменной маске. В её глазах плескалась не уловка, а скорее опасный, почти одержимый азарт учёного, готового провести сомнительный эксперимент. — Его не попросишь, как телевизор, «показать что-нибудь про меня», — произнесла она наконец, и в её голосе прозвучала странная нота серьёзности. — Но систему можно обмануть. Дай-ка свою руку. Драко замер, его брови поползли вверх в немом, но красноречивом вопросе. — К чему этот дешёвый спиритический сеанс? — язвительно осведомился он, хотя по едва заметному напряжению в его плечах было ясно, что он уже вовлечён против своей воли. Тонкс ухмыльнулась, ловя его на крючок собственного презрения. — Боишься, что полукровка запачкает чистую кровь Малфоя? Или всё-таки боишься, что эта штука покажет нечто, на что ты сам не готов взглянуть? Его рука дёрнулась — крошечное, предательское движение. Затем, с преувеличенной, почти театральной неохотой, он медленно протянул её. Она схватила её по-деловому, без намёка на нежность, будто проверяя пульс у трудного пациента. Её пальцы были шершавыми, обветренными, хранившими память о работе и долгих дежурствах. Его — холодными и ухоженными, будто выточенными из мрамора. Не отпуская его кисти, Тонкс приложила их ладони к холодной поверхности зеркала, прижав его руку поверх своей. Она закрыла глаза, концентрируясь не на поиске «Лунной Слезы», а на нём самом. На унижении, что тлело в его глазах, на сдавленной ярости, кипевшей под бархатом, на его роскошном, но безжалостном заточении в стенах родового гнезда. Зеркало отреагировало мгновенно. Жидкая, подвижная ртуть задрожала и застыла, превратившись в идеально отполированную, глухую стальную поверхность. В ней не было ни её веснушек, ни его белых прядей. Не было никакого отражения. Стекло стало слепым, бездонным глазом, уставившимся на них пустотой. Их ладони, прижатые к холодящему стеклу, стали проводником в мир безжалостной логики машины. Зеркало, лишённое отражений, ожило, но не явило им лиц — оно показало судьбы, разобранные по полочкам, как дела в архивном шкафу. Видение первое: Что было (Наказание) Перед их внутренним взором мелькнули обрывки недавнего прошлого, пропущенные через бездушный фильтр системы, отмеченные клеймом диссонанса. Тонкс кричит что-то на пышном балу, её рот искажён яростью, но из него не доносится ни звука — его заглушают торжественные фанфары. Её фигура, яркая и неистовая, растворяется в толпе, становясь призрачной, полупрозрачной, невидимой. Драко стоит у мраморного камина в своей гостиной, но изысканный чёрный костюм на нём расплывается, превращаясь в грубую арестантскую робу. Изящный браслет на его запястье разрастается, тяжелеет, обрастая звеньями массивной цепи. СУТЬ: Они были ошибками. Сбоями в алгоритме. И ошибки подлежат исправлению. Видение второе: Что есть (Переработка) Реальность исказилась, сменившись лаконичными, убийственными формулировками. Они увидели себя не людьми, а записями в гигантской картотеке. *Тонкс — уже не мракоборец, а «объект КФ-7» (Критический Фактор №7). Её досье пестрит пометками о нестабильности и помечено грифом «Нестабильный элемент, подлежит наблюдению».* *Драко — не заключённый под домашним арестом, а «актив ЛМ-1» (Лояльность Модифицируемая). Его толстая папка озаглавлена безлико и цинично: «Проект: Реабилитация через утрату статуса».* СУТЬ: Не было ни героев, ни злодеев, ни узников. Были только проекты, подлежащие переработке, и активы, чью лояльность предстояло модифицировать. Видение третье: Что будет (Интеграция) И тогда явился самый жуткий образ — не смерть и не пытка, а леденящая душу картина полного успеха системы. Её окончательной, безоговорочной победы. Драко — не в бархатном халате и не в арестантской робе. Он в дешёвом, но опрятном костюме из синтетической ткани. Он не в родовом поместье, а в тесном, заставленным бумагами кабинетике где-то на задворках Министерства. Он — мелкий клерк. Он почтительно подаёт стопку папок наглому, ухоженному мальчишке из «хорошей семьи», в котором угадываются черты его бывших однокурсников. Но на его лице — не привычная маска высокомерия или злобы. На нём — настоящая, глубинная, выжженная изнутри пустота. Он невидим. Он — никто. Тонкс — не в мундире Аврора. Она в грубой, серой робе уборщицы. Она в том самом бальном зале, где когда-то пыталась кричать, а теперь молча, сгорбившись, моет полы. Мимо неё, громко обсуждая что-то, проходит важный чиновник. Она инстинктивно, почти рефлекторно отскакивает к стене, стараясь не задеть его, стать ещё меньше, ещё незаметнее. Её волосы — грязно-серого, мышиного цвета. У неё просто не осталось сил их менять. Весь её бунт, вся её ярость оказались сломлены. Но это не привело к победе. Это привело лишь к тому, что её стёрли в порошок. Она — никто. Физическая реакция была мгновенной и неосознанной. Их руки, лежащие на зеркале, судорожно сжались. Его пальцы впились в её кисть с такой силой, что её костяшки побелели. Её ногти в ответ вонзились ему в тыльную сторону ладони, оставляя красные полумесяцы. Они были прикованы к холодному стеклу, не в силах оторваться от этого унизительного, невыносимого будущего — вот он, итог их борьбы, горький плод их победы над системой, которая оказалась поражением для них самих. Видение погасло, словно кто-то резко выдернул шнур из розетки. Они оторвали руки от зеркала, будто от раскалённой плиты, и холод оранжереи снова ударил по коже. На бледной коже Драко алели чёткие красные полумесяцы — следы её ногтей. На указательном пальце Тонкс зияла тонкая, свежая царапина от острой грани оправы, и алая капля крови медленно проступала на срезе. Тишина. Густая, всепоглощающая, нарушаемая лишь их сдавленным дыханием и навязчивым, монотонным шумом вентиляции, перекачивающей спёртый воздух. — Этого… не будет, — голос Драко прозвучал тихо, без единой нотки привычной насмешки. Это была констатация факта, обет, вырванный из самой глубины. — Оно не предсказывает, — ответила Тонкс с плоской, леденящей уверенностью. — Оно показывает логику машины. Её идеальный, выверенный результат. Страх — её топливо. Она не станет нас убивать. Она сделает нас… никем. И все забудут, что мы когда-то были кем-то. Драко резко встал, его движение было порывистым, почти яростным. Он сорвал ближайший цветок — кроваво-красный, бархатный — и сжал его в ладони, не глядя. Тёмный, едкий сок выступил у него между пальцами, стекая тонкими струйками. — Они пытаются, — прошипел он, глядя на раздавленный бутон. — Но у них не выйдет. Потому что у них нет на это права. Ни на этот дом. Ни на тебя. Ни на меня. Он поднял на неё взгляд. Это был не взгляд влюблённого или даже друга. Это был взгляд союзника, который только что осознал всю глубину общей угрозы и принял решение. Тонкс поднялась ему навстречу. — Потому что мы не позволим. Они замерли лицом к лицу в душной, ядовитой роскоши оранжереи. Между ними не вспыхнула страсть, не возник порыв к поцелую. Возникло соглашение. Молчаливое, беспощадное и железное. Она подняла зеркало. Его взгляд упал на её палец, на алое пятно. Он задержался на царапине не с брезгливостью, а со странной, практичной сосредоточенностью. Не говоря ни слова, он достал из внутреннего кармана халата идеально чистый, отутюженный платок из тончайшего шёлка. Безупречно белый, с вышитой тёмной нитью замысловатой монограммой. Его движения были быстры, точны и лишены всякой нежности — это была процедура, отработанный алгоритм. Он взял её руку — не нежно, а твёрдо, как хирург, готовый к вмешательству, — и одним точным движением туго обмотал шёлк вокруг её пальца, останавливая кровь. Узел был завязан безупречно, крепко. — Не смей портить то, что теперь принадлежит альянсу, — его голос прозвучал сухо и почти что деловито, когда он отпустил её руку. — Даже по неосторожности. Он не смотрел на неё, поправляя манжеты, но в этих словах не было отстранённости — лишь принятие ответственности. Она смотрела на свою перевязанную руку, потом на него. Не находя слов, лишь молча кивнула. Давящее сжатие ткани на её пальце стало теперь физическим, осязаемым напоминанием об их договоре. Это не была клятва, скреплённая кровью. Это была демонстрация ресурсов. «У меня есть стерильные платки, когда ты режешься. Используй меня. Я прикрываю твои тылы». Это был его язык. Его форма заботы. Практичная, лишённая сентиментальности, но от этого не менее, а perhaps даже более весомая. *** Напряжение, последовавшее за их молчаливым соглашением, всё ещё висело в воздухе густым, нерассеянным маревом. Драко отступил на шаг, и его выражение лица сменилось с сосредоточенного на холодно-стратегическое. Взгляд стал острым, вычисляющим. — Как ты думаешь, Тонкс, почему наша беседа переместилась именно в оранжерею? — его голос прозвучал почти легко, но в этой лёгкости таилась стальная пружина. — Потому что здесь душно и романтично? — Он позволил себе лёгкую, едва заметную ухмылку, тень былого высокомерия, но теперь служившую лишь инструментом. — Это идеальное место, чтобы проверить одну мою гипотезу. Насчёт твоего нового… питомца. Он повернулся и подошёл к одной из массивных тумб, искусно замаскированной под гигантский цветочный горшок, где причудливое корневище оплетало собой тёмное дерево. Его пальцы нашли почти невидимую глазу впадину, надавили — и с тихим щелчком панель бесшумно отъехала в сторону. Внутри, на бархатном ложементе, покоился предмет, похожий на причудливый гибрид античного рупора, проекционного фонаря и зловещей астролябии. Он был отлит из тусклого, неотполированного серебра и чёрного, отливающего синевой эбенового дерева. Тонкс смерила аппарат открытым подозрением. — Что это? Очередная игрушка для богатых мальчиков, чтобы пугать домовых эльфов? — Это «Глас Хорора», — без тени улыбки ответил Драко, снимая прибор. Его пальцы привычно, почти с нежностью обхватили ручки настройки. — Некоторые мои бывшие… сослуживцы… пользовались им, когда собственной мощи не хватало, чтобы нарисовать в небе тот самый весёлый символ. Принцип прост — он проецирует всё, что попадёт в его фокус. Создаёт изображение на стене. Или даже на небесном своде, если хорошенько постараться. — Он цинично усмехнулся. — Вполне универсальная штуковина. Хочешь — череп со змеёй. Хочешь — розовое сердечко. Хочешь — любой другой орган. Впрочем, — он многозначительно посмотрел на неё, — этим его функции не ограничиваются. Он установил устройство на складную треногу, наведя его приёмную линзу прямо на тёмную поверхность зеркала. Затем тем же шёлковым платком, что лишь мгновение назад был обёрнут вокруг её пальца, он тщательно стёр тёмный, липкий сок со своей ладони и, собрав его, капнул им на холодное стекло. — Но в сочетании с твоей штукой… хм… полагаю, эффект должен быть поистине поразительным, — произнёс он, и в его голосе прозвучали нотки учёного, готовящегося к революционному эксперименту. Свет от прибора, тусклый и сконцентрированный, упал на зеркало, будто поглотился его бездонной глубиной, а затем, преломлённый и умноженный его магией, вырвался наружу — ослепительным лучом, бьющим в самую вершину стеклянного купола оранжереи. На этом импровизированном «экране», под потолком, застывшим из звёзд и свинцовых переплётов, возникли жуткие, сюрреалистичные образы. Гигантские, оглушительно ревущие газонокосилки, срезающие под корень целые поля изысканных цветов. Бесконечные полчища механических гусениц с лезвиями вместо лапок, ползущих по хрупким стеблям. Удушающая, ядовито-зелёная плесень, мгновенно расползающаяся по бархатистым листьям, превращая их в труху. Это был нарисованный светом коллективный кошмар, сконцентрированный ужас всех растений в этой оранжерее. Тонкс молча смотрела на затихший проектор, потом перевела взгляд на Драко. В её глазах, ещё минуту назад полных ужаса, теперь загорелся острый, хищный огонёк, отбрасывающий тени от причудливых растений. — Кровь одного растения показала страхи их всех… Ладно, Малфой, — её голос прозвучал с новой, хрипловатой ноткой. — Притащишь этот свой… навороченный горшок… в Министерство на «День памяти пролитых чернил»? Устроим им парад ужасов прямо в отделе кадров? Драко издал короткий, презрительный звук, нечто среднее между смешком и фырканьем. — Пф. Мелко. Слишком камерно. Это всё равно что пугать мышей в кладовой. Нет. Он сделал паузу, его взгляд стал отстранённым, будто он просчитывал ходы на гигантской, невидимой шахматной доске, раскинувшейся на весь магический мир. Внезапно в его бледных глазах вспыхнул азарт — холодный, опасный, почти безумный. — О нет… — его голос опустился до заговорщицкого шёпота, полного леденящего восторга. — Есть идея получше. На порядок. На несколько порядков. Я бы даже сказал… более спортивная идея. Тонкс сузила глаза. — Спортивная? Ты что, собрался пугать команду «Хольтхэм Харпий» перед матчем? Вывести на поле призраков? — Нет. Гораздо, гораздо лучше, — он выпрямился, и его фигура в бархатном халате вдруг показалась больше, заполнив собой пространство полумрака оранжереи. — Стадион. «Пуффендуй-Арена». Финальный матч Кубка. Прямая трансляция на всю страну. Трибуны ломятся от… кхм… «лучших» представителей нашего общества. Сам министр, без сомнения, будет сидеть в центральной ложе, улыбаться и раздавать подряды на строительство. Идеальный момент для… показательного выступления. Тонкс замерла на секунду. Её мозг, привыкший к рискованным, но всё же точечным операциям, отказывался воспринимать масштаб этого безумия. Потом она медленно, со свистом выдохла: — Ты… сумасшедший. Ухмылка Драко стала шире, превратившись почти в оскал. — Сумасшедший? Нет. Я — практик. Представь: не какой-то убогий череп с змеёй, который все уже двадцать лет как видели. Нет. Мы покажем им не символ. Мы покажем им… суть. Их собственные, самые потаённые, самые унизительные страхи, вывернутые наизнанку и спроецированные на небо над их головами. Их мелочность, их трусость, их жажда власти, их готовность продать мать за место повыше… всё это поплывёт над стадионом в формате грандиозного, сюрреалистичного шоу. Их система даст сбой не в пыльном кабинете. Она опозорится на глазах у всей страны. Это не диверсия. Это… перформанс. Тонкс молчала ещё дольше, вглядываясь в его лицо, стараясь разглядеть хоть каплю шутки. Но видела лишь железную, отполированную до блеска уверенность. И тогда на её лице появилось не улыбка, а выражение мрачного, безоговорочного согласия, рождённого из той же ярости и отчаяния, что двигало им. — Чёрт возьми… — прошептала она. — Да. Да. Это идеально. Они не смогут это скрыть. Не смогут замолчать. Это будет… — …их личный апокалипсис, — завершил за неё Драко, и в его голосе прозвучало почти что благоговение перед грядущим хаосом. — И мы будем сидеть в первых рядах. С попкорном. Глава 12 Логистика Апокалипсиса Тонкс, откинувшись на спинке стула, смотрела на Драко с видом полководца, только что блестяще изложившего диспозицию. Её пальцы всё ещё сжимали воображаемую указку, а на лице играла тень удовлетворения от проделанной работы. — …итак, основа — маскировка и авторитет, — её голос звенел от остаточного энтузиазма. — Вариант первый: Зелье Полуневидимости. Берём стандартный набор авроров для скрытного проникновения — маскировочные мантии шестого класса, подавители магической ауры, капсулы с дымовой завесой на случай отхода. Я знаю, где склад, можно… — Пропустят. Сразу. Драко не поднял глаз от пожелтевшей страницы, которую перебирал пальцами. Его голос прозвучал ровно, безразлично, словно он комментировал погоду. — На входе стоят детекторы не на невидимость, а на разложение заклятий. Они — гордость нового Министерства. Твои мантии шестого класса, стоит им попасть в поле, начнут искрить и трещать, как сковородка с яичницей. Вас засекут раньше, чем ты успеешь произнести «Миссия выполнена». Тонкс поморщилась, будто почувствовала неприятный запах. — Ладно. Вариант два: Имперский манёвр. Идём в наглую. Я — мракоборец, веду задержанного — это ты — для опознания по