Архитекторы Хаоса. Книга третья "Ещё больше хаоса"

Глава 1 Феникс: Прах и Правда Он не плакал. Слёзы — для прощаний, а он ни с кем не прощался. Мир, который требовал слёз, уже умер для него. Олливандер стоял в центре своей лавки и смотрел на полки. Они не были пустыми. На них лежала его жизнь, разобранная по ящикам, рассортированная по этикеткам, оцененная в галеонах и сиклях. Инструменты деда, заготовки отца, его собственные первые, неуклюжие попытки, которые отец хвалил, гладя его по голове. «Помни, Гаррик, — говорил старший Олливандер, — палочка — это мост. Мост между сердцем волшебника и самой магией. Мы не торговцы. Мы — архитекторы душ». Он провёл пальцем по старому, исчерченному верстаку. Вспомнил, как подбирал палочку тому мальчишке-спасителю, Гарри Поттеру. Вспомнил страх в глазах родителей, приводивших к нему детей после Тёмных Времён. Вспомнил спесь молодого Малфоя, которому он, не моргнув глазом, впарил кипарис и волос румынского хвостокрыла по тройной цене, хотя прекрасно знал, что палочка из вяза и шерсти келпи подошла бы тому идеально. Бизнес есть бизнес. Тонкс была права. Он был манипулятором. Он врал о составе, завышал цены, играл на тщеславии и страхах. «Ой, нет, эта палочка вам не подойдёт, она слишком простая для такого яркого мага, как вы! Вот эта — редчайшее сочетание, последняя в наличии!» Он продавал не магию, а иллюзию исключительности. И они покупали. Они всегда покупали. Потом была вторая война. Пытки в подвале у Пожирателей. Боль, страх, предательство. А потом — странное, выстраданное уважение к тому мальчику, который не сломался. Казалось, после этого всё должно было измениться. Стать чище, честнее. Но мир пошёл другим путём. Не к честности, а к оголтелому, пошлому потребительству. «Карфаген» с его обтягивающими мантиями и напитками с зельевыми добавками. А потом и вовсе — этот албанский ширпотреб. Одинаковые палочки, как спички. «Магия для всех». Смерть индивидуальности. Смерть искусства. Он подошёл к потайному шкафчику, тронул его особым образом. Скрытый отчёт гоблинов-оценщиков, который ему тайком передал один из бывших клиентов, работавший в банке. Его дело, его жизнь, его наследие — всё было оценено в смехотворную сумму. «Бренд устарел». «Низкая ликвидность». «Не соответствует современным трендам». Он взял свою личную палочку — ту самую, первую, что сделал сам. Не для продажи. Для себя. Из остролиста и волоса феникса. Той самой птицы, чьё перо было в палочке Поттера. Он не стал ничего забирать. Ни фолианты с рецептами, ни инструменты. Всё это было частью системы, которую он сам и создал. Системы лжи, тщеславия и наживы. Она не заслуживала спасения. Он вышел на середину комнаты. Поднял палочку. Это не было заклинание огня. Это было нечто большее. Это было разрешение. Разрешение огню, всегда дремавшему в древесине, в сердцевинах магических существ, в самой сути его ремесла — проснуться. — Incendio Veritatis, — прошептал он. Не «огонь», а «правда огня». Пламя вспыхнуло не яростно, а торжественно. Оно не пожирало, а очищало. Оно лизало полки, верстак, ящики с этикетками, не оставляя пепла, лишь превращая всё в сияющую, горячую пыль. Оно сжигало не дерево и пергамент, а ложь, компромиссы, горький привкус тысяч мелких предательств своего же искусства. Он стоял в эпицентре этого очищающего шторма, и на его лице не было ни боли, ни страха. Было лишь облегчение. Пламя, рождённое не яростью, а скорбью, вело себя не как обычный огонь. Оно не пожирало, а разоблачало. Дерево превращалось не в уголь, а в светящийся пепел, растворяющийся в воздухе. Металл плавился без копоти, стекая на пол чистыми, раскалёнными каплями. Последним сгорел тот самый отчёт гоблинов. Цифры, оценивавшие его жизнь, обратились в дым. Но на этом ритуал не закончился. Олливандер понимал, что просто уничтожить лавку — значит оставить после себя пустое место, которое тут