делу о… ну, о чём-нибудь. У меня есть спецпропуск, у тебя — наручники-обманки. Проходим через служебный вход. Драко фыркнул, наконец оторвав взгляд от книги. В его глазах читалась не злоба, а утомлённое превосходство знатока. — Блестяще. А что, когда дежурный офицер, которого ты видела вчера за кофе в столовой, вежливо попросит позвать твоего непосредственного начальника для подтверждения полномочий? Или сверится с суточным рапортом о задержаниях, которого не существует? Ты скажешь: «Ой, а мы просто так гуляем?» Нет, Тонкс. Они не идиоты. Они бюрократы. Это хуже. — Вариант три: Диверсия! — Тонкс уже начинала краснеть, её уверенность давала трещину. — Создаём небольшой инцидент на другом конце стадиона — ложную тревогу о сквибе-бомбе. Пока охрана отвлечена, мы… — …пробегаем мимо оставшихся стражников, которые немедленно поднимут тревогу, — резко перебил её Драко, — потому что их протокол как раз и предписывает усилить бдительность на всех постах при объявлении тревоги! Ты вообще читала их новые инструкции по безопасности? Или думаешь, они всё ещё бегают как курицы с отрубленными головами, как при Амбридж в Хогвартсе? — Тогда что предлагаешь ты, гений?! — взорвалась она, вскакивая. — Сидеть сложа руки?! Драко отложил книгу. Внезапно вся язвительность исчезла из его голоса, сменившись неожиданной, почти усталой спокойностью. — Я предлагаю смотреть правде в глаза. У нас нет ресурсов Министерства. Нет его бесконечного потока казённых артефактов, зелий и фальшивых документов, которые ты привыкла считать данностью. У нас есть только мы. И нам нужно быть не сильнее их. Нам нужно быть умнее. И… невидимее. Он сделал паузу, видя, как она сжимает кулаки от бессилия. Его тон смягчился на полтона, в нём появилась непривычная шероховатость. — И… прости. Я не… я не хотел сказать, что твои планы плохи. Они отличные. Для авроров. Для нас с тобой… они просто не подходят. Это не критика тебя. Это критика наших… обстоятельств. *** Тонкс тяжело плюхнулась на скамью, откинув голову назад. — Ладно, гений. Твоя очередь. У тебя наверняка припрятан план получше. Где твои секретные ходы? Драко тяжело вздохнул, будто собираясь признаться в чём-то постыдном. — Есть… варианты. Мне не нравящиеся, — он поморщился, как от дурного запаха. — Мой отец… у него были… деловые партнёры. И, что более вероятно, должники. — Ну наконец-то! — Тонкс оживилась. — Включаем магию старых денег и чёрной бухгалтерии. Кто у нас есть в запасе? — Во-первых… — Драко говорил с явной неохотой, — «Вихревые ястребы». Полупрофессиональная команда по квиддичу третьего дивизиона. Отец покупал им метлы после того, как их спонсор сбежал в Албанию. Капитан, Баркер, должен мне лично за одну… историю с допингом. Они будут на стадионе. Их можно использовать, чтобы попасть на самые ближние трибуны, в самую гущу. Под видом их… э-э… группы поддержки. — Отлично! — Тонкс хлопнула ладонью по столу. — А как пронесём твой «Глас Ужаса»? Он же не поместится в карман мантии. Драко помрачнел ещё сильнее. — Для этого… есть «Сыновья Салазара». Тонкс замерла, уставившись на него. — КТО?! Это же… — Да, — перебил он, сжав зубы. — Те самые. Фанатики-слизеринцы, помешанные на чистоте крови и традициях. Отец спонсировал их палатку на матчах. Они таскают на трибуны гигантские чучела драконов, десятифутовые штандарты… и огромные горшки с магической флорой для «атмосферы». Ядовитой, колючей, самой мерзкой. В один из таких горшков мы и встроим аппарат. — И они протащат его без досмотра? — недоверчиво спросила Тонкс. — Они — официально зарегистрированные фанаты. Их реквизит лишь мельком просматривают, опасаясь шипов и ядовитых испарений. Риск есть, но минимальный. Двигаемся дальше. Самая сложная часть — отвлечение. *** — Для отвлечения основной массы охраны есть третья группа, — продолжил Драко, с видимым усилием выговаривая слова. — «Грознах и Кадык». То ли ростовщики, то ли перекупщики краденого с Косого переулка. Должны моему отцу состояние размером с небольшой замок. — И что они сделают? — уточнила Тонкс. — Распространят слух. Очень настойчиво и очень убедительно. О том, что остатки Пожирателей Смерти планируют устроить теракт не на стадионе. — А где же? Драко с неподдельным, физическим отвращением произнёс: — В Новом Магическо-Развлекательном Комплексе «Карфаген». Тонкс фыркнула, не веря своим ушам. — «КАРФАГЕН»? Серьёзно? Это же… — …единственное, что от него осталось, — это слоган «Карфаген должен быть разрушен», — язвительно перебил её Драко. — Да. Какому-то гению-маркетологу из Министерства показалось, что это броско и символизирует «непреодолимую мощь развлечений». Идиотизм чистой воды. Но именно поэтому это сработает — охрана будет вынуждена отправить туда значительную часть сил на проверку. Слишком уж символичное место для громкого жеста. Слишком соблазнительная мишень для тех, кто ностальгирует по старому режиму. *** Они свели все нити воедино, и картина будущего операции проступила сквозь туман неизвестности, как чертёж на пергаменте. — Итак, — подвёл итог Драко, водя пальцем по невидимой схеме в воздухе. — «Гоблины» распускают слух. «Сыновья» проносят аппарат. «Ястребы» проводят нас на трибуны. Мы собираем систему… — …маскируем под что? — перебила его Тонкс, вглядываясь в его лицо. — Ты сказал — горшок. Просто горшок. Драко мотнул головой в сторону массивного кадочного растения с мясистыми, сочащимися ядом листьями и уродливыми, яркими цветами. — Под это. Уродливо, ядовито, но бросается в глаза. Скажем, «подарок для команды от тайного поклонника». Его поставят на самый край поля для всеобщего обозрения. А после шоу… мы его бросаем. Оставляем там же. Тонкс резко обернулась к нему, её глаза вспыхнули. — Что? Нет. Ни за что. Мы не бросаем моё зеркало. И твой… изящный прибор, — она провела рукой по корпусу «Гласа Хорора», и Драко невольно выпрямился, тронутый этой невольной данью его раритету, — тоже жалко. Ты уже не настолько богат, Малфой, чтобы быть таким расточительным. — Это не расточительность, это практицизм! — парировал он, раздражённо сжимая пальцы. — Как ты предлагаешь выносить полутораметровый горшок с ядовитым монстром с поля, по которому бегают обезумевшие от ужаса люди?! Взгляд Тонкс задумчиво скользнул по оранжерее, задерживаясь в дальнем углу, где сквозь густую листву пробивался мягкий, золотистый свет. Она молча подошла туда и остановилась перед небольшим, прикованным цепями к полу горшком. Осторожно, почти нежно, она провела пальцем по листу нежного растения с крыловидными, полупрозрачными листьями, которое колыхалось в неподвижном воздухе, словно дыша. — Листокрыл, — тихо произнесла она. — Говорят, он сам перелетает с места на место в поисках последнего луча солнца. Драко, заинтересованно подняв бровь, подошёл ближе. — Листокрыл… И что с того? Тонкс обернулась к нему, и на её лице расплылась хитрая, почти бесовская ухмылка. — А то, что когда на закате твой проектор устроит им шоу всеобщих страхов… наше «растение» может взмахнуть своими прекрасными листьями… и столь же элегантно улететь в закат. Само. Прямо на глазах у всего Министерства Магии. Прекрасная легенда для «Ежедневного пророка», не правда ли? «Мистическое происшествие на финале Кубка: редкое магическое растение сбежало, напугав зрителей». Драко смотрел на неё несколько секунд, а затем на его губах появилась медленная, одобрительная улыбка. В его глазах светилось неожиданное, неподдельное уважение. — Это… на удивление изящно. По-настоящему. — А я ведь не только сапоги сама зашнуровываю, — парировала Тонкс, но в её голосе не было прежней колкости, лишь лёгкая торжественность. — Договорись со своими «Сыновьями». Пусть говорят, что этот горшок — их новый талисман. «Пусть летающее растение поможет нашим летать быстрее» или что-то в этом роде. Фанаты — народ суеверный. Они стояли друг напротив друга в тишине оранжереи, озарённые золотистым светом Листокрыла. План обрёл завершённость, красоту и дерзость. Он был невероятно сложен, он мог рухнуть в десятке мест. Но теперь в их глазах горел не только азарт охотников, выслеживающих добычу. В них читалось торжество творцов, придумавших не просто диверсию, а настоящее, ослепительное магическое представление с финальным фейерверком в виде улетающего в багряные сумерки прекрасного растения. Это был их ответ Системе — не грубый взрыв, а изящная, ядовитая насмешка. Глава 13 Законная владелица Прошла неделя с момента «вселения» в особняк Блэков. Первый восторг от простора и наличия эльфа сменился трезвой практичностью. Мари, чей разум всё чаще оставался ясен даже когда Беллатриса дремала, начала задаваться вопросом, который её сожительнице даже не приходил в голову: а на каком, собственно, основании они здесь живут? — Он мой! — мысленно рычала Беллатриса, когда Мари завела об этом разговор, листая в уме страницы муниципальных кодексов. — Я здесь родилась! Мои предки построили его! Какой ещё может быть вопрос? — Вопрос юридический, — вслух, уже привычно отвечая на внутренний голос, сказала Мари, расхаживая по бальному залу. — После войны всё имущество Тёмных, не имеющее прямого наследника, было конфисковано или заморожено Министерством. Сириус Блэк умер, его официальным наследником стал Гарри Поттер, но он, насколько я знаю, никогда не вступал в права и не оформлял его. Нарцисса Малфой, ваша сестра, могла бы претендовать, но она… — Мари запнулась, боясь вызвать очередной приступ ярости. — Сбежала, как крыса! — закончила за неё Беллатриса с презрением. — Значит, дом ничей! — Не ничей. Он в «спорном фонде» Министерства. Технически, сюда в любой момент могут явиться с проверкой, выселить нас и выставить охрану. Нам нужен легальный статус. Идея пришла к ней ночью, когда она пробиралась в министерский архив после работы (теперь у неё был ключ от чёрного хода, и её никто не проверял). Она искала старые прецеденты. — Вот! — она мысленно поделилась находкой с Беллатрисой, указывая на строку в пыльном фолианте «Закон о наследии исторически значимых объектов». — Статья 14-б. «В случае, если объект, представляющий историко-архитектурную ценность, признаётся аварийным или бесхозным на срок свыше десяти лет, Департамент магического наследия вправе назначить ответственного смотрителя для поддержания его в надлежащем состоянии». Особняк Блэков подходит идеально! Он десятилетиями пустовал! — СМОТРИТЕЛЯ? — взревела Беллатриса. — Я, последняя из рода Блэков, должна быть «смотрителем» в собственном доме? — Это даёт нам законное право находиться здесь, проводить «реставрационные работы» и никого не пускать внутрь! — с неожиданным азартом парировала Мари. — А дальше… я могу оформить бумаги. Я же из архива. Я знаю все формы. Я могу составить обращение, подделать подпись начальника департамента… Он подписывает по пятьсот бумаг в день, он не заметит. Мы просто… задним числом назначим меня тем самым смотрителем. Беллатриса замолчала, и Мари почувствовала, как её безумие упивается холодной изворотливостью этого плана. —…Делай, — наконец прозвучало одобрение, сдобренное ядовитой усмешкой. — Оформи нам «легальное» право сидеть в нашем же доме. Какая прелесть. Какая ирония. На следующий день Мари, дрожащими от волнения, но твёрдыми руками, заполнила все необходимые бланки. Она использовала старый штемпель, который «случайно» не сдали на утилизацию, и идеально скопировала размашистую подпись начальника Департамента. Документ, датированный полугодовой давностью, был готов. Теперь, по всем министерским законам, Мари Пламбер была официальным государственным смотрителем особняка Блэков с правом проживания и полномочиями не допускать на территорию посторонних. Они отметили это, выпив чаю с печеньем, которое испёк Кричер (со слезами на глазах, потому что «госпожа никогда не пила чай в бальном зале, только эльфийское вино»). Их право собственности было проверено гораздо быстрее, чем они ожидали. Пару дней спустя у дверей раздался нарочито громкий, весёлый сток. Голоса, которые Мари узнала по сводкам с того самого злополучного корпоратива — Джордж Уизли и его друзья. — Открывайте! Сюрприз! — кричал Джордж. — Решили вспомнить старые добрые времена! Осмотреть родовое гнездо Тёмных сил! Принесли несколько бутылок огненного виски для атмосферы! Мари замерла в ужасе. Но в её голове раздался довольный, хищный смех Беллатрисы. —Ну же, наша легальная владелица. Покажи им их место. Мари глубоко вздохнула, расправила плечи (чувствуя, как её осанку поправляет чужая воля) и открыла дверь. Она стояла на пороге, загораживая вход, в своём сером рабочем платье, но с невероятно строгим выражением лица. — Чем могу помочь? — спросила она голосом, который старался казаться холодным. Джордж Уизли, державший ящик с бутылками, смущённо улыбнулся. —А, мы это… хотели внутрь. Поностальгировать. — К сожалению, это невозможно, — чётко, почти по-канцелярски, ответила Мари. — Особняк является объектом исторического наследия под охраной государства. В настоящее время здесь проводятся срочные реставрационные работы на основании предписания Департамента магического наследия, — она мысленно похвалила себя за то, что выучила формулировку наизусть. — Доступ посторонним лицам строго воспрещён. Я отвечаю за сохранность объекта. Она достала из кармана идеально подделанную ламинированную карточку с своей фотографией и министерской печатью. —Мари Пламбер, государственный смотритель. Вам придётся удалиться. Компания весёлых магов застыла в полном недоумении, глядя на эту хрупкую, но невероятно серьёзную девушку в дверях мрачного особняка. Джордж попытался было пошутить: —Да мы ненадолго! Просто глянем одним глазком! — Мне жаль, — ледяным тоном ответила Мари, и в её глазах на секунду мелькнул знакомый Джорджу по старым боям безумный блеск, хотя сама она этого не осознавала. — Иначе мне придётся вызвать авроров для задержания нарушителей режима охраны объекта. Статья 45-г. Шутка умерла на его губах. Они пялились на неё ещё с минуту, а потом, пробормотав извинения, развернулись и ушли, унося своё нераспитое виски. Мари закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Её колени дрожали. А в голове звучал дикий, ликующий смех Беллатрисы. — Великолепно! Просто великолепно! Видел бы ты их рожи, Северус! Видели бы вы все! Они ушли, поджав хвосты! Перед серой мышьью из архива! АХАХАХА! Мари медленно сползла на пол в прихожей. Она только что прогнала героев войны. И ей… ей понравилось это чувство власти. Законной, оформленной по всем правилам власти. Её внутренний бюрократ ликовал. Её внутренний демон — тоже. Особняк Блэков был теперь их крепостью не только по праву силы, но и по праву бумажки. И это, как ни странно, было даже надёжнее. Глава 14 Вихревой Провал Дорога к заброшенному ангару на самой окраине Хогсмида вилась меж чахлых, обледеневших кустов. Воздух звенел от мороза и предстоящего дела, но Драко, казалось, не замечал ни холода, ни напряжённой тишины спутницы. Он шёл с непривычно лёгкой, почти пружинящей походкой, его плечи были расправлены, а на губах играла тень былой, самоуверенной ухмылки. Он выглядел почти что оживлённым — аристократ, возвращающийся на знакомое поле игры. — И ты уверен, что с этими твоими «Ястребами» всё будет гладко? — Тонкс, шагавшая рядом, нарушила молчание. Её голос был низким, настороженным, и каждый её взгляд, брошенный на тёмные переулки, выдавал годами отточенную привычку к опасности. Драко фыркнул, и из его губ вырвалось лёгкое облачко пара. — Тонкс, Тонкс… — произнёс он с снисходительным, почти отеческим оттенком, который раньше всегда звучал в его голосе, когда он объяснял что-то очевидное. — Это самая простая часть всего плана. Баркер? Он не просто должник. Он… старый приятель. Ну, насколько человек его круга вообще может быть «приятелем» для Малфоя. Он позволил паузе затянуться, наслаждаясь моментом. — Я знаю его ещё со школы. Он был этаким забитым пай-мальчиком, пока я не показал ему, что такое настоящая магия за пределами учебников. И не только показал, но и предоставил возможность поучаствовать. Тонкс взглянула на него скептически, поджав губы. — И он за это тебе благодарен? За то, что сделал своим посыльным? — О, ещё как благодарен, — Драко мягко рассмеялся, и в его смехе слышался лёгкий хруст льда. — Я вытащил его из одной очень… липкой истории пару лет назад. Целый воз допинговых зелий для его драгоценной команды был на волоске от раскрытия. Я замёл это дело. Отец, — он сделал небольшое, презрительное движение головой, — никогда не одобрил бы такой мелкой, почти что уличной аферы. Но я сделал это просто… чтобы посмотреть, смогу ли. Баркер тогда чуть не целовал мне пряжки на ботинках. Клялся, что «любое дело, любое, Драко, только скажи!». — Он повторил эту фразу с утрированным, подобострастным придыханием. — Ну, а сегодня он эту клятву любезно выполнит. Так что расслабься. Всё под контролем. Его голос звучал так уверенно, так благоразумно-спокойно, что казалось, он уже держит в руках нити этой сделки, будто верёвочки, ведущие к марионеткам. Он даже не заметил, как Тонкс, в ответ на его слова, лишь глубже засунула руки в карманы пальто и настороженно вгляделась в нависающие впереди тёмные очертания ангара. Заброшенный ангар встретил их ледяным, затхлым дыханием. Воздух был густ от запаха пыли, машинного масла и старого дерева. Вместо одного нервного Баркера в полумраке, подрезанном лучами света из дырявой крыши, их ждала вся верхушка «Ястребов». Сам капитан стоял впереди, а за его спиной высились два здоровенных качка-близнеца, Бруксы, сложившие руки на груди. Их тени, искажённые и огромные, лежали на стенах, как уродливые великаны. Баркер сделал шаг вперёд, и на его лице вспыхнула натянутая, нервная улыбка. — Драко! Старина! Рад тебя видеть! — его голос прозвучал неестественно громко в пустом пространстве, а взгляд беспокойно скользнул по Тонкс, будто ища в ней объяснение этому визиту. Драко, не сбавляя уверенной походки, приблизился и патриархально хлопнул его по плечу. — Баркер. Выглядишь… неплохо. Команда готова к сезону? Метлы не подводят? Прежде чем капитан успел ответить, один из близнецов грубовато перебил, его голос низкий и недовольный: — Спасаемся тем, что есть. К чему визит, Малфой? Надежда, с хорошими новостями? — В его тоне сквозила тупая надежда, что аристократ снова привёз деньги или хоть какое-то снаряжение. Драко позволил себе лёгкую, снисходительную улыбку, излагая суть так, будто говорил о чём-то само собой разумеющемся. — Дело есть. Мне нужно, чтобы вы провели нас с подругой на ближние трибуны на финал. И пронесли кое-какой… реквизит. Небольшую декорацию. Для одного приватного пари. Лицо Баркера замерло. Натянутая улыбка сползла, как маска, обнажив испуг и растерянность. Близнецы мрачнели на глазах, их плечи напряглись. — Драко… я… мы не можем, — голос Баркера неожиданно сорвался на фальцет, выдавая внутреннюю панику. — Ты не понимаешь! Пропускной режим… каждый на учёте! Каждый! Второй близнец, мрачный и неподвижный, как гора, заговорил, тыча толстым пальцем в сторону тюка с аппаратом: — Да нас, своих, чуть ли не досматривают! А этот твой горшок… это же вообще! Что в нём? Это же чистейшая провокация! Дружелюбие испарилось с лица Драко мгновенно, словно его и не было. Его черты заострились, а голос стал низким, холодным и властным, тем самым, что заставлял когда-то трепетать одноклассников. — Баркер, — произнёс он, отчеканивая каждое слово. — Вспомни «Гром-2». Вспомни, кто тогда за тебя вступился. Ты клялся. В вечной благодарности. Вот он, твой шанс её проявить. — Я помню! Клянусь, помню! — Баркер почти взвыл, и в его глазах заблестели слёзы отчаяния. — Но сейчас всё иначе! У нас новый спонсор, «Слеза Энерджи»! Они выискивают любой предлог, любой, чтобы урезать финансирование! Если узнают, что мы кого-то провели… да ещё и с каким-то горшком… мы умрём! Нас растопчут! — Им наша форма не нравится! — внезапно рявкнул первый близнец, обращаясь уже к своему капитану. — А ты тут про какие-то горшки! Ты опять влип в историю! И цирк начался. Близнецы набросились на Баркера с рёвом, обвиняя, что он вечно тянет их на дно. Баркер, забыв про Драко, орал в ответ, что это он их, бездарных, на плаву держит. Драко стоял посреди этого хаоса, наблюдая за разворачивающимся фарсом с нарастающим, леденящим душу неверием. Его старые рычаги, его козыри, его власть — всё рассыпалось в прах перед лицом тупой, мелочной реальности спонсорских договоров и страха потерять жалкую форму. Ярость, острая и беспомощная, начала закипать у него где-то глубоко внутри. Хриплый, режущий голос Тонкс врезался в перепалку, как нож в масло. — Эй! Мешок с костями! Все трое «Ястребов» замолчали, разом повернувшись к ней, словно щенки, застигнутые врасплох. — Да забудьте вы про своих злобных спонсоров! — она с силой ткнула пальцем в сторону Драко. — Видишь, у него лицо? Оно сейчас взорвётся от злости. А когда он злится, — она многозначительно понизила голос, — он становится очень небрежным. Может, и про тот старый-добрый «Гром-2» кому-нибудь проболтаться… ненароком. Баркер замер в немом ужасе, его глаза стали круглыми, как у совы. — Вот что вы сделаете, — Тонкс говорила чётко и быстро, словно отдавая приказ на поле боя. — Вы нам просто… отдадите свои билеты. Все трое. А сами… махнёте, например, в тот новый развлекательный комплекс, «Карфаген». Говорят, там здорово. Будете там, на всех камерах, чтоб алиби было железное. И мы вас не видели, и вы нас не видели. Чисто. В ангаре воцарилась гробовая тишина. Близнецы переглянулись. Угрюмые складки на их лбах разгладились. Этот план им нравился несравнимо больше. Никакого риска, никакого «горшка». Просто отдать билеты и уйти. — Да! Да! — Баркер выдохнул с таким облегчением, что чуть не расплакался. — Билеты! Берите билеты! — Он лихорадочно запустил руку в карман, торопливо вытаскивая смятые бумажки. Драко стоял молча. Он не двигался, застыв, как изваяние. Он проиграл. Его, Драко Малфоя, разменяли на три жалких бумажных билета. Его старый должник смотрел на него теперь не со страхом, а с жалостью и нескрываемым облегчением — словно отделался малой кровью от назойливого попрошайки. «Ястребы», не говоря больше ни слова, почти бегом ретировались вглубь ангара, в какой-то дальний кабинет, всем своим видом показывая, что разговор исчерпан. Драко остался стоять один посреди пустого пространства, сжимая в холодных пальцах три жалких бумажных билета. Его лицо было бледной маской унижения. Он не смотрел на Тонкс, уставившись в пыльный бетонный пол. Тонкс медленно подошла, её шаги отдавались эхом под сводами. — Эй. Малфой, — её голос прозвучал тихо, без тени издёвки. — Мы получили то, что хотели. Билеты. — Он… — голос Драко сорвался, превратившись в сдавленный, хриплый от ярости шёпот. — Он посмотрел на меня как на назойливую муху. Как на проблему, от которой откупились тремя медяками. Я ему… я ему жизнь спас! — Ты спас его старую жизнь, — безжалостно, но без злобы констатировала Тонкс. — А теперь у него новая. И в ней есть новый спонсор и новые правила. Твои козыри устарели. Они больше никого не пугают. Драко резко повернулся к ней. В его глазах, обычно холодных и насмешливых, бушевало что-то дикое, жгучее — осознание того, что его мир рухнул окончательно и бесповоротно. — Заткнись, — прошипел он. — Не смей… Не смей меня жалеть. Стиснув зубы до хруста, он с силой швырнул билеты на пол. Бумажки беспомощно шлёпнулись о бетон. Он замер на секунду, глядя на них, потом, сгорбившись, с тем же яростным усилием подобрал их. Он не мог позволить себе даже этот унизительный жест. Они вышли из ангара. Молча. Победа, которая горчила на языке, как самое горькое поражение. И Драко впервые по-настоящему, до костей, понял, что значит быть никем в этом новом, жестоком мире. Глава 15 Сыновья Салазара и Летающий Цветок Лжи Косой переулок тонул в грязных сумерках, а из окна над заколоченным зоомагазином на волю рвался оглушительный грохот — то была панк-рок группа «Гномья Моча», вышибающая мозги окрестностям. Воздух был густым и липким, пропахшим дешёвым огненным виски и едкой химической сладостью, от которой першило в горле. По этой далеко не патрицианской мостовой брели двое. Драко Малфой, согнувшись под тяжестью массивного кадочного растения, шагал, уткнувшись взглядом в трещины на асфальте. Его изысканные черты были искажены мрачной гримасой — провал с «Ястребами» жёг его изнутри посильнее любого виски. Сквозь матовый стеклянный колпак, укрывавший горшок, лениво поводили острыми листьями синеватые побеги Листокрыла. Тонкс, шагавшая рядом, смотрела на его понурую спину с лёгкой жалостью. Она ткнула его локтем в бок, пытаясь разбить тягостное молчание. — Эй, хмурый, — голос её прозвучал нарочито бодро, пытаясь перекричать грохочущий бас. — Не кисни. Твои «Вихревые Ястребы» оказались, скажем так, «Вихревыми Цыплятами». Ничего, сейчас познакомимся с настоящими петухами. Боевыми. Драко лишь мрачно скривился, поправляя хватку на грубых стенках горшка. — Очень смешно, — его голос прозвучал глухо, без единой нотки веселья. — Готовься, там вряд ли будет пахнуть фиалками и интеллектом. — А я и не надеялась, — фыркнула Тонкс, потирая затекшую спину. — Но надеюсь, твои «Сыновья» оценят наш цветочек. У меня спина отваливается. Ты точно не мог придумать талисман полегче? Хотя бы без этой дурацкой кадки с землёй? — Атмосферность, Тонкс. И безопасность, — отрезал Драко с привычной язвительностью. — Этот купол — гениальная идея. Под ним собственный микроклимат. Ни один пьяный идиот не чихнёт на него и не отломит листок «по пьяной лавочке». Теперь замолчи и помоги мне не уронить наше драгоценное детище. Они наконец добрались до обшарпанной двери и с облегчением водрузили тяжёлую ношу на порог. Тонкс выпрямилась, с насмешливым вздохом окидывая взглядом мрачный фасад. — Ладно, гений. Твой план. Твои связи, — она повернулась к нему, и в её глазах заплясали озорные искорки. — Так каким меня хочешь видеть для этой… специфической публики? Дай спецификации, о великий знаток слизеринских нравов. Они отступили в сырую тень подворотни, подальше от грохота и любопытных глаз. Драко, всё ещё опираясь на горшок, оценивающе окинул Тонкс взглядом. — Что-нибудь… нейтральное, — прошептал он, понизив голос до едва слышного. — Но с намёком. Не вызов, а принадлежность. Ты должна выглядеть так, будто твоё место здесь — само собой разумеющееся. Тонкс закрыла глаза. Её лицо на мгновение исказилось легкой гримасой концентрации. И тут же её разноцветные пряди потемнели, став черными как смоль, и сами собой заплелись в тугую, безупречную косу. Черты лица заострились, став ледяными и отстранёнными, а во взгляде появилась та самая надменная холодность, которой славились старейшие члены семьи. Она выпрямила спину и посмотрела на Драко свысока. — Ну что? — её голос зазвучал мелодично и холодно, точно удар хрустального колокольчика. — Достаточно ядовито для твоего змеиного гнезда? Драко поморщился, будто учуяв неприятный запах. — Слишком. Ты выглядишь так, будто собираешься читать лекцию о чистоте крови в моей гостиной. Они тут же решат, что ты шпионка из Министерства. Следующая. Тонкс с раздражённо вздохнула. Её образ поплыл, как отражение в воде. Волосы взъерошились, превратившись в агрессивный ирокез, макияж стал вызывающе ярким, а во взгляде загорелся дерзкий вызов. Она скрестила руки на груди, приняв бойцовскую позу. — А так? — она прохрипела низким, прокуренным голосом. — Готова раздеться донага и выбежать на поле с татуировкой барсука на… ну, ты понял. Достаточно своя? — Боги, нет! — Драко закатил глаза с таким отчаянием, будто она предложила ему выпить отравельного зелья. — Ты выглядишь как проститутка с дешёвого борделя, которая пытается изобразить «роковую женщину». Это ещё хуже. Они подумают, что я совсем опустился. — Да что им надо-то?! — в голосе Тонкс прозвучало настоящее отчаяние. — Может, сразу в образе твоей бабушки Урсулы прийти? Или твоего отца в юбке? Или… — Она внезапно замолкла. На её лице появилась опасная, уставшая ухмылка. — Или… Окей. Ты хочешь, чтобы я была «своей»? Получи. Её черты снова поплыли, но на этот раз движение было другим — не поиском, а точным, почти злобным преображением. Её волосы отлили холодным платиновым блеском, заострились скулы, подбородок приподнялся с привычной надменностью. Она не стала его точной копией, но превратилась в его злую, безумную сестру-близнеца. Это была карикатура на него самого — такая же высокомерная, но с дикими, нестабильными искорками в глазах, готовыми вспыхнуть в любой момент. Драко смотрел на это творение, и его собственная надменная маска на мгновение сползла, обнажив чистый, неподдельный шок. Он видел себя со стороны — всё свое холодное высокомерие, умноженное на безумие. — Ты… — он запнулся, ошеломлённо глядя на своё отражение в её глазах. — Я… что… я такой? Голос Тонкс был ядовитой, идеальной пародией на его собственные интонации — растянутыми, полными снисходительного презрения. — А что, братец? Не нравится? — она едва заметно склонила голову набок. — Ты же сам хотел «нейтрально с намёком». Я всего лишь… усилила намёк. Драко подавил непроизвольную дрожь, с усилием вернув себе самообладание. Он кивнул, стараясь не смотреть ей прямо в глаза. — Жутко, — выдохнул он. — Но… идеально. Теперь постучись. Громко. Комичное ожидание и бредовое приветствие Тонкс-Ниарка, с её новообретённой платиновой надменностью, с размаху ударила кулаком в обшарпанную дверь. В ответ лишь усилился оглушительный рёв гитар и пьяные вопли. — Эй! Открывайте! — проорала она, её голос, пародируя манеры Драко, звучал пронзительно и высокомерно. — Почтальон с вестью о вашем наследстве от доброго волшебника! — Тихо ты, — прошипел Драко, нервно озираясь на тёмный переулок. — Привлечёшь не тех… Прошла ещё минута. Тонкс уже занесла палочку, готовая взломать замок заклинанием, когда из-за двери послышался грохот отодвигаемого засова. Дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял маг, одетый лишь в застиранные трусы и носки разного цвета. Его лицо было размалёвано зелёной краской, изображающей не то змею, не то просто хаотичные полосы. Он мутно уставился на них, перевел взгляд на массивный горшок, потом на Драко. Его лицо медленно расплылось в идиотской, блаженной улыбке. — Ого… — выдохнул он хрипло. — Розовый… розовый кролик… И ты принёс… принёс салат? Для великого… Салазара? Или… это ты и есть Салазар? — Он попытался сделать низкий, почтительный поклон, но потерял равновесие и едва не грохнулся на порог. Драко взглянул на это зрелище с убийственным, ледяным спокойствием. — Серьёжа, это я. Малфой, — его голос был тихим и острым, как лезвие. — Пропусти нас, а то твой «Салазар» сделает тебе Ам-ам при помощи своей змеюки. Тонкс-Ниарка бровью выразила немой вопрос. Серьёжа? Это его реальное имя? Не знаю точно, откуда это пошло, но они тут все Серьёжи, — быстрым, почти незаметным движением губ ответил Драко, не отводя взгляда от пьяного мага. Не заморачивайся. Логово зверя и легенда о хаосе Внутри царил хаос, который можно было не только видеть, но и осязать. Воздух был густым от дыма, пота и перегара. Один фанат, с остекленевшим взглядом, пытался зажечь сигарету от раскалённого докрасна уха своего соседа. Другой, с сосредоточенным видом художника-абстракциониста, выводил на стене углём гигантского барсука, который, вопреки анатомии, гордо красовался на трёх ногах. Их встретил Лидер, которого все здесь звали «Босс» — огромный рыжий детина с шеей быка. Увидев Драко, он радостно мыкнул, похлопывая себя по колену. — Малфой! Говорил же, наши победят! — проревел он, его голос заглушал грохот музыки. — Принёс нам чего? Новые зелья? — Нечто лучше, — с лёгкой, высокомерной улыбкой ответил Драко, делая шаг вперёд. — Знакомьтесь, моя кузина. Ниарка. И у нас для вас есть предложение. Тонкс-Ниарка вышла из-за его спины, её голос сорвался на нужную, истеричную нотку. — О да! Вы такие сильные… настоящие фанаты! Мы принесли вам талисман! — С театральным flourish она сорвала матовый колпак с горшка. Листокрыл лениво и таинственно поводил синеватыми листьями в задымлённом воздухе. — Это не просто растение, — голос Драко стал низким и заговорщицким, заставляя ближайших фанатов притихнуть и прислушаться. — Его листья, если сорвать их после полного заката солнца и выкурить... вы почувствуете себя богами. Но... — Он резко крикнул на фаната, который уже потянулся к ближайшему листку дрожащей рукой, — ...