же заполнится таким же бездушным бизнесом. Нет. Он должен был оставить шрам. Предупреждение. Он повернул палочку от полок к самым стенам, к балкам перекрытий, к самому сердцу здания. —Incendio Finis, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не скорбь, а твёрдая воля. Пламя ответило ему. Оно ринулось вверх по стенам, заполнило этажи, вырвалось наружу через окна и крышу, бьющей в небо колонной чистого, белого огня. Это был не пожар в привычном понимании. Это было самоуничтожение. Здание не горело — оно распадалось на молекулы, исчезая в ослепительном сиянии, не оставляя после себя ни обугленных балок, ни груды камней. Только идеально ровную, оплавленную площадку земли, как будто на этом месте много лет назад провели мощнейшее заклятие стирания. На улице поднялась паника, крики, но Олливандер их уже не слышал. Он вышел на опустевшую улицу через главный вход, который исчез у него за спиной, как мираж. Он шёл по Косому переулку, и люди расступались перед ним, не столько из страха, сколько из благоговейного ужаса. Он был не старым чудаком. Он был призраком, пророком, воплощением самой Совести, явившейся, чтобы вынести приговор целой эпохе. Мимо ярких витрин с албанским хламом, мимо нового филиала «Вкусное Кофе», мимо людей, которые смотрели то на него, то на пустое место, где ещё минуту назад стоял один из старейших магазинов переулка. Он был свободен. Он оставил после себя не пепел, а вакуум. Зияющую пустоту, которую никакие деньги гоблинов и никакой албанский ширпотреб заполнить уже не смогут. Это был его последний и самый главный урок для всех: можно купить всё что угодно, кроме исчезнувшей истории. И этот шрам на лице Косого переулка будет напоминать об этом каждый день. Это был уже не уход. Это было вознесение. Глава 2 Империя «Вредителей»: Бюрократия, отчаяние и ностальгия по цене контрабанды Удар ниже пояса В подвал «Уизли: Волшебные Вредители» с грохотом влетела министерская сова и бросила на стол официальный пергамент с печатью. Джордж развернул его и прочёл вслух, его голос становился всё саркастичнее: — «…На основании Закона о безопасности магической продукции… вся деятельность, связанная с производством и реализацией изделий, не имеющих сертификата Министерства… подлежит немедленному прекращению… Вся продукция подлежит изъятию и утилизации…» — Он швырнул письмо на пол. — Утилизации! Мои «Уши-невидимки»! «Носоки-прятки»! Они хотят их утилизировать! Как мусор! Гермиона подняла письмо, её лицо стало каменным. — Это не про безопасность, Джордж. Это про контроль. Им не нужна конкуренция их новым албанским друзьям. Им нужно, чтобы все покупали их дешёвое однообразное г… — Я знаю, для чего это, — мрачно проворчал Джордж. — Вопрос в том, что нам теперь делать? Закрыться? Пойти работать на того придурка Флика-младшего? Круги бюрократического ада Решение было принято с присущим Гриффиндору упрямством: бороться с системой по правилам системы. Джордж и Гермиона отправились в Министерство, в только что созданный «Отдел сертификации магических товаров и противодействия албанскому влиянию» — громоздкую контору, занимавшую три подвала и напоминавшую муравейник в состоянии перманентного кризиса. Они попали в очередь. Длинную, душную, состоящую из таких же, как они, владельцев маленьких лавок с Косого переулка — потрёпанных, напуганных и абсолютно растерянных. Полутораметровый гном с мастерской по починке волшебных музыкальных шкатулок плакал в жилетку бородатому алхимику, у которого конфисковали партию «Обыкновенного порошка для необыкновенных чиханий». Когда через три часа их очередь подошла, чиновник с серым лицом и стеклянным взглядом, не глядя на них, пробормотал: —Заявление по форме 7-Б, справка от Гоблинского банка об отсутствии задолженности, три рекомендации от действующих лицензированных производителей, полный химико-магический анализ каждой единицы