Руки убрал! ...Только после заката! После того, который будет после матча! Ровно! И до этого его нельзя даже касаться! Только нести за горшок! — С отвращением перфекциониста он водрузил колпак обратно. — И, кстааати, вам дико повезло, что вы в этот день идёте на стадион! — встряла Тонкс-Ниарка, её глаза блестели мнимым безумием. Драко изобразил испуг. — Эй, нам, наверно, не стоит им про это рассказывать! — Ой, да ладно, здесь же все свои, все Серёжи, все любят Слизерин, кучка ребят с массой зависимостей... — она пренебрежительно махнула рукой, окидывая сборище снисходительным взглядом. — Да кто вообще раскроет этот дикий секрет о «Карфагене»? Ну, например, о том, что туда в пятницу даже соваться не стоит. Босс нахмурил свой большой лоб. — О как?! А почему? Мы думали туда после… — НЕТ! — Тонкс-Ниарка вскрикнула, впадая в роль ясновидящей, которую посетило страшное откровение. — Там будет АД! Я видела это во сне! Файерболы! Взрывы! Всё полыхнёт! Это будет вечеринка для самоубийц! А здесь, на стадионе, с нашим цветочком… будет самая крутая тусовка! Фанаты смотрели на неё с благоговейным ужасом. Идея о том, что «Карфаген» будет «полыхать» и там будет настоящий «ад», в то время как на стадионе их ждёт «крутая тусовка» с волшебным растением, казалась им гениальной, пугающей и неотразимо привлекательной. Босс медленно расплылся в широкой, понимающей ухмылке. — ОХУ… то есть, ЗДОРОВО! — он громыхал одобрительно. — Мы пронесём ваш цветочек! И всем расскажем, чтобы боялись «Карфагена» как огня! Сделка была заключена. Слух о грядущем «аде» в «Карфагене», подхваченный десятками восторженных и пьяных уст, начал жить своей собственной, неконтролируемой жизнью. Глава 16 Долговая Яма Гринготтса Воздух Косого переулка был густым и тяжёлым, пропахшим пылью, старой магией и металлической взвесью, вечно витавшей вокруг башен Гринготтса. Они с Драко уже почти подошли к неприметной двери, ведущей вглубь скалы, когда Тонкс внезапно остановилась, схватив его за локоть. — Стой. Я придумала, образ для этого мероприятия— её голос прозвучал тихо, но с отчётливым отблеском азарта. Драко замедлил шаг, скептически приподняв бровь. — Надеюсь, не в стиле «роковая женщина» с татуировкой барсука на весьма интимном месте? Гоблины, скажу я тебе, ценители своеобразные. — Лучше, — она ухмыльнулась, и в её глазах заплясали озорные огоньки. — Помнишь ту крысу Питера Петтигрю? Ту, что прислуживала Тёмному Лорду, а потом десятилетиями жила в образе крысы и спала с пацанами Уизли в одной кровати? Драко поморщился, будто почувствовал внезапный сквозняк из прошлого. — С трудом выкидываю этот малоприятный образ из памяти, но, увы, он засел там намертво. При чём тут он? — А вот при чём, — её голос стал скрипучим, шипящим. — Я буду его… женской версией. Его эдакой преданной тенью. Драко фыркнул. — Будешь спать с пацанами Уизли? Не думаю, что это произведёт нужное впечатление на наших ушастых друзей. — Нет, дурак, — Тонкс фыркнула в ответ, но уже сосредоточилась. — Буду так же, как он, поддакивать своему «лорду», чтобы ты выглядел солиднее и опаснее. И чтобы у них где-то в подсознании заскреблось. Сработал же этот трюк когда-то на всех. И прежде чем он успел что-то ответить, её черты поплыли. Это было не обычное, весёлое преображение, к которому он привык. Её рост словно уменьшился, плечи сгорбились, втянувшись в себя. Волосы потеряли всякий цвет, став грязно-мышиными, сальными, неприятно прилипшими к вискам. Кожа приобрела нездоровый, землистый оттенок. Но главное — изменился взгляд. Он стал преданным до раболепия, нервным, бегающим, постоянно ищущим одобрения или грозящей опасности. Она выглядела жалкой, но в то же время крайне неприятной — живой тенью, готовой на всё ради того, кому она служит. Она сделала шаг вперёд, и её новый, скрипучий голос прорезал воздух, заставляя Драко невольно передёрнуться: — Да, господин Малфой… Конечно, господин Малфой… Реституция… о, да… Мы ведь только за своим… только вернём должок… Она выглядела настолько отталкивающе и убедительно, что на мгновение ему даже стало не по себе. Это был не образ. Это было воплощение самой низкопоклонной, пресмыкающейся сути, которую только можно вообразить. И это было гениально. Через несколько минут воздух в кабинете гоблина Грознаха казался ещё более спёртым и густым, пропахшим металлической пылью, старыми чернилами и холодным расчетом. Стены, уставленные свитками, впитывали каждый звук, превращая его в шёпот вековых долговых обязательств. Дверь в кабинет Грознаха отворилась беззвучно. Драко вошёл первым, его осанка была прямой, а взгляд — ледяным и непоколебимым, словно выточенным из самого горного кряжа. Жалкая, сутулая тень за его спиной замерла у порога, словно не смея переступить черту без дозволения. — Грознах, — его голос, чёткий и твёрдый, разрезал тяжёлую, наполненную пылью тишину кабинета. — Время платить по счетам. Долг вашего клана перед домом Малфоев просрочен. Значительно. Сзади, из тёмного угла, донёсся едва слышный, шипящий шёпот: — Просрочен… о, да… Грознах, не моргнув своими огромными, чёрными глазами, лишь медленно переложил гусиное перо на столе. — Последствия учтены в процентах за просрочку, господин Малфой. Сумма к возврату… — его длинные, цепкие пальцы потянулись к счётам. — Меня не интересуют проценты, — резко, как удар хлыста, перебил его Драко. — Меня интересует исполнение обязательств. Немедленно. Или… — он сделал многозначительную паузу, дав этим словам повиснуть в спёртом воздухе. Тень у порога зашевелилась, и её голосок прозвучал с почти сладострастным придыханием: — Реституция… Полная реституция… Грознах впервые за всё время проявил нечто, отдалённо напоминающее эмоцию, — его ноздри чуть заметно дрогнули, а серая кожа на переносице собралась в микроскопическую морщинку. Слово, произнесённое с таким болезненным энтузиазмом, явно подействовало. — Полная реституция. Да. Понимаем, — гоблин отчётливо, почти оглушительно щёлкнул пальцами. Другой гоблин, помоложе, тут же внёс небольшой, но увесистый сундучок и с глухим стуком поставил его на стол прямо перед Драко. — Ваша сумма. С процентами, — произнёс Грознах без тени волнения. — Рады, что вы зашли. Надеемся на дальнейшее сотрудничество. Драко замер. Всё пошло не по плану. За его спиной Тонкс-прислужница издала тихий, похожий на писк звук разочарования. Весь их расчёт был на сопротивление, на долгий, изматывающий торг, а не на эту мгновенную, почти оскорбительную капитуляцию. — Это… неожиданно, — нашёлся наконец Драко, с усилием собираясь с мыслями. — Мы дорожим репутацией, — невозмутимо ответил Грознах, и его взгляд на мгновение, словно жало, скользнул по жалкой фигуре у двери. — И… предпочитаем избегать излишнего… ажиотажа вокруг наших финансовых дел. Драко быстро сменил тактику, его голос вновь приобрёл светские, почти деловые нотки, но в них теперь чувствовалась сталь. — Ваша оперативность впечатляет. Это доказывает надёжность. А надёжных партнёров стоит поощрять. — Он слегка, но решительно подтолкнул сундучок обратно к гоблину. — Эти деньги… они могут остаться у вас. В качестве аванса. За небольшую услугу. Грознах наклонил голову, в его тёмных, как угольные ясли, глазах вспыхнул любопытный огонёк. — Услуга. Какая? — Информационная. Нужно, чтобы к завтрашнему вечеру в каждом углу Косого переулка и не только шептались об одном событии. О том, что Сикитус Фигг собирается сравнять с землёй развлекательный комплекс «Карфаген» и устроить на пепелище оргию с русалками. — Оргия! Русалки! Пепелище! Да! — выдохнула Тонкс-прислужница с таким экстазом, что Драко едва заметно дёрнулся. Грознах медленно моргнул, переваривая услышанное. — …Интересная задача. Позвольте составить смету. Он достал огромный, пожелтевший от времени свиток и начал быстро что-то писать на нём острым, царапающим пером, бормоча под нос отрывистые фразы: — Статья расхода: оповещение низовых таверн и подпольных клубов… Статья: подкуп разносчиков газет и кричащих заголовков… Статья: создание и распространение фальшивых пророчеств через продажных сивилл… Статья: компенсация за моральный ущерб нашим агентам, которым придётся произносить словосочетание «оргия с русалками» вслух… Ммм… И десять процентов на непредвиденные расходы. — Он протянул исписанный свиток Драко. — Итого… сумма выходит практически идентичная той, что в сундуке. Удивительное совпадение. Драко смотрел на смету с абсолютно ледяным, ничего не выражающим лицом, за которым скрывалась ярость от этой наглой, безупречной уловки. — Совпадение. Да, — произнёс он наконец, и в его голосе вновь зазвучала опасная твёрдость. — И мы проверим качество исполнения. Если завтра к вечеру в каждом тёмном углу не будут шептаться о русалках Фигга… это будет знак, что ваш клан ненадёжен. А значит, наш следующий визит будет уже не с дружеским напоминанием, а с иском в Суд магического арбитража. У нас, — он многозначительно посмотрел на сундук, — ведь теперь есть неоспоримые доказательства, что вы можете платить. И немедленно. — Суд… Реституция… — прошипела тень у двери, и в её голосе снова зазвучал тот самый болезненный, заставляющий содрогнуться восторг. Грознах посмотрел на них, потом на сундук. Из его горла вырвался сухой, скрежещущий звук, отдалённо напоминающий смех перемалываемых камней. — Сделка. Ваше золото остаётся у нас в качестве оплаты. Вы получаете свой слух. Безумный. В каждом углу. Гоблины слово держат. Воздух Косого переулка, пахнущий озоном и влажным булыжником, показался им глотком свободы после удушья кабинета Грознаха. Тонкс с облегчением выдохнула, и её черты поплыли, возвращаясь к привычному, ничем не примечательному «серому» облику. Она потерла виски, будто стараясь стереть остатки отталкивающей роли. — Ну... что ж. Поздравляю. Ты только что купил самую дорогую в мире ложь. С полным комплектом отчётности, — произнесла она, и в её голосе звучала нескрываемая горечь. Драко шёл рядом, его лицо было напряжённым. Он смотрел прямо перед собой, но не видел ни магазинов, ни прохожих. — Я не покупал, — тихо, но отчётливо возразил он. — Я... инвестировал в хаос. И показал им, что со мной лучше не играть в финансовые игры. Они это поняли. — Зато теперь они точно всё расскажут, — Тонкс пожала плечами, пытаясь найти хоть какой-то позитив. — Им же заплатили по их же тарифам. Это для гоблинов святое. — Да, — согласился Драко, и его голос приобрёл странную, отрешённую интонацию. — Но теперь я знаю, что угроза долгом — это прошлый век. Теперь всё имеет цену. Всё. И всё можно купить. Даже безумие. Они шли по переулку, два силуэта в сгущающихся сумерках. Они добились своего, выжали из ситуации максимум, но странная горечь наполняла их обоих. Цена оказалась высока, а методы — не такими изящными, как хотелось бы. Их уверенность, та самая, что вела их сюда, теперь пошатнулась, уступив место тревожному пониманию. Они выиграли эту небольшую битву, но правила войны изменились навсегда, и новые правила были высечены не на скрижалях чести, а на холодном, бездушном золоте. Глава 17 Ученица кошмара Дни в особняке Блэков превратились в суровую школу выживания, где учителем была сама смерть, а учебными пособиями — тёмные артефакты и собственная воля ученицы. Беллатриса, утвердившись в своей законной (хоть и сомнительной) резиденции, принялась за дело с фанатичным рвением. — Ты называешь это «защитными чарами»? — ядовито шипел голос в голове, когда Мари пыталась отразить летящие в неё перья из распоротой диванной подушки. — Этим не напугаешь и голодного котёнка! Моя бабушка, и та колдовала мощнее, а она уже двадцать лет как в земле и изрядно подгнила! Дай-ка сюда управление! Мари сдалась, и её тело вдруг изящно взметнуло палочку. Из кончика вырвался не яркий щит, а сгусток багровой, шипящей энергии, который не просто отразил перья, а испепелил их в воздухе, оставив лишь облачко пепла и запах озона. — Вот так, ничтожество. Это называется «Боль». Учись. Обучение было изнурительным. Беллатриса заставляла её повторять сложнейшие движения палочкой и произносить заклинания, от которых садился голос. Часто она просто отбирала контроль и показывала «мастер-класс», оставляя Мари наблюдать со стороны и чувствовать, как её собственные мышцы запоминают чужие, идеально отточенные движения. Самым сложным оказался полёт без метлы. —Я не могу! — рыдала Мари мысленно, в очередной раз шлёпнувшись на паркет бального зала. — Сможешь! — гремело в её голове. — Волдеморт парил в небе как бог! Я парила рядом с ним! И ты будешь парить, даже если мне придётся вытолкнуть твою душу и заставить твое тело взлететь без неё! И она снова заставляла её подниматься. И снова падать. И снова подниматься. И в одну странную, звёздную ночь Мари не упала. Она зависла посреди комнаты, дрожа от напряжения и невероятного, пьянящего ужаса. — Видишь? — голос Беллатрисы звучал почти что одобрительно. — Даже из такого убогого материала можно что-то слепить. Теперь учись исчезать. Их уединение нарушил Кричер. Он вбежал в зал, держа в руке смятый лист бумаги. — Госпожа! Госпожа! Кто-то прилепил эту мерзость на ворота! Оскорбление! — он забился в истерике. Мари взяла листок. Это была грубая листовка, отпечатанная на дешёвой бумаге. Надпись гласила: «ВНИМАНИЕ! Сикитус Фигг, истинный наследник Тёмного Лорда, готовит грандиозную акцию! Оргия с русалками на пепелище торгового центра «Карфаген»! Долой узурпаторов! Да здравствует новая эра!» Мари с недоумением перечитала текст. Беллатриса в её сознании сначала замерла, а затем издала звук, похожий на шипение разъярённой кошки. —Сикитус… Фигг… — она растянула имя с леденящим презрением. — Оргия с русалками… НА ПЕПЕЛИЩЕ? Что за безвкусный, идиотский бред? — Кто это? — спросила Мари вслух, всё ещё не понимая. —Никто! — отрезала Беллатриса. — Выдумка! Подделка! Но… — её голос стал задумчивым. — Слухи не возникают на пустом месте. Кто-то запустил эту утку. И зачем-то прилепил листовку именно на наши ворота. Это… намёк. Вызов. Она заставила Мари пройтись по залу, листовка сжалась в её кулаке. —И имя… это имя… — в памяти Мари, как удар молнии, вспыхнул образ. Не её памяти. Чужой. Яркий, как фотография. Большая гостиная в Малфой-манор. Маленький, белоголовый Драко, лет пяти, ревёт в три ручья. На полу валяется потрёпанный игрушечный лягушонок. Сам Люциус с отвращением тычет в него палочкой. «Перестань реветь, Драко. Это всего лишь твой Сикитус Фигг. Мы купим нового». «Не на-на-надо! Я хо-чу это-го! Он осо-бенный!» — всхлипывает мальчик. В её голове воцарилась оглушительная тишина. Потом раздался тихи, леденящий душу смех. — Сикитус Фигг. Игрушечный лягушонок. Игрушечный лягушонок моего слабоумного племянничка! Ярости не было.Было какое-то почти что восхищение. — Он. Это он. Конечно, это он. Только этот малодушный, трусливый щенок мог вытащить из глубин своего жалкого детства такое идиотское имя для конспирации! Он всегда был слишком сентиментален для своего же блага. Мари почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Но… зачем? Зачем ему это? — Месть, — мгновенно ответила Беллатриса, и её голос снова стал острым и ядовитым. — Мелкая, пакостная месть обиженного мальчишки, которого все бросили и предали. Он хочет сжечь мир, который его не принял. Жалко. Глупо. Но… потенциально полезно. Он создал идеальное прикрытие. Идеального козла отпущения. И он — Малфой. Значит, у него есть ресурсы. И доступ. Она замолчала, и Мари почувствовала, как в её сознании зреет холодный, безумный план. — Отлично. Прекрасно. Значит, наш милый племянник не просто сидит в своём углу и лижет раны. Он что-то замышляет. Что-то грандиозное и идиотское. Нам нужно нанести ему… дружеский визит. Напомнить о семейных ценностях. Он думал, что может спрятаться в тени? Он ошибался. В тени хозяйка — я. Мари посмотрела на своё отражение в пыльном зеркале. На женщину в тренировочной мантии, с уставшим лицом и парой безумных глаз, глядящих на неё изнутри. Она больше не была серой мышкой. Она была оружием. И её вели на первую настоящую миссию. Не на бюрократическую подделку, а на реальную встречу с призраком прошлого. Игра делала новый виток. И на этот раз в центре доски оказывался Драко Малфой. Глава 18 Информационная Лавина Кабинет Аластора Грюма тонул в бумажном хаосе. Башни папок, похожие на ветхие обелиски, грозили обрушиться от малейшего сквозняка, а на столе, под тонким слоем пыли, белели разрозненные листы служебных записок. В камине, не умолкая, трещал огонь, периодически с резким хлопком выплевывая на медную решетку очередное свернутое в трубочку донесение — бесконечная кровеносная система Министерства, чей пульс отдавался в висках Грюма ноющей болью. Первый листок попался ему под руку в самом начале этого бесконечного дня. «Служебная записка. Отдел связей с общественностью. На стол А. Грюму.» Он пробежал глазами по тексту. Какая-то группа с претенциозным названием «Сыновья Салазара» беспокоилась о «мирном праздновании победы Слизерина» в МРК «Карфаген». Требовали присутствия авроров на случай «провокаций». Грюм фыркнул. Фанаты. Вечно они ищут повода для драмы, чтобы почувствовать свою значимость. Он схватил перо, с силой воткнул его в чернильницу и начертал на полке размашистый, язвительный вердикт: «Выделить двух стажёров. Пусть походят, посмотрят. Чтобы не ныли.» Он уже было отложил бумагу в сторону, как камин снова хлопнул, выплюнув новое сообщение. Телеграмма. Бумага была жесткой, колючей, и стиль изложения выдавал панику. «СРОЧНО. Администрация МРК "Карфаген" в Отдел магической безопасности.» Текст заставил его нахмуриться. Команда «Вихревые Ястребы»? Третий этаж? Беспорядки? Кто, черт возьми, эти «Ястребы»? Его пальцы сжали перо так, что костяшки побелели. Это была уже не просьба фанатов, а требование напуганных администраторов. Две группы, одно место, один вечер. Из безобидного свиста ворон намечалась настоящая карусель идиотии. — Что за чертова карусель? — прошипел он в тишину кабинета, и его голос прозвучал грубо и одиноко. С неохотой он снова обмакнул перо. Делать нечего. «Ладно, — написал он, выводя буквы с таким напором, что перо едва не проткнуло бумагу. — Отправить ещё пару человек.» Лавина бумаг начинала свое движение, и Грюм чувствовал себя не управителем, а всего лишь очередным камнем на ее пути. На третий день бумажный шторм не утих, а лишь сменил свое направление. Среди очередной порции донесений, пахнущих пеплом и чернилами, затерялась внутренняя записка из Отдела наблюдений. Грюм пробежал по ней взглядом, и его брови поползли вверх, едва не скрывшись в волосах. «Сыновья Салазара» отказались от брони. Он перечитал строчку еще раз. Те самые горлопаны, что требовали охраны для своего «мирного празднования», теперь в панике ретировались. В отчете наблюдателей значилось: «выглядели напуганными, бормотали что-то про «непосильную ношу» и «адское пламя»». — Напуганы? — Грюм громко произнес это слово, обращаясь к портрету какого-то хмурого экс-министра на стене. — Эти уроды, которые в прошлом году голыми, как саламандры, выбежали на поле во время финала? Их-то напугать? Хлопок камина стал ответом. Холодная струйка беспокойства, острая и тонкая, как лезвие ножа, проползла по его спине. Это пахло уже не глупостью. Это пахло настоящей бедой. Его пальцы инстинктивно сжали перо. Если кого-то сумели запугать эти буйные фанаты, то сила, стоящая за этим, была куда серьезнее парочки хулиганов с «Вихревыми Ястребами». Он прижал листок к столу и черкнул резолюцию, подчеркивая каждое слово так, что оно впивалось в бумагу: «Это что-то серьёзное. Связаться с их лидером! Допросить!» Но лавина, как и положено лавине, не давала времени на передышку. На следующее утро, едва Грюм переступил порог кабинета, его взгляд упал на свежий номер «Ежедневного пророка», брошенный секретарем прямо поверх его бумаг. Кричащий заголовок бил в глаза, словно заклинание Конфринго: «КРОВАВАЯ ОРГИЯ НА ПЕПЕЛИЩЕ: СТАРИННЫЙ РОД ФИГГОВ В ЦЕНТРЕ СКАНДАЛА?» Глаза Грюма побежали по тексту: «мифический Сикитус Фигг», «акт неслыханного вандализма», «русалки», «запрещённые огненные зелья»... Мифический? Какой еще мифический? Это была уже не сводка, а бред сумасшедшего, но бред, от которого кровь стыла в жилах. Кто-то умело раскачивал лодку, подливая масла в огонь, и теперь этот огонь пожирал последние крупицы здравого смысла. Его терпение лопнуло. Грюм схватил газету, скомкал ее в один бессильный кулак, а потом, яростно расправив, швырнул на стол. Он не искал чернил. Он схватил ближайший карандаш и с силой, грозившей сломать грифель, начертал на полях, впиваясь в фотографию ухмыляющегося репортера, свою последнюю, отчаянную резолюцию: «КТО ЭТОТ ******* [неразборчивый матерный каракули] ФИГГ?! ВСЕХ ФИГГОВ КО МНЕ! НЕМЕДЛЕННО!» Каракули были настолько яростны, что больше походили на следы когтей разъяренного зверя. Кабинет замер в ожидании бури. Пятый день окончательно смешал все карты в безумную колоду. Кабинет Грюма захлебнулся в хаотичной подборке доказательств тотального безумия, которое теперь официально охватило всю Британию. Телеграмма из «Свинячьей головы» сообщала, что какой-то бард уже слагал баллады о «Фигге-Разрушителе», и пьяная публика, вместо того чтобы ржать, требовала на бис. Из Отдела транспорта докладывали о наплыве любопытных туристов, жаждущих посмотреть на «шоу Фигга». А фотография с улицы демонстрировал повсеместно расклеенные стикеры с воодушевленным стариканом и идиотским лозунгом. Информационная болезнь вышла за стены Министерства и стала эпидемией. Грюм больше не пытался анализировать. Он перешел в режизм тушения пожара, хватая первый попавшийся документ и вынося на нем вердикт, полный слепой ярости: «АРЕСТОВАТЬ БАРДА! РАЗОГНАТЬ ТУРИСТОВ! СОРВАТЬ ОБЪЯВЛЕНИЯ! КО МНЕ НАЧАЛЬНИКА ОХРАНЫ «КАРФАГЕНА»! На шестой день в кабинете пахло не только пылью и пергаментом, но и страхом. Начальник охраны «Карфагена», тучный и вспотевший маг, зажатый между стенами кабинета и багровеющим лицом Грюма, пытался что-то лепетать о нехватке кадров. — …И Я ГОВОРЮ ТЕБЕ, — Грюм, не слушая, тычал пальцем ему в грудь, и с каждым тычком тот отступал на шаг, — ВСЮ ОХРАНУ СО СТАДИОНА НА «КАРФАГЕН»! ВСЮ! К ЧЕРТУ ФИНАЛ! ПУСТЬ ТАМ ОДНИ ПРИВРАТНИКИ ОСТАНУТСЯ! Слюна брызгала из его рта. Он был похож на разъяренного быка, загнанного в угол собственным бессилием. — ЕСЛИ ЭТОТ… ЭТОТ ФИГГ ХОТЬ ОДНУ ЩЕПКУ СДУЕТ С ЭТОГО ДУРАЦКОГО ТОРГОВОГО ЗАМКА, Я ЛИЧНО… Дверь с тихим скрипом открылась. На пороге стояла Тонкс в своей форме мракоборца. Ее разноцветные волосы казались кричаще неестественными на фоне мрачной палитры кабинета. Лицо ее было исполнено дежурной, озабоченной серьезности. — Сэр, у меня информация по поводу «Карфагена», — начала она, стараясь говорить четко. — Поступают тревожные сигналы, что… Грюм резко обернулся к ней. Его лицо, налитое кровью, исказилось гримасой чистого, неподдельного гнева. Он был ослеплен лавиной, и теперь любое новое слово, даже слово помощи, било по нему как упрек. — ТОНКС? ИНФОРМАЦИЯ? — проревел он так, что стекла в книжных шкафах задрожали. — ДА ОНА УЖЕ ИЗ ВСЕХ ЩЕЛЕЙ «ПОСТУПАЕТ»! ОРГИИ! РУСАЛКИ! ВЗРЫВЫ! ГДЕ ТЫ БЫЛА? СПАЛА?! Он махнул рукой, смахивая со стола ворох бумаг. Его решение было окончательным и бесповоротным. — ИДИ НА СТАДИОН, ЕСЛИ ХОЧЕШЬ БЫТЬ ПОЛЕЗНОЙ! ТАМ ТЕПЕРЬ ОДНИ ПРИВРАТНИКИ! РАЗБЕРИСЬ С ЭТИМ! ВСЕ СВОБОДНЫ! Тонкс лишь молча кивнула, быстрым движением скрывая едва заметную ухмылку. Ее миссия, тонко и блестяще выполненная, увенчалась полным успехом. Все авроры теперь были на «Карфагене». Стадион, истинная цель, оставался пустым. Дверь за ней закрылась, оставив Грюма одного в центре рукотворного хаоса, который он сам и создал, пытаясь его остановить. Лавина, наконец, накрыла его с головой. Глава 19 Семейные узы Вечер перед «Пуффендуй-Арена» висел над Лондоном тяжёлым, предгрозовым покрывалом. Драко Малфой шёл на встречу с Тонкс, которую они решили провести в том самом центре Карфаген, каждый нерв его был натянут как струна. Завтра — час «Х». Всё должно было пройти идеально. Мысли о последних приготовлениях были так интенсивны, что он почти не заметил, как тень у стены его дома отделилась и загородила ему путь. Фигура в чёрной мантии с глубоким капюшоном, скрывавшим лицо. Классический вид Пожирателя. Рука в перчатке сжимала знакомый змеиный кинжал. Драко мгновенно выхватил палочку, сердце его бешено заколотилось. — Стоять, — прозвучал голос. Низкий, шипящий, пронизанный холодной яростью и… чем-то ещё, каким-то странным, дребезжащим обертоном. Голос, который он не слышали годами и который заставлял кровь стынуть в жилах. — Не двигайся, не смей даже дышать, предательская мразь. Драко замер. Он узнал этот голос, несмотря на все странности. — Тётя Белла? — выдохнул он, и его собственный голос дрогнул. Это было невозможно. — А ты надеялся, что меня больше нет? — Фигура сделала шаг вперёд. — Я видела тебя, племянничек. Видела, как ты бежал. Как ты прятался. Как твой отец ползал на коленях, а ты… ты просто сдался. Ты запятнал имя Малфоев. Ярость в её голосе была настоящей, физически ощутимой. Драко чувствовал, как по спине бегут мурашки. — Я сделал то, что должен был сделать, чтобы выжить! — парировал он, пытаясь взять себя в руки. — Мы все тогда проиграли! — Одни проиграли с честью! Другие — как крысы! — прошипела она. Кинжал в её руке дрогнул. Драко видел, как напряжено стоит эта фигура, будто её разрывает изнутри. Он видел борьбу. И вдруг тон изменился. Ярость отступила, сменившись ледяной, расчетливой холодностью. — Но… я могу быть великодушной. Мщение — пища для слабых. Власть — вот цель сильных. Ты мне нужен, Драко. Ты что-то замышляешь. Что-то грандиозное и глупое. Я видела эти жалкие листовки. «Сикитус Фигг»… очень остроумно. Говори. Что ты планируешь на завтра? Драко почувствовал, как земля уходит из-под ног. Она знала. Каким-то образом она знала всё. — Ничего особенного, — бледнея, солгал он. — Просто… небольшая демонстрация. На стадионе. Чтобы все вспомнили, кто мы есть. — Лжешь! — её голос снова стал кинжальным. — Ты что, собрался в одиночку штурмовать «Пуффендуй-Арена»? Говори, или я подниму такой шум, что твой жалкий «Сикитус» не успеет и пикнуть, как его скрутят авроры! Под этим напором Драко дрогнул. Он не мог рисковать всем из-за своей мёртвой тётки. — Ладно! — выдохнул он. — Да, завтра на стадионе кое-что произойдёт. Нечто… громкое. Это отвлечёт все силы Минмага. Всех авроров стянут туда. Вся охрана города будет там. Улицы опустеют. Он умолк, понимая, что сказал слишком много. Но было поздно. В её глазах (а он теперь видел их в свете уличного фонаря — широкие, испуганные, но с адским огнём внутри) вспыхнула не ярость, а мгновенный, холодный расчёт. — Все авроры… на стадионе… — она прошептала так, словно он подарил ей самый дорогой алмаз. — Охрана Министерства… тюрем… всё… будет там… Она замерла, и Драко почувствовал, как по его спине ползет ледяной пот. Он только что отдал ей ключ к уничтожению всех его планов. — Хорошо, — наконец сказала она, и её голос стал гладким, как шёлк. — Очень хорошо. Ты сделал мудрый выбор, признавшись. В награду я не стану мешать твоему… перформансу. Займусь в это время своими делами. У меня как раз накопилось много… бюрократических вопросов в Министерстве, которые требуют личного присутствия. Она сделала шаг назад, растворяясь в тени. — Развлекайся, племянник. Устрой своё шоу. А я… я проверну свою маленькую операцию. Мы заключим перемирие. На время. Но помни… я слежу за тобой. Фигура растаяла в темноте, как будто её и не было. Драко долго стоял в опустевшем переулке, прислонившись к холодной кирпичной стенке и пытаясь унять дрожь в коленях. Он только что заключил сделку с дьяволом. Его мёртвая тётя знала о завтрашнем плане и теперь собиралась воспользоваться суматохой для своей собственной, неизвестной ему цели. Что она могла замышлять? Что значит «бюрократические вопросы»? Он не знал. Но он знал одно: его идеальный план только что обрёл нового, абсолютно непредсказуемого участника. И этот участник играл в свою собственную игру, правила которой ему были неведомы. Тем временем, в сознании Мари Пламбер, Беллатриса ликовала. —Слышала, червь? Слышала?! Все авроры будут на стадионе! Все! Охрана Азкабана будет ослаблена! Департамент магического правопорядка будет пуст! Это наш шанс! Наш великий день! Мы проникнем в банк данных заключённых! Мы найдём файлы наших верных слуг и подправим их! Небольшая пометка «к освобождению»… «ошибка следствия»… «амнистия»… и они выйдут на свободу! И мы будем ждать их здесь! Она заставила Мари развернуться и почти бежать обратно к особняку Блэков — не для того, чтобы прятаться, а чтобы готовиться к своей самой важной миссии. Пока её племянник будет устраивать цирк на стадионе, она, Беллатриса Лестрейндж, совершит тихий, бюрократический переворот, который изменит расстановку сил в городе. Игра продолжалась, но теперь у неё было два режиссёра, ставивших свои спектакли на одной сцене. Глава 20 Спокойствие в глазу бури Почти пустой кафетерий в «Магическо-развлекательном комплексе «Карфаген» напоминал призрачный корабль, заброшенный посреди шторма. За столиком у огромного окна, выходящего на площадь перед стадионом, сидели Драко и Тонкс. Снаружи кипела деятельность: десятки авроров в полной боевой экипировке патрулировали территорию, прочесывали кусты, сканировали воздух заклинаниями на обнаружение угроз. Внутри же царила гулкая, неестественная пустота. Тонкс медленно мешала ложкой странного фиолетового мороженое. —Знаешь, я представляла многое, — начала она, глядя на суету за окном. — Но чтобы нанимать бардов для песен про Сикитуса и печатать билборды с лицом какого-то вымышленного старика… Это даже для гоблинов слишком сюрреалистично. Драко не сразу ответил. Он смотрел на авроров, но взгляд его был пустым, обращённым внутрь себя. Он всё ещё видел ту тень в переулке, слышал тот голос. —Гоблины понимают в сделках, — наконец проговорил он, и в его голосе звучала не гордость, а усталая горечь. — Ты платишь за результат. Они обеспечивают результат. Любыми средствами. Я, пожалуй, даже впечатлён их… тотальностью. Тонкс заметила его странное настроение. —Эй, Малфой, с тобой всё в порядке? Выглядишь так, будто видел призрака. — Нечто вроде того, — уклонился он от прямого ответа. Он не мог рассказать ей о Беллатрисе. Не сейчас. Не за день до всего. — Просто… Грюм снял всю охрану со стадиона. Весь «Карфаген» забит мракоборцами под завязку. Они ищут несуществующего Фигга. Это же идеально. — Идеально? — Тонкс фыркнула. — Это же гоблины. Я начинаю волноваться, не устроят ли они нам в итоге настоящий взрыв, просто чтобы оправдать расходы и не нарушать условия сделки. Чтобы этот «Сикитус» действительно казался угрозой. Драко резко повернулся к ней, и в его глазах вспыхнула тревога, которую он не мог скрыть. — Они же не посмеют? — прошептала Тонкс, замирая с ложкой у рта, увидев его реакцию. — Никогда нельзя быть уверенным с гоблинами, — тихо сказал он, отводя взгляд. — Они очень буквально понимают договорённости. И у нас теперь есть… союзник. Непредсказуемый. Он имел в виду не гоблинов. Он думал о Беллатрисе. О её «бюрократических вопросах», которые она собиралась решать, пока все будут смотреть на стадион. Что, если её планы