продукции, заключение Комиссии по этике, справка о том, что продукция не содержит албанских компонентов, сертификат о прохождении курса «Новая магическая экономика»… — Но… это же детские шутки! — попытался возразить Джордж. — Взрывающиеся леденцы! Какой химико-магический анализ?! — Без анализа — недействительно, — монотонно ответил чиновник и потянулся к кнопке вызова следующего. Гермиона, стиснув зубы, потратила две недели. Она заполнила все формы, собрала справки. Они подали заявление. И получили ответ: «Рассмотрение вашего запроса назначено на… 16 апреля следующего года. О времени явки будет сообщено дополнительно.» Джордж молча взял кипу их идеально заполненных документов и швырнул её в камин. — Всё, — сказал он хрипло. — Я понял. Они не хотят, чтобы мы играли по их правилам. Они хотят, чтобы мы сдохли. Рождение подполья. «Как барыги из Косого» Идея родилась сама собой. Её высказал Ли Джордан, заглянувший на огонёк с ящиком свежего «Огненного виски». —Ребята, вы что, сдаётесь? — он фыркнул, наливая всем. — Посмотрите на них! — он ткнул пальцем в потолок, будто указывая на всё Министерство. — Они сами всё продают и покупают из-под полы! У них там целый чёрный рынок дипломов, лицензий и разрешений! Вы думаете, они свои албанские побрякушки через главный вход провозили? Нет, через дипломатическую почту, как контрабанду! Он осушил стакан. — Так почему мы должны играть по их правилам, если они сами по ним не играют? Забудьте про сертификаты! Забудьте про легальные продажи! Делайте то, что у вас лучше всего получается — делайте хаос! Но продавайте его тем, кому этот хаос нужен. Как барыги из Косого переулка. Только без их завышенных цен и заносчивости. Воцарилось молчание. Идея была одновременно возмутительной и блестящей. — Подпольный каталог, — тут же сказала Гермиона, её мозг уже работал над решением. — Не бумажный. Магический. Одноразовый пергамент, который активируется кодовым словом и исчезает после прочтения. Доставка через сеть доверенных домовых эльфов. Джордж медленно улыбнулся. Это была та самая, знакомая по школьным годам, авантюрная ухмылка. —«Уизли: Волшебные Вредители. Для тех, кто помнит вкус настоящего волшебства». Надо будет сделать скидку всем, кто покупал у нас до войны. Первые продажи и ностальгия Первый тираж «подпольного каталога» разошёлся мгновенно. Магические семьи, тоскующие по качественным и весёлым вещам, с радостью поддержали Уизли. Вскоре по всей Британии стали происходить странные вещи: · Скучающие авроры на посту находили у своих ног «взрывающиеся леденцы» с запиской «С любовью из прошлого». · Дети чиновников, уставшие от албанских «Говорящих камней», с восторгом запускали в своих комнатах «Пиротехнических феек» Уизли. · Даже некоторые преподаватели Хогвартса тайком заказывали «Чай «Для успокоения нервов»» — единственное зелье, которое действительно помогало пережить очередной приказ Министерства. «Уизли: Волшебные Вредители» стали больше, чем магазином. Они стали символом тихого сопротивления, знаком качества и своеобразным клубом по интересам для тех, кто не смирился с новым порядком вещей. Финал. Новая норма Вечером Джордж и Анжелина сидели в своём подвале-штаб-квартире. Повсюду были ящики с готовой продукцией, свёртки для отправки и чертежи новых изобретений. — Ты представляешь, — сказал Джордж, обнимая жену, — нас, героев войны, национальное достояние, и мы сидим тут как преступники, пакуем контрабанду и боимся стука в дверь. Анжелина усмехнулась. — Зато какая контрабанда! Лучшая в мире. И знаешь что? Мне это даже нравится. Это как снова быть в отряде Дамблдора, только теперь мы воюем не с Пожирателями, а с чиновничьей тупостью. И оружие у нас веселее. Они сидели в своём подполье, бывшие герои, оказавшиеся не у дел, и строили свою маленькую империю на обломках того мира, который они когда-то спасли. И это было грустно, смешно и безнадёжно романтично одновременно. Глава 3 Ленточки для монстров Воздух в заброшенной конюшне особняка Блэков был густым и спёртым, словно его не тревожили со времён Урсулы Блэк. Пожиратели смерти, использовавшие дом как опорный пункт, предпочитали трансгрессировать, а прочие обитатели обходили это место стороной. Даже домовой эльф Кричер не считал нужным прибираться среди невидимых для него останков и вековой пыли. Лишь Роквуд иногда приходил сюда, чтобы обдумать свои ходы в тишине, вдали от вечного ворчания и нытья Кэрроу, которые не стихали вот уже несколько долгих недель. Но сегодня покой был нарушен. Шаги и голоса вторглись в его убежище. — Скука... — прошипела Алекто, пиная ногой пустое, заржавевшее ведро. — Мы должны были вернуть Силу. Власть. Амикус, бродя меж пустых стойл, с остервенением водил палочкой по ржавым решёткам. — А мы тут прячемся, как тараканы. Некого учить, — он с тоской в голосе продолжил, — Не слышно криков... Я уже соскучился по внятным, громким... В этот момент Алекто, бредя за ним, внезапно споткнулась на ровном месте с громким «Аааа!», едва не упав. Амикус обернулся, и на его лице на мгновение появилось озадаченное оживление. — Сестрёнка, не стоит кричать, чтобы доставить мне удовольствие. Хотя идея неплоха. — Я просто споткнулась, идиот! — злобно выкрикнула Алекто, потирая голень. — Вот ещё, буду я кричать для твоей радости! Тут пол какой-то неровный! Из глубины конюшни, из груды теней, раздался спокойный, усталый голос Роквуда. Он поднялся с обитой кожей табуретки, с которой наблюдал за этой пантомимой. — Пол, Алекто, здесь идеально ровный. Вы просто споткнулись о Ламентума последнего фестрала дома Блэков. Вернее, о то, что от него осталось. О его рёбра. Он подошёл ближе, его взгляд был направлен не на пол, а в пустоту чуть выше того места, где стояла Алекто. — Это уже давняя история семьи Блек. Этого фестрала оседлала Урсула. После её кончины он не пожелал служить никому другому. Лёг здесь, в своём стойле, и умер. Кости его, как и при жизни, остались невидимы для... неподготовленного взгляда. Алекто самодовольно фыркнула, услышав его слова. — О, знаю я эту дурацкую байку. Мол, их видят те, кто видел смерть. Полная чушь. Я лично знаю десяток человек, отправивших на тот свет столько же, если не больше, и никто из них этих ваших фестралов не различает. Сказочка для добреньких и слабонервных. Роквуд посмотрел на неё с холодной, усталой усмешкой. — Вы путаете причину и следствие, дорогая. Мало видеть смерть. Мало быть её ремесленником или случайным зрителем. Чтобы увидеть фестралов, нужно не наблюдать конец — нужно пережить невосполнимую потерю. Нужно, чтобы часть твоего мира умерла навсегда, и ты принял эту пустоту, эту боль, как часть самого себя. Они — не спутники убийц. Они — тени настоящего, непоправимого горя. Он сделал паузу, давая им прочувствовать всю гнетущую иронию ситуации. — И в этом величайший парадокс вашей натуры. Вы, виртуозы пыток, повидавшие больше смертей, чем иные авроры за всю карьеру... вы так до конца и не осознали, что такое Смерть. Вы видели в ней инструмент, побочный эффект или развлечение, но никогда — невосполнимую утрату. Вы причиняли боль, но не принимали её в себя. Вы танцевали на краю бездны, никогда не падая в неё. А потому, при всей вашей кровожадности, мир фестралов — этих вечных спутников подлинной скорби — был для вас наглухо закрыт. Вы слепы к самым верным слугам смерти. Роквуд смотрел на них — на Амикуса, тоскующего по чужим крикам, на Алекто, злящуюся на невидимые кости, на саму кость, которую видел лишь он. И его осенило. Мысль, рождённая отчаянием от их тупого ворчания и внезапно обретшая форму, стала ответом на все их жалобы. — Кажется, я придумал, куда вам направить ваши педагогические таланты, — произнёс он, и в его голосе впервые зазвучали ноты делового азарта. Его голос, тихий, но чёткий, прозвучал