включали не только подделку документов? Что, если она решила устроить свой собственный, настоящий взрыв, чтобы отвлечь внимание ещё больше? Или свести счёты с кем-то? — Она обещала не мешать, — вдруг вслух проговорил он, не в силах больше держать это в себе, но не называя имён. — Кто обещал? — насторожилась Тонкс. — …Силы, которые мы разбудили, — уклончиво ответил Драко. — Одна из них. Она знает о завтрашнем дне. И пообещала не вмешиваться. Но я не уверен, что её понимание «невмешательства» совпадает с нашим. Они сидели в тяжёлом молчании, наблюдая, как отряд авроров в синих мантиях прочёсывает фонтан на площади. Их план, такой изящный и дерзкий, превзошёл все ожидания, породив монстра абсурда и привлёк внимание других, куда более опасных монстров из прошлого. И теперь оставалось лишь надеяться, что ни один из этих монстров не обернётся против них самих в самый ответственный момент. — Завтра стадион, — тихо, но твёрдо сказала Тонкс, ломая молчание. Она положила свою руку на его холодную ладонь. — И ничто не должно помешать нашему представлению. Ни гоблины, ни призраки, ни кто бы то ни было ещё. Драко кивнул, сжимая её пальцы. Он пытался почувствовать уверенность, которую излучала она. Но внутри него холодный голос шептал, что завтрашний день принесёт не только запланированный хаос, но и сюрпризы, к которым они не готовы. Игра вышла из-под контроля, и теперь они были всего лишь одними из многих игроков на поле, где ставки стали смертельно высокими. Глава 21 Курс молодого бюрократа В одной из потаённых комнат особняка Блэков, заваленной старыми сундуками и свитками, царила атмосфера, немыслимая ещё неделю назад. Здесь не пахло озоновой вонью после взрывных заклинаний и не было разбросаны кости врагов. Пахло пылью, старой бумагой и чернилами. А единственным «оружием», которое сверкало в воздухе, было перо с идеальным острым кончиком. Мари Пламбер, с неожиданной для себя самой твёрдостью, тыкала этим пером в разложенный на столе пергамент. —Нет, — говорила она вслух, и её голос, обычно такой тихий, теперь звучал уверенно. — Здесь, видите? Порядковый номер. Он должен соответствовать номеру в журнале регистрации исходящих документов отдела. Если мы поставим просто случайную цифру, это сразу заметит секретарь Шрив — у неё память, как у сквиба на жаропонижающем, она все номера знает наизусть. В её голове раздалось ядовитое шипение. —Мы могли бы просто стереть её память! Или подменить секретаря! Это быстрее и эффективнее! —Это заметно! — парировала Мари, привыкая к спорам. — Ищите номер. Вот, смотрите, в этом справочнике. Вчерашняя дата, отдел исполнения наказаний… последний номер — 734-Б. Значит, наш будет 735-Б. Вот так. Она аккуратно вписала цифры. Беллатриса в её сознании молчала, излучая волны недовольства и скуки. —Это унизительно. Я вербовала сторонников для Тёмного Лорда. Я проникала в крепости. А теперь я изучаю нумерацию каких-то дурацких бумажек. — А это и есть крепость, — неожиданно для себя философски заметила Мари, водя пером по следующему пункту. — Бумажная. И её стены — вот эти правила. Их нельзя взорвать. Их можно только обойти. Смотрите дальше. Шрифт. Вы хотите использовать готический, это ваша подпись, да? Но для служебных записок установлен строгий шрифт «Министерский курсив». Готический используют только для торжественных указов за личной подписью министра. Если мы его применим, документ сразу отправят на проверку в комитет по стилю. А нам это не нужно. Она чувствовала, как Беллатриса мысленно скрипит зубами, но вынуждена признать правоту. —Ладно. Продолжай, учитель. Что дальше? —Печать. Самое главное. — Мари достала из сумки несколько восковых стержней и маленькую печатку-штамп. — Цвет воска имеет значение. Красный — для срочных и секретных распоряжений. Зелёный — для финансовых. Чёрный — для похоронных уведомлений и… приговоров. Нам нужен зелёный. И оттиск должен быть идеально чёткими. Нельзя, чтобы края были смазанными. Иначе документ вернут как бракованный. Она нагрела воск заклинанием и уверенным движением поставила оттиск. Печать легла идеально. —Я могла бы призвать демона малой кровописи, чтобы он запечатал это своей сущностью, — уныло пробормотала Беллатриса. —А потом его сущность бы отправили на экспертизу в лабораторию авроров, — невозмутимо ответила Мари. — Воск проще. Она закончила оформлять документ и отложила его в сторону. Он выглядел безупречно — с правильными номерами, шрифтами, печатями и всеми необходимыми визами, которые она мастерски подделала. — Вот. Готово. Этот приказ об «проведении внеплановой ревизии продовольственного снабжения Азкабана» пройдёт все инстанции без вопросов. Он отвлечёт внимание, пока наш настоящий документ — об амнистии — пойдёт по упрощённому каналу. В её голове воцарилась тишина. Потом раздался странный звук — нечто среднее между вздохом и сдавленным смешком. —Ты… довольно опасна для червяка, что копошится в навозной куче бумаг. —Мы копошимся в ней вместе, — поправила её Мари, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая, почти что ироничная нотка. — Вы учите меня своей магии. А я учу вас… нашей. Бумажной. Вы хотите сжечь их мир? Я могу помочь вам сделать так, чтобы они сами подписали себе приговор. Аккуратным почерком, в трёх экземплярах. Беллатриса молчала, и Мари почувствовала не привычное презрение, а нечто новое — расчётливый, холодный интерес. —Хорошо, — наконец произнёс голос. — Договорились. Ты — моя рука в этом мире пыли и чернил. А я… я буду твоим мечом. И своим голосом. Начинаем нашу первую настоящую атаку. Завтра. Мари посмотрела на идеально составленный документ. Она чувствовала не страх, а странное, щекочущее нервы возбуждение. Она, серая, никчёмная Мари Пламбер, только что провела мастер-класс по бюрократическому саботажу для самой Беллатрисы Лестрейндж. И это было куда более головокружительно, чем любое заклинание. Глава 22 Апокалипсис в прямом эфире Воздух на «Пуффендуй-Арене» дрожал, гудел и вибрировал от сливающихся в один рёв десятков тысяч голосов. Атмосфера была густой, как желе, пропитанной всеобщим возбуждением и предвкушением зрелища. Магические рамки на входе, стоило Драко сделать шаг, пронзительно взвизгнули, яростно сигналя о его палочке и магическом браслете-ограничителе. Однако аврор в скучной униформе, не отрывая взгляда от какой-то точки в пространстве, лишь лениво махнул рукой:— Проходи, следующий. Сердце Драко на мгновение ёкнуло, но не от страха, а от острого, жгучего презрения к этой показной, спящей бдительности. Он шагнул вперёд, растворившись в бурлящем человеческом море. Его место было на самых передних рядах, и оттуда, сквозь сплошную стену звука, его взгляд немедленно выхватил из толпы свою цель — «Сыновей Салазара». Они несли горшок с Листокрылом с неестественной, почти священной бережностью, ограждая его от случайных толчков собственными телами. Их лица, обычно искажённые спесью, теперь были обращены к растению с благоговейным, религиозным экстазом. Они уже смотрели на него не как на талисман, а как на божество, готовое вот-вот низринуть на них свои чудеса. Неподалёку, у выхода, Тонкс в мундире мракоборца и с лицом человека, отбывающего ненавистную повинность, отдавала приказы трём охранникам. Её поза была напряжённой, голос нарочито громким и чётким, рассчитанным на окружающих. — Расставить посты у восточного выхода! Проверить подтрибунные помещения! Пожилой охранник, краснолицый и явно недовольный, буркнул, отводя взгляд: — Да там всё чисто, девочка. Успокойся. Матч же начинается, народ рвётся на свои места. Тонкс развела руками с театральным, преувеличенным вздохом, изображая человека, столкнувшегося с непроходимой глупостью. — Я свое дело сделала — предупредила! Если что-то случится — моя совесть чиста! Ваша ответственность! С этими словами она с видом обиженной несправедливостью плюхнулась на сиденье рядом с Драко. Их глаза встретились всего на долю секунды — быстрый, острый, как лезвие, контакт. В её взгляде читалось истеричное, с трудом сдерживаемое напряжение. В его — ледяная, почти безжизненная собранность. Они не смотрели на поле, где уже выстраивались команды квиддича. Их взгляды были прикованы к багровеющему заходящему солнцу и к группе фанатов, которые то и дело поглядывали на зловещий цветок, облизываясь в немом, тревожном предвкушении. *** Матч был в самом разгаре, свистки судей сливались с рёвом толпы. Но напряжение вокруг горшка достигло своего пика. Солнце почти коснулось горизонта, окрасив небо в цвет запёкшейся крови. И вдруг случилось нечто. Стеклянный купол стадиона прямо над Листокрылом рассыпался в мелкую, сверкающую на закате пыль, словно перезревший хрустальный бутон. Растение внизу просыпалось. Его крыловидные, полупрозрачные листья медленно и величаво вздымались, испуская облако искрящейся, дурманящей пыльцы, которая медленно стелилась над первыми рядами. Фанаты "сыновья Слизерина" замирали с открытыми ртами, забыв про летающие мячи и мчащихся игроков. Раздался тихий, но отчётливый ЩЕЛЧОК из центра горшка. Из гущи корней и земли выдвинулся «Глас Хорора». Его матовая линза автоматически навелась на зеркало, лежавшее среди переплетений. Внутри прибора раздался тонкий, высокий звук — точно такое же бьющееся стекло. Это лопнула ампула с кровью Драко. Алая, почти чёрная на фоне заката капля упала на холодную поверхность зеркала. Зеркало Морганы жадно впитывало её. Тёмная ртуть внутри забурлила и вспыхнула ослепительным, слепящим светом, который был тут же пойман и усилен объективом проектора. И в этот самый миг, высоко над стадионом, на фоне алого, прощального заката, возникла гигантская, объёмная, невероятно детализированная проекция. Это был не символ. Это была сама суть. И тогда проекция не просто возникла — она родилась, пульсируя и дробясь, накладываясь сама на себя, пока над ареной не закрутился оглушительный, сюрреалистичный вихрь. Это был не показ, а насильственное обнажение душ, вывернутых наизнанку в самых потаённых страхах, пошлых желаниях и унизительных слабостях. Сначала явилось личное и мелкое. Над трибунами проплыл образ толстяка Пиллсбери, багровеющего от ужаса, пока он ставил журнал на полку не по алфавиту — пустяковый проступок, выраставший в его глазах до размеров вселенского позора и заставлявший его вжиматься в кресло. Рядом учёный из Отдела Тайн, с пеной у рта, яростно доказывал коллегам свою теорию о «магичности пуха комнатных тапочек», а те зевали и швыряли в него смятые бумажки. Благотворитель, с умильной улыбкой раздающий сиротам галлеоны, мысленно подсчитывал сэкономленные налоги, и цифры плавали в воздухе рядом с его лицом. А потом — капитан команды и его вратарь в страстном, забывшем всё на свете поцелуе. Истеричный визг десятков девушек-фанаток, увидевших это, слился в один пронзительный, безумный вой. Картина сменилась, обнажив власть и разложение. Министр магии лежал в постели с женой главы Комиссии по чистоте крови, а та во сне бормотала имя главного тренера сборной. Златопуст Локонс, с вожделением, граничащим с безумием, гладил Распределяющую Шляпу, делая ей нечто непристойное и унизительное; Шляпа кряхтела и пыталась укусить его за палец. Чиновники Аврорского управления с азартными, перекошенными лицами играли в магический покер на конфискованные у тёмных магов артефакты. И Гарри Поттер — его образ заставил замолкнуть целый сектор стадиона — с абсолютно равнодушным, каменным лицом бросал в камин пачку писем, исписанных сердечками. «Надоели», — разнёсся его голос, холодный и чёткий, и это прозвучало страшнее любого заклинания. Безумие нарастало, переливаясь через край. Профессор Макгонагалл в кошачьем обличье была окружена сотнями мурлыкающих котов на крыше Хогвартса, и коты начинали сливаться в одну гигантскую, пульсирующую, живую кошачью массу. Учитель зельеварения, одержимый страхом, что его зелья вселяют в людей демонов, видел, как из его же котла выползали чёрные, бесформенные тени и смеялись над ним хриплым, нечеловеческим смехом. Мелькнул мгновенный, стыдливый, но узнаваемый образ — сам Драко Малфой, пытающийся магией вызвать фантомные ноги Тонкс с перламутровыми ногтями. И повсюду мелькали обрывочные картинки всеобщего хаоса: горы золота, которые пожирали сами себя; реки огненного виски, в которых тонули маги; чиновник, тонущий в бюрократических бумагах, который вдруг начинал их рвать и есть с диким, исступлённым смехом. Все эти лица, тела, символы власти, любви, ненависти и страха понеслись к центру, сплетаясь, сшибаясь и разрываясь. Они сходились в гигантский, пульсирующий клубок, точь-в-точь как в самом первом видении Тонкс. Но теперь эти нити были не серебряными и упорядоченными. Они были окровавленными, грязными, они не просто дёргались — они рвались, запутывались, душили друг друга в агонии. Это был крах. Не отдельных людей или институтов. Это был крах самой идеи порядка, системы, разума. Апокалипсис, показанный в прямом эфире. Над ареной повисла оглушительная тишина — та тяжелая, звенящая тишина, что наступает после взрыва, когда сознание отказывается воспринимать случившееся. А потом её разорвал нарастающий гул. Гул недоумения, ужаса, сдавленного смешка и яростного возмущения. Кто-то кричал, кто-то хохотал истерически, кто-то тыкал палочкой в небо, пытаясь рассеять кошмарную проекцию. Матч был полностью забыт. Охрана металась в панике. Несколько мракоборцев бесцельно бегали по полю, заклинания с шипом улетали в пустоту, не находя источника наваждения. Их было катастрофически мало, и они ничего не понимали. «Сыны Салазара» застыли в ужасе. Их божество не даровало им кайфа и силы — оно явило им кошмар! С дикими, яростными криками они бросились к горшку, чтобы раздавить, уничтожить источник этого безумия. Но именно в этот миг последний луч солнца угас за горизонтом. И, как и было задумано, Листокрыл взмыл в воздух. Он летел не просто так — его манил гигантский столб зарева, что внезапно вспыхнул на горизонте. Горел «Карфаген». Два светила — умирающее, природное, и рождённое хаосом, рукотворное — осветили его уход. Горшок с проектором, подхваченный растением, уплывал в сторону пожара, оставляя за собой шокированный, обезумевший стадион, где внизу уже сходились в хаотичной драке охранники и фанаты, пытаясь выместить ярость и непонимание. А на самых передних рядах, будто пара обычных зрителей, тоже «шокированных» произошедшим, сидели Драко и Тонкс. Но их лица выдавали их. — Ты… ты видел? — тихо прошептала Тонкс, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. — Там были… ноги… — Я не видел ничего, — его голос был ровным, монотонным, лицо — абсолютно каменной маской, обращённой в пустоту. — Кроме того, что наша операция прошла успешно. Абсолютный успех. — Успех? — она с силой сжала подлокотники кресла, и её пальцы побелели. — Драко, они видели… они видели всё! Он медленно, почти механически повернул к ней голову. В его глазах не было и тени триумфа — лишь пустота и какое-то странное, отстранённое недоумение, будто он и сам лишь сейчас начинал осознавать масштаб содеянного. — Да. Именно так. Они увидели правду. Каждый увидел своё. Или чужое. Какая разница? — Он снова уставился вдаль, на два зарева. — Система… показала своё истинное лицо. И оно оказалось… весьма неприглядным. Они так и сидели в своих креслах, два островка ледяного спокойствия, пока вокруг них бушевало море хаоса. Они добились всего, чего хотели. Но никакой тихой радости победы не было. Была только оглушительная какофония десятков тысяч обманутых, униженных и раздавленных душ. И два пожара на горизонте — один от горящего здания, другой — от заходящего солнца, которое больше не согревало. Они остались сидеть на этих психологических руинах. Их трон был высечен из страха и позора, а коронами им служила оглушительная тишина взаимного непонимания. Глава XXIII Carthago Delenda Est Магическо-развлекательный комплекс «Карфаген» задолго до начала матча напоминал не центр удовольствий, а осаждённую крепость. Его сверкающие башни и купола были окружены не толпой весёлых фанатов, а мрачным, наэлектризованным морем зрителей грядущего апокалипсиса. Здесь толпились и наивные юнцы с букетами водорослей для русалок, и подвыпившие старики в потёртых мантиях, лелеявшие призрачную надежду на последний в жизни подвиг, и любопытные туристы с камерами-обскурами, и просто зеваки, пришедшие поглазеть на возможный, желанный хаос. Их сжимало плотное кольцо авроров и частной охраны, напряжённых до предела. Нервы были натянуты как струны. Каждого входящего досматривали с абсурдной, параноидальной тщательностью. — Изъять все острые предметы! — выкрикивал хриплый голос, теряясь в гуле толпы. — Шпильки, вязальные спицы, магические резцы! Конфисковать все зелья с красным оттенком, включая вишнёвый ликёр! Волнение в толпе нарастало. Какой-то почтенный маг с седой бородой яростно возмущался, пытаясь отстоять свою семейную реликвию — изящную серебряную зубочистку с фамильным гербом. Рядом другого, элегантно одетого волшебника, чуть не плача, заставляли вылить на камни бутылку векового огненного виски, «похожего на зажигательную смесь по протоколу». Искра, из которой возгорелось пламя, пришла с неожиданной стороны. К первому кордону пробилась группа морских народов. Их кожа отливала перламутром, а движения были плавными и неуклюжими на суше. Впереди шла русалка невероятной, холодной красоты с волосами цвета волнистой жемчужной раковины. Она устремила большие, бездонные глаза на аврора, координировавшего охрану, — мужчину с усталым, серьёзным лицом и знакомым шрамом на лбу, скрытым прядью чёрных волос. — Мы пришли… — её голос звучал мелодично, на ломаном, шипящем английском. — На оргию? С Фиггом? Мы из глубин… мы слышали призыв… Аврор по имени Гарольд смущённо покраснел, но его рука с железной хваткой впилась в её прохладное запястье. Напряжение последних часов идиотской смены прорвалось наружу. — Всё ясно! Диверсантка! — его голос прозвучал резко и громко, перекрывая шум. — Задержать её по статье о распространении ложных слухов и подрыве общественной нравственности! Это была последняя капля. Возмущённый ропот прокатился по толпе, превратившись в гневный рёв. — Это расизм! — закричал кто-то. — Дайте свободу русалкам! — Оргию за свободную любовь! Долой ханжей! Толпа, ещё минуту назад бывшая просто сборищем зевак, вдруг превратилась в единую, мятежную массу. Зрители Апокалипсиса решили, что пора перестать быть просто зрителями. В самый разгар конфликта, когда гневная толпа уже готова была смести оцепление, все авроры разом замерли. Их руки синхронно поднялись к ушам — сработало срочное групповое заклинание связи. Аврор Гарольд, всё ещё державший за руку изумлённую русалку, резко побледнел. Его глаза расширились от ужаса, не имеющего ничего общего с происходящим вокруг. — ВСЕХ НА СТАДИОН! — закричал он своему напарнику, и его голос сорвался на высокий, почти истеричный вопль. — ТАМ КОШМАР! НАСТОЯЩИЙ! СИЮ СЕКУНДУ! БРОСАЕМ ВСЁ! В панике охрана развернулась и, не раздумывая, один за другим принялась телепортироваться прочь, оставив «Карфаген» и разъярённую, недоумевающую толпу без всякого присмотра. Возникла секунда оглушительной, оглушённой тишины. И в этой звенящей тишине, словно актёр, выходящий на сцену, из толпы поднялся седой, трясущийся старик с горящими безумием глазами. Он поднял кривую палочку, и его старческий голос прорезал воздух истеричным фальцетом: — ДА БУДЕТ СВЕТ! ДА БУДЕТ СТРАСТЬ! ДА НАЧНЁТСЯ ОРГИЯ!!! И он швырнул в воздух жалкий, но невероятно яркий фаербол. Фаербол, словно одинокая искра, упала в бочку с порохом. Десятки, а затем и сотни магов, уже взвинченных до предела ожиданием, запретами и внезапным исчезновением охраны, восприняли это как долгожданный сигнал. Не из злобы или желания разрушить, а из истеричного, отпущенного с цепи веселья, приняв всё за часть грандиозного, сумасшедшего шоу, они начали палить заклинаниями во все стороны. Огненные шары, светящиеся струи и искрящиеся разряды помчались к сверкающим стенам «Карфагена». Деревянные украшения, бархатные шторы, магические иллюзии и дешёвые заклятья огнестойкости вспыхивали как порох. Центр развлечений озарился заревом настоящего пожара. Баркер и его «Ястребы», сидевшие в баре на втором этаже с кружками недопитого пива, в ужасе наблюдали в окно, как площадь превращается в ад. Они были не мародёрами и не бунтовщиками — они спортсмены. Инерция команды, годами тренированное чувство долга и коллективного действия заставило их, пересилив шок, броситься вниз. Они не к разрушению, а к спасению — принялись тушить первые языки пламени и вытаскивать заблудившихся и перепуганных посетителей. Их действия, абсолютно искренние и героические, выглядели сюрреалистично и дико на фоне общего, нарастающего безумия. И в этот самый момент, словно вестник апокалипсиса, явившийся засвидетельствовать торжество хаоса, со стороны стадиона прилетел Листокрыл. Ведомый незримой нитью общей энергии страха и абсурда, он пролетел над пылающими руинами «Карфагена». На мгновение его проектор, всё ещё хранивший остатки магии, включился, вобрав в себя вихрь коллективного ужаса и безумия. На ещё уцелевшей стене горящего здания, в клубах едкого дыма, на секунду возникли мимолётные, искажённые образы-вспышки: Наивные мечты юнцов о нежных, робких поцелуях. Постыдные, глубоко запрятанные страхи старых дев о своей ненужности. Жгучая, неутолённая жажда славы и признания у седых, неудачливых магов. Это был последний выдох зеркала. Опалённый снизу языком пламени, прекрасный цветок кувыркнулся в воздухе и рухнул на груду обломков где-то на окраине площади, заваленный обгоревшей балкой. Он больше не летал. Он тихо лежал в руинах, которые помог создать, и ждал. Ждал своего часа. Глава 24 Операция «Амнистия»: тихий саботаж в сердце бури Место: Глубинные архивы Министерства Магии. Бесконечные стеллажи с делами заключенных Азкабана. Воздух спёртый, пропахший пылью и старыми чернилами. Время: Параллельно с событиями на стадионе и пожаром в «Карфагене». Архив был похож на усыпальницу. Высокие потолки терялись в темноте, а бесконечные ряды стеллажей, заставленных папками с делами, уходили вдаль, как город мёртвых. Зеленоватый свет магических шаров-светильников отбрасывал прыгающие тени, в которых мерещилось движение. Тишину нарушал лишь далёкий, приглушённый гул: то ли рёв толпы со стадиона, доносившийся через вентиляцию, то ли набат пожарных сирен, объявивших тревогу по всему магическому Лондону из-за «Карфагена». Вспышки багрового и изумрудного света — отблески чудовищных проекций и пожаров — время от времени подсвечивали высокие арочные окна архива, будто до стен усыпальницы докатывались отголоски конца света. Именно здесь, в этом царстве мёртвых дел, среди свидетельств былых преступлений и наказаний, теперь велась своя, тихая война. — Вот! — мысленный голос Беллатрисы, ликующий и яростный, пронзил сознание Мари, заставляя её руку тыкать пальцем в толстую папку с грифом «Азкабан. Высшая категория». — Роквуд! Верный, умный пёс! Его знания о времени бесценны! И Макнейр! Силач! И Дольхов… о, его холодная ярость… Вычеркни их имена из списков тленья! Верни мне их! Мари, чьё тело сейчас было почти полностью под контролем её яростной сожительницы, нервно облизнула пересохшие губы. Её собственный внутренний голос прозвучал робко, но настойчиво: —Это не сработает. Просто взять и вычеркнуть? Система не дура. Завтра утром компьютерные гномы или кто там всё проверяет, поднимут тревогу. Единовременное «исчезновение» дел самых опасных заключённых? Это прямой путь к нам. — ТЫ СНОВА СКРЕБЕШЬСЯ, КАК ИСПУГАННАЯ МЫШЬ! — взревела Беллатриса, и Мари почувствовала, как её собственная рука сжалась в кулак, чуть не разорвав пергамент. — Я ХОЧУ ВИДЕТЬ ИХ ЗДЕСЬ! ВСЕХ! СЕЙЧАС ЖЕ! — А дементоры? — тихо, но упрямо парировала Мари, нажимая на больное. — Охрану-то, авроров, сняли, все на стадионе или на пожаре. Но дементоры… они никуда не делись. Они останутся охранять своих «кормильцев». Вы предлагаете нам вдвоём штурмовать Азкабан? Идти сквозь строй этих тварей? В её голове воцарилась злая, униженная тишина. Беллатриса знала, что Мари права. Даже в её самом безумном плане не было места для победы над армией дементоров. — ЧТО ЖЕ ТЫ ПРЕДЛАГАЕШЬ? — наконец прошипел голос, полный яда. — Сидеть сложа руки? — Нет, — к удивлению Беллатрисы, ответила Мари. Её внутренний бюрократ уже лихорадочно анализировал ситуацию. — Мы можем работать точечно. Не всех. Но самых полезных. И не стирать, а… корректировать. Вот, смотрите. Она (уже больше по своей воле) потянулась к другой полке, к делам с менее громкими именами. —Вот, Огденстайн. Не боевик. Бухгалтер. Вёл все тёмные финансы. У него связи в гоблинских кланах. Его дело не такое громкое. Мы можем добавить ему «активное сотрудничество со следствием» и «помощь в раскрытии финансовых схем»… которых он, конечно, не раскрывал, но кто проверит сейчас, в этом хаосе? Беллатриса мысленно фыркнула, но заинтересованно замолчала. — Или Вейл, — продолжила Мари, чувствуя слабый интерес. — Иллюзионист. Мог внедрять в сознание ложные воспоминания без «Империуса». Его можно представить как «жертву обстоятельств», которая «использовала свой дар под принуждением». Добавим ему «искреннее раскаяние» и… — она едва сдержала смешок, глядя на стандартный бланк характеристики, — …«успехи в арт-терапии, демонстрирующие позитивную динамику». — АРТ-ТЕРАПИЯ? — Беллатриса издала звук, похожий на скрежет разбитого стекла. — ОН ВЫРЕЗАЛ СЦЕНЫ РЕЗНИ НА СТЕНАХ СВОЕЙ КАМЕРЫ КРОВАВЫМИ НОГТЯМИ! — Теперь это называется «экспрессивный перформанс, направленный на экологизацию травмы и искупление вины через искусство», — монотонно, словно зачитывая цитату из методички, ответила Мари. — Я видела свежие директиве Департамента реабилитации. Или вот… Роквуд. Ваш любимец. Слишком громкое имя, чтобы его просто вычеркнуть. Но мы можем не требовать его освобождения, а… инициировать его перевод в крыло с менее строгим режимом. Ослабить надзор. И тогда… позже… его будет проще вытащить. Точечным ударом. Она посмотрела на бесконечные ряды папок. Грандиозная мечта Беллатрисы о армии, восставшей из пепла, рассыпалась, превратившись в несколько точечных, крошечных манипуляций с документами. — ЖАЛКО, — наконец проскрежетал голос в её голове, но ярость в нём сменилась усталой, циничной покорностью. — ЖАЛКИЕ ЗАПЛАТКИ НА РАНАХ ВЕЛИЧИЯ. ЛАДНО. ДЕЛАЙ, КАК ЗНАЕШЬ. НАЧНЁМ С ЭТИХ… БУХГАЛТЕРОВ И ХУДОЖНИКОВ. Мари кивнула, чувствуя странное удовлетворение. Она не просто сосуд. Она — стратег. Она только что отговорила Беллатрису от самоубийственной авантюры и предложила работающее решение. Она взмахнула палочкой. С десятков полок сами собой выдвинулись нужные дела. Десятки магических перьев зависли в воздухе, готовые к работе. В этот момент из-за угла дальнего стеллажа донёсся странный звук. Приглушённое воркование и шарканье туфелек. Мари и Беллатриса замерли. Мари бесшумно шагнула в тень между стеллажами и заглянула в проход. В соседнем зале, куда выходили окна с видами на горящий «Карфаген», было пустынно. Кроме одного человека. Долорес Амбридж, в своём пушистом розовом кардигане, с полнейшей уверенностью, что она совершенно одна, медленно кружилась в вальсе под звуки музыки, что звучала только в её голове. Она обнимала себя за плечи, её глаза были закрыты, а на лице застыла блаженная, самовлюблённая улыбка. Багровые отсветы пожара, плясавшие на стенах, придавали этому зрелищу сюрреалистичный и жутковатый оттенок. Она… танцует, — ошеломлённо подумала Мари. Пока мир рушится, она танцует перед огнём, как мотылёк. В её голове раздался короткий, хриплый звук — смех Беллатрисы, лишённый всякой веселости, полный бесконечного презрения. — Оставь её. Пусть танцует на краю пропасти. Она даже не знает, что уже упала. Начинай работу. Ободрённая этим, Мари вернулась к делам. Она мысленно отдала приказ. Магические перья дружно опустились на пергаменты и заскрипели, вписывая в графу «Заключение комиссии» лживые, но безупречно сформулированные рекомендации к условно-досрочному освобождению, переводу или смягчению режима. Они работали молча, под аккомпанемент далёкого пожара, приглушённого рева толпы и тихого, жутковатого вальса Долорес Амбридж, танцующей в луче багрового света. Грандиозная операция «Амнистия» превратилась в скромную операцию «Бухгалтер, Художник и Теоретик». Это было не так эпично, зато работало. И впервые Мари почувствовала себя не пешкой, а настоящим соавтором безумия, которое тихо и методично, прямо в сердце врага, творили они вдвоём, пока мир снаружи горел и сходил с ума. Глава 25 Бюрократический реванш и встреча в «Свиной голове» Тишина в архиве была оглушительной. Лишь скрип магических перьев, дружно вписывающих в дела лживые, но безупречно сформулированные рекомендации, нарушал гробовой покой. Багровые отсветы пожара в «Карфагене» всё ещё плясали на стенах, словно заглядывая в окна и недоумевая от тишины внутри. Мари чувствовала себя так, будто только что пробежала марафон. Лоб покрылся испариной, руки дрожали. Но внутри, сквозь усталость, пробивалось странное, щемящее чувство удовлетворения. Она сделала это. Вернее, они сделали это. Она — своими знаниями системы, Беллатриса — своей безжалостной волей. В её голове царило необычное молчание. Беллатриса, казалось, наблюдала за плодами их труда, и даже её бесконечная ярость на время утихла, сменившись чем-то вроде усталого удовлетворения хищника, насытившегося скромной, но добычей. Это затишье нарушил отдалённый, нарастающий гул голосов и топот ног по мраморным лестницам. Тревога в Министерстве, наконец-то, сменилась лихорадочной деятельностью. Вернулись первые авроры с пожара и со стадиона, чиновники вылезли из укрытий. Министерство просыпалось и с ужасом обнаруживало, что мир за окном изменился. — Похоже, представление окончено, — прозвучал в голове Мари голос Беллатрисы, сухой и безразличный. — Пора и нам уходить. Работа сделана. Остальное — дело техники. Мари, как во сне, собрала разбросанные дела и поставила их на полки. Её движения были механическими. Она вышла из архива, прошла по коридорам, где царил хаос: кричали друг на друга чиновники, бегали курьеры, кто-то плакал в углу. На неё никто не обращал внимания — серая мышь из архива была частью интерьера. Она вышла на улицу, где уже вечерело. Воздух пах дымом и магией на взводе. Где-то вдали ещё полыхало. Мари глубоко вдохнула, пытаясь прийти в себя. И тут в её сознание ударило. — А теперь, моя дорогая, пора собирать урожай, — прошипел голос Беллатрисы, снова полный энергии и яда. — Напишем нашим… подопечным… тёплое приглашение. — Нет… — слабо попыталась возразить Мари. — Они же… они убийцы… — Они — скучные неудачники, которых поймали одними из первых! — отрезала Беллатриса. — Но они — начало. Основа. Косточка, на которую мы нарастим мясо. Теперь пиши: «Дорогие друзья. Поздравляю с обретением свободы. Давно не виделись. Жду вас сегодня вечером в «Свиной голове», в знакомой комнате. Да обсудим старые времена и новые возможности. Ваша Б.Л.». Рука Мари сама потянулась за пером. Она писала, чувствуя, как совершает очередное непоправимое. Она отправила записки с тремя министерскими совами, которые привыкли доставлять куда более безобидные бумаги. Вечером она сидела перед «Магивизором» в своей квартире. Там снова говорили о «Сикитусе Фигге», показывали размытые кадры с пожарища и строили конспирологические теории. Министр Фликент, бледный как полотно, клялся найти виновных и объявил о создании новой комиссии. — Сикитус Фигг… — прошипела Беллатриса с нескрываемым презрением. — Какая глупая, безвкусная выдумка. У Волдеморта были враги, были соперники. Но не было… клоунов. Это всё равно что назвать дракона «Пушистиком». Хотят пожирателей? Они их получат. Настоящих. Мари молчала, заворожённо глядя на экран. Потом её взгляд упал на полку, где стояла её единственная фарфоровая кошка — её личный талисман спокойствия. —А у него… у Волдеморта… есть могила? — тихо спросила она, сама не зная, зачем. В её сознании воцарилась тишина, и впервые Мари почувствовала исходящую от Беллатрисы не ярость, а нечто иное — бездонную, немую печаль. —Нет, — наконец ответил голос, тихий и усталый. — Не осталось ничего. Ни тела, ни могилы, ни памятника. Только память. И та теперь вся искажена, переврана… как это зеркало, что всё показало. Иногда мне кажется, что всё это было сном. Страшным и прекрасным сном. Наступило молчание. Мари почти что почувствовала жалость к своему внутреннему демону. Почти. На следующий день, после работы, Мари, подчиняясь воле Беллатрисы, направилась не домой, а в грязный, пропахший дешёвым элем и табачным дымом паб «Свиная голова». Она протиснулась в дальнюю закутку, где за залитым пивом столом сидели трое мужчин. Они не выглядели грозными пожирателями смерти. Они выглядели потерянными, постаревшими и испуганными. Это были затравленные звери, вышедшие из клетки и не знающие, что делать дальше. Тот самый бухгалтер, иллюзионист и теоретик. Они подняли на неё глаза. В них не было ни радости, ни признательности. Только настороженность и страх. —Ты? — хрипло спросил бухгалтер, Эдгар. — Ты прислала записку? От имени… её? Мари хотела убежать. Но её губы сами собой растянулись в холодную, надменную улыбку. Голос, который прозвучал из её горла, был низким и властным, хотя и немного дребезжащим. —Сидите. И не смейте так на меня смотреть. Вы обязаны мне своей свободой. Ваша благодарность меня пока не впечатлила. Они замерли. Они узнали этот тон. Этот безумный блеск в глазах. — Лестрейндж? — прошептал иллюзионист, Вейл, сдавленно. — Но как?.. — Магия, идиоты, сильнее смерти! — отрезала Беллатриса её устами. — Пока вы тут трясётесь от страха перед каким-то Сикитусом Фиггом, настоящие слуги Тёмного Лорда начинают действовать. А вы будете нам полезны. У меня есть планы. И доступ. Она посмотрела на них, и в её взгляде читался не только фанатизм, но и холодный, стратегический расчёт. — Ваша задача — найти других. Осторожно. Тех, кто не сломался. Кто помнит. Мы создадим новую сеть. Не тупых головорезов, а… администраторов хаоса. Мы будем бить их там, где они не ждут. В их же бумажной крепости. Вы знаете систему изнутри. Вы знаете, где её слабые места. Мари наблюдала за происходящим как бы со стороны, с ужасом и странным очарованием. Она видела, как эти взрослые, испуганные мужчины слушают её — серую, никчемную Мари Пламбер — как пророка. И внутри у неё что-то переворачивалось. Это была не её сила. Но она была её проводником. Возвращаясь домой, она молчала. В её голове тоже было тихо. —Ну что? — наконец спросила Мари мысленно. — Довольна? —Начало положено, — сухо ответила Беллатриса. — Жалкие сошки, но сгодятся на первое время. Завтра начнёшь оформлять перевод Рудольфуса из крыла для буйных в общий блок. У него голова лучше работает. Мари не стала возражать. Она смотрела на свои руки — руки, которые сегодня подписывали приказы и дирижировали судьбами. Она всё ещё боялась. Но теперь этот страх был смешан с чем-то новым — с горьким, опасным, пьянящим вкусом власти. Она была ничтожеством. Но внутри неё жил кошмар. И вместе они ткали паутину... Глава 26 Козлы отпущения и абсурдные допросы Душный кабинет следователя в Министерстве Магии пахнет дешёвой полировкой для столов, пылью и безнадёжностью. Лидер «Сыновей Салазара», прозванный в протоколах «Боссом», сидел на стуле, подложив под себя ладони. Его взгляд был мутным и блуждающим, а на губах застыла блаженная, нелепая улыбка. Он всё ещё находился под действием дурманящей пыльцы собственного «талисмана». Следователь, мужчина с землистым лицом и мешками под глазами, до боли напоминающими синяки, монотонно повторил вопрос, в котором уже утонул: — Повтори ещё раз. Кто именно вручил вам тот горшок? Опишите человека. Босс медленно перевёл на него взгляд, словно пытаясь сфокусироваться на чём-то очень далёком и сложном. — Розовый кролик, я же говорю! — его голос прозвучал томно и восторженно. — Большой, пушистый, ушастый! И с ним была злая фея-сестричка! Вся в колючках! Они сказали, что если поставить его на солнышко, то после заката будет… кайф! — Его лицо внезапно исказилось от ужаса, как будто он заглянул в самую бездну. — А вместо этого… это… это… Он затравленно замолча, сглотнув ком в горле, беспомощно жестикулируя руками, пытаясь описать неописуемое. Следователь с глубокой, исчерпывающей душу усталостью повернулся к аврору, сидящему за дальним столом заваленным папками. — Запиши: «Подозреваемый на момент происшествия и в настоящее время находился под воздействием сильнодействующих галлюциногенов неизвестного происхождения. Свидетельские показания признаны недостоверными». Но Босс внезапно оживился, словто поймав спасительную нить в водовороте своего безумия. — А ещё кролик! — воскликнул он, тыча пальцем в воздух. — Он сказал, что в «Карфагене» будет настоящий ад! И оргия! С русалками! Я же… я же предупреждал всех! Я пытался вас спасти! Это имя, это проклятое имя, которое уже несколько часов сводило с ума всё Министерство, прозвучало как последняя капля. Следователь, обычно невозмутимый, с силой ударил кулаком по столу, отчего вздрогнули и стакан с чернилами, и сам Босс. — Заткнись о «Карфагене»! — прошипел он, его голос сорвался на хриплый шёпот, полный ярости и бессилия. — Немедленно вывести этого придурка и промыть ему мозги соком мандрагоры, чтобы он забыл это слово навсегда! *** Кабинет следователя был душным и тесным, словно камера для хранения старых папок. Воздух спёртый, густой, пропахший потом, дешёвыми чернилами и пылью, въевшейся в кипы бумаг, громоздящихся на столе. Следователь — мужчина с жидкими, засаленными волосами и вечно влажными, пухлыми губами — нервно расхаживал по комнате, потирая руки. В его маленьких, заплывших глазах горел неприкрытый, липкий восторг охотника, уверенного, что вот-вот возьмёт крупную, гордую дичь. — Не будем тянуть кота за хвост, Малфой, — заговорил он, слащаво растягивая слова. — Мы знаем, что вы там были. Знаем, что у вас есть мотивы. Вся эта… — он пренебрежительно махнул рукой, — …ситуация с вашим отцом, конфискация имущества. Унижение. Идеальный повод устроить показательный позор системе, да? Признавайтесь, сэкономите всем время. Особенно себе. Драко сидел в идеально отутюженном, тёмном костюме, отстранённый и непроницаемый. Он смотрел на следователя так, будто тот был интересным, но крайне неприятным насекомым, забравшимся не туда. — Вы позволите мне предложить вам совет? — его голос прозвучал тихо и холодно, словно лёд. — Не стройте догадки. У вас плохо получается. Это звучит жалко, а не угрожающе. Следователь покраснел, злость прорвалась сквозь фальшивую, подобострастную улыбку. — Ох, уж эти мажорчики! Всегда такие умные, пока не оказываются в камере в Азкабане! Ладно. Давайте проверим вашу палочку. Стандартная процедура. Последнее заклятие часто бывает таким… показательным. Репитум минимум мортале! Он произнёс заклинание с торжествующим видом, подойдя почти вплотную и уставившись на палочку Драко, чтобы не упустить ни одной детали грядущего разоблачения. Палочка вздрогнула и выплюнула слабый, сизый поток дыма. Дым медленно клубился, складываясь в кривые, костлявые, голые ступни домового эльфа с жёлтыми, скрюченными, грязными ногтями и грубой, потрескавшейся кожей. Ступни мерзко подёргивались в воздухе, словно чешутся. Следователь замер с открытым ртом. Его торжествующая ухмылка медленно сползла, сменяясь гримасой брезгливости и полного, абсолютного, почти физиологического разочарования. Он даже рефлекторно отшатнулся. — Это… что это? — выдавил он сдавленно, с отвращением. Драко не моргнул глазом. — Похоже, я тренировал заклинание по уходу за стопами нашего эльфа. У него мозоли. Вы же не противьтесь гигиене? — Гигиене?! — Следователь взорвался, его голос сорвался на визгливый фальцет. — ДА ВЫ… ВЫ… ВЫ ДЕГЕНЕРАТ! Ваш отец! Люциус Малфой! Великий интриган, тёмный лорд, фигура масштаба! А его сынок… его наследник… способен только на это?! На колдование голых эльфийских лапок! Чистокровные волшебники окончательно выродились в ущербных извращенцев! Драко медленно поднялся, поправляя идеальную складку на манжете. Его лицо было ледяной, бесстрастной маской, но по его костяшкам, побелевшим от сжатия на спинке стула, было видно, какую чёрную, всепоглощающую ярость он сдерживал. — Закончили свой монолог? — его голос был тихим и острым, как лезвие. — Или вам требуется ещё время, чтобы излить свою профессиональную зависть к моей родословной? — Вон, — следователь тяжело дышал, тыча дрожащим пальцем в дверь. Его лицо было багровым. — Вон отсюда. Мне противно на вас смотреть. Подозрения сняты. Убирайтесь. Дверь захлопнулась. Драко прислонился к холодной стене в пустом коридоре, делая первый глубокий, сдавленный, дрожащий вдох. Он только что избежал обвинения, заплатив за это максимально унизительной ценой — его признали ничтожным, жалким и неопасным. В его глазах, под прикрытием полуопущенных век, плескалось не облегчение, а яростное, леденящее душу желание мести. *** Они встретились в условленном месте — на заброшенной смотровой площадке, с которой открывался вид на дымящиеся руины «Карфагена» и освещённые окна Министерства, кишащие, как разворошённый муравейник. Воздух был холодным и колким. Тонкс вышла из тени первой. Её допрос, судя по осунувшемуся лицу и тёмным кругам под глазами, был не столь театральным, но куда более изматывающим. Её долго и методично выспрашивали о «профессиональной халатности», тыча в нос служебными инструкциями, которые до сегодняшнего дня все благополучно игнорировали. Драко прислонился к ржавым перилам, его идеальный костюм казался инородным телом на фоне всеобщего запустения. Они оба были измотаны до предела, и от них исходила почти осязаемая волна злости и горечи. Петля системы, абсурдная и нелогичная, тем не менее, сжималась. — Меня отстранили от дел, — прохрипела Тонкс, не глядя на него, уставившись на огни вдали. Голос её был сиплым, будто после долгого крика. — «На время расследования». Официально — с сохранением оклада. Неофициально… Грюм считает, что это я недосмотрела. Что это моя вина. Драко фыркнул, коротко и беззвучно. Звук был похож на лопнувшую струну. — А меня только что отчитали как последнего ненормального извращенца, — его голос был плоским, лишённым всяких эмоций, будто он читал доклад о погоде. — Они ищут козла отпущения. И их бесит до чёртиков, что его нет. Что не на кого повесить этот цирк. Он повернул голову, и его бледное лицо в лунном свете казалось высеченным из мрамора. — Нам нужно исчезнуть. Пока это безумие не уляжется. С глаз долой. Тонкс молча кивнула, её плечи опустились ещё ниже, будто под тяжестью этого решения. — У меня есть место, — тихо, но чётко сказал Драко. — Где нас не найдут. В его голосе не было ни надежды, ни облегчения. Лишь холодная, безжалостная уверенность в необходимости следующего шага в их личной, безнадёжной войне. *** Место: Бывший охотничий домик Люциуса Малфоя. Потайное место, о котором знали лишь несколько домовых эльфов. Интерьер — налёт заброшенности, приглушённый мягким светом магических огней и уютом, наспех созданным заклинаниями. В главной комнате домика, пахнущей старой древесиной и пылью, царило напряжённое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием магического очага. Драко и Тонкс сидели, склонившись над самодельной картой, испещрённой пометками и крестиками возможных мест падения Листокрыла. Карта лежала на причудливом столе, чьи ножки были сделаны из настоящих ног какого-то крупного копытного животного, а волнистая столешница с перепадом высот позволяла сидеть на нем и за ним одновременно. Воздух был густ от усталости и тщетности их усилий. Драко с резким движением швырнул карандаш, который отскочил от пергамента и закатился под стол. — И где его искать? — его голос прозвучал сдавленно, срываясь на раздражённый шёпот. — Он улетел не в чистый закат, а прямиком в ад того пожара! Он мог рухнуть где угодно — в озеро, в чащу леса, на чью-то голову... Или его уже подобрали мракоборцы. Тонкс с усталым видом потерла виски. — Нас найдут раньше, чем мы его найдём, — констатировала она безжалостно. — Грюм уже вынес мне выговор за «непрофессионализм» на стадионе. Следующее — отстранение от дел. Внезапное, громкое ПОПВ! разорвало тишину. В центре комнаты, нарушая законы физики, возникла домовый эльф в потёртой, но чистой накидке. В его вытянутых, дрожащих руках она бережно держала обгоревший, закопчённый, но целый горшок с поникшим, опалённым Листокрылом. Сбоку, среди корней, угадывались очертания «Гласа Хоррора» и зеркала. Эльф низко склонилась, утыкаясь длинным носом в половицы. — Кики слышала, что хозяин Драко и его... гостья... ищут свою блестящую штучку, — пропищала она тонким голоском. — Кики нашла. Она пахла хозяином. Эльфы всегда найдут, что принадлежит Дому. Всегда. Воцарилось оглушительное молчание. Драко и Тонкс уставились на эльфа, потом перевели взгляды друг на друга, не в силах вымолвить слово. — ...Кики, — наконец выдавил Драко, и в его голосе смешались облегчение и изумление. — Это... невероятно. Благодарю тебя. — Надо было сразу к эльфам обратиться, — тихо, сквозь зубы, проговорила Тонкс, не отрывая глаз от горшка. — Вместо всего этого цирка с фанатами, гоблинами и поджогом. Драко фыркнул, и в уголке его рта дрогнула подобие улыбки. — Но это было бы не так весело. — Хозяин просил не беспокоить его в Главном Доме, — робко проскрипел эльф, всё ещё не поднимая головы. — Кики принесла сюда. И... принесла еды. И свечей. На случай, если хозяин задержится. Она щёлкнула длинными пальцами. На столе, отодвигая карту, появился скромный, но дымящийся кувшин с похлёбкой, ломоть тёплого хлеба, кусок сыра и несколько зажжённых жасминовых свечей, чей нежный аромат тут же смешался с запахом гари и старого дерева. Затем, с тихим ПОПВ!, эльф исчезла, оставив их наедине со спасённым артефактом, скромным ужином и внезапно наступившим, зыбким миром. Напряжение, сжимавшее их всё это время, стало понемногу растворяться в тихом воздухе охотничьего домика. Они ели почти молча, движения их были медленными, усталыми. Машинально, просто чтобы заполнить гнетущую тишину, Драко щёлкнул пальцами, и старый «Скрижалевизор» в углу комнаты ожил, заливая пространство приглушённым голосом диктора. Они не сидели далеко друг от друга. Усталость и адреналиновый откат после бури стирали невидимые барьеры. Их плечи соприкасались, и ни один из них не отодвинулся. И вот с экрана полились новости — одно за другим: отставки, громкие разоблачения, крахи репутаций и карьер. Сначала они смотрели на это с остатками едкого, горького злорадства, потом — с усталой иронией, а вскоре голос диктора стал просто фоном, белым шумом их странного перемирия. Их собственный диалог стал тише, интимнее. Они уже не говорили о мире, о системе, о мести. Они говорили о себе. Об усталости, въевшейся в кости. О том, что они натворили, и о той цене, что заплатили. Их шутки, обычно колкие и язвительные, стали мягче, а взгляды, которые они бросали друг на друга, — длиннее, глубже, будто пытаясь разглядеть что-то новое в знакомых чертах. Физический контакт возник сам собой, естественно и просто. Она, улыбнувшись чьей-то нелепой шутке, вдруг наклонилась и легонько куснула его за мочку уха. Он, не говоря ни слова, обнял её за плечи, чтобы подтянуть ближе. Запах её волос — дымный, с оттенком чего-то цветочного — смешался с тёплым ароматом жасминовых свечей. Зеркало лежало на столе, безмолвное и тёмное, просто ещё один предмет в комнате. Их война была выиграна. Сейчас — на час, на ночь, на мгновение — наступило время передышки. Время, чтобы быть просто людьми. Уставшими, странными, повреждёнными, но вместе.