так неожиданно, что повис в затхлом воздухе конюшни: — Если пока опасно «воспитывать» людей... Почему бы не заняться животными? Брат и сестра резко обернулись, словно их застали врасплох. В их глазах читалось не столько удивление, сколько раздражение от прерванного привычного нытья. — Животными? — фыркнул мужчина с явным презрением. — Дрессировать пушистиков для цирка? Хватит нести чушь! — Не для цирка. Для бизнеса. Вы слышали, конечно, о боях фестралов? Те, что устраивают в Гринготц-Колизее, в гоблинском квартале, с приёмом ставок и всеобщим ажиотажем. — Роквуд сделал паузу, наслаждаясь их недоумением. — Задумывались ли вы, насколько это гениальный, по-своему, механизм? Толпа не видит ни боя, ни фестралов — она лишь слушает завывания комментатора и свято верит каждому слову. Это та же сказка про голого короля, возведённая в абсолют: все усиленно делают вид, что видят и понимают, аплодируют несуществующим укусам и решающим броскам, боясь оказаться единственным дураком, который не в теме. Это массовое помешательство, чистейшая лудомания, где ставки делают на ветер, словно голуби-оккультисты в экспериментах с кормёжкой после разных ритуалов — наугад, в надежде на чудо. И казино, разумеется, всегда в выигрыше. Те редкие счастливчики, что «угадали», в следующий раз с лихвой вернут свой выигрыш обратно, подогретые иллюзией, что они постигли систему. А системы-то и нет. Вся эта грандиозная иллюзия держится на единственном человеке — комментаторе. Нет, фестралов, конечно, выводят. Они там могут щипать траву, резвиться, поднимая столбы пыли, или даже предаваться любовным утехам, если самец давно не видел самки... а «противник» ему ... не противен. Главное — чтобы комментатор, как «единственный, кто их видит», с упоением описывал, как «Мрачнокрыл» наносит сокрушительный удар в горло «Скакуну Ночи». А победителя определяет отнюдь не честный бой, которого, как вы понимаете, нет, а касса. Она взвешивает сделанные ставки и решает, кому в данном раунде стоит «упасть». И — какая неожиданность! — фаворит «крепыш Ноктюрн» падает именно во втором раунде, принося организаторам доходность не менее тех самых трехсот процентов. Цифры, достойные ваших успехов в Хогвартсе, о которых вы ноете с момента нашего прилёта. Он снова выдержал паузу, чтобы этот циничный расчёт дошёл до их сознания. — Итак, план. Через бухгалтера Эдгара и его связи с гоблинами из клана «Режущий Коготь» мы достаём молодых фестралов. Желательно — более наглых и живучих. Я сам их выберу, — тут в голосе Роквуда впервые прозвучала неоспоримая уверенность, — я, в отличие от вас, их вижу. С тех пор, как в детстве от внезапной магической болезни за несколько часов умер мой брат, оставив мне в наследство лишь тишину в доме и это... неизлечимое зрение. А вы... вы будете делать из этих тощих, тягловых животных настоящих боевых кошмаров. Будете учить их не пастись, а рвать плоть и ломать кости. По-настоящему. В глазах Амикуса вспыхнул знакомый, свирепый огонёк. — Боевые фестралы... — он облизал губы. — Интересная задача. Но есть нюанс. Чтобы тренировать их, нужно... видеть их. А я... — Он злобно посмотрел на свои руки. — Я не из тех слабаков, кто ноет о потерях. — Я тоже их не вижу, — с вызовом сказала Алекто, потирая ушибленную ногу — И горжусь этим. Наша сила в том, что мы не обременены этой сентиментальной чепухой. Роквуд развёл руками. — Проблема решается проще чем зажечь свет на конце палочки. Возьмите ленточки. Яркие, шёлковые. Привяжите их к копытам, туловищу, гриве. И вы будете видеть не фестралов, а шевелящиеся, порхающие в воздухе пучки цвета. Этого более чем достаточно для... воспитательного процесса. В конюшне повисла тишина. Потом Амикус хрипло рассмеялся. Алекто фыркнула, но в её глазах вспыхнул тот самый огонёк, которого им так не хватало. — С бантиками... — прошипела она. — Мы сделаем из них монстров. Невидимых, свирепых... но с бантиками. Глава 4 Естественный отбор в подполье Дождь стучал по закопченному окну подвала, где пахло порохом, воском и отчаянием. Джордж Уизли, стоя над ящиками с контрабандой, чувствовал себя капитаном тонущего корабля, который почему-то продолжал держаться на плаву. Косой переулок медленно умирал, и покупка албанцами старого магазина магических шляп была тому самым наглядным и болезненным подтверждением. Скрип двери вывел его из раздумий. На пороге, сливаясь с серыми тенями коридора, стояли мадам Малкин и миссис Хоук из «Рогов и Копыт». Первая — обычно невозмутимая аристократка от кутюра, сейчас напоминала затравленную птицу. Вторая — хозяйка зоомагазина — бесследно стерла с лица привычную улыбку. «Джордж... — голос Малкин звучал чуть слышно. — Мы слышали... что у вас есть... каналы». Миссис Хоук, не в силах сдержаться, разрыдалась: «Гоблины отозвали кредит. А этот Пилигримм... он приходит каждый день! Говорит, пикси в клетках сидят слишком тесно... по его мнению!» Джордж молча смотрел на них. Это были не покупатели. Это были утопающие, а его подвал превратился в последний оплот тонущего Косого переулка. В этот момент дверь распахнулась, впуская порыв влажного ветра. Гермиона Грейнджер, сбрасывая с плеч мантию в брызгах дождя, одним взглядом оценила ситуацию. «Нас уже рекомендуют как службу спасения для малого бизнеса?» — в её голосе прозвучала усталая ирония. Выслушав прерывистый рассказ миссис Хоук, Гермиона без лишних слов достала из сумки серебряный свисток. Тихий свист — и в воздухе с хлопком материализовались два домовых эльфа в аккуратных накидках. «Они последуют за вами, — коротко бросила Гермиона. — Их задача — запомнить каждое слово и движение инспектора. Незаметно». На следующее урение эльфы вернулись с добычей: Пилигримм брал взятку от албанского коммерсанта, желавшего выкупить помещение зоомагазина. Джордж не пошёл в аврорат. Он просто переслал отчёт... самому Пилигримму. С короткой припиской: «Уволь миссис Хоук из головы. И мы забудем, что видели». Когда миссис Хоук пришла к нему, плача от облегчения, Джордж прервал её благодарности: «У тебя есть совы. Быстрые и незаметные. Иногда моим... курьерам... нужна будет помощь». С мадам Малкин разговор был иным. Джордж молча отсчитал ей пачку потрёпанных банкнот. «На погашение долга гоблинам. Но с завтрашнего дня твой бизнес на паях. Половина чистой прибыли — мне». Малкин побледнела, но кивнула. Это не была просьба. Это была цена выживания. Слух пополз по Косому переулку быстрее, чем любая министерская сова. «У Уизли есть решение». К нему теперь шли не за взрывающимися леденцами — шли за защитой, советом, спасением. Однажды Гермиона, появлявшаяся в подвале всё реже, застала эту новую реальность. Владелец книжной лавки почтительно кланялся Джорджу, благодаря за «совет по налоговым вычетам». «Поздравляю, Джордж, — мрачно усмехнулась Гермиона. — Ты теперь и профсоюз, и кредитный союз, и служба безопасности. У меня завал в Визенгамоте, я едва отбиваюсь от инициатив Амбридж, а ты тут строишь теневое правительство». Джордж с горькой усмешкой посмотрел на свои руки — руки, когда-то создававшие шалости, а теперь вершащие судьбы. «Кто-то же должен заниматься реальными проблемами, пока вы там бьётесь за цвет бумаги для уведомлений». Они стояли в подвале, среди ящиков с запрещённой магией, и понимали — их авантюра переросла в нечто большее. Джордж стал последней инстанцией для тех, кого предал закон. А Гермиона с горечью осознавала, что его теневая империя порой действовала куда эффективнее, чем все её попытки играть по правилам. Гермиона с горечью осознавала, что его теневая империя порой действовала куда эффективнее, чем все её попытки играть по правилам. Но, как оказалось, не все проблемы поддавались методам Джорджа. Магазин миссис Хоук стал для них настоящей магической битвой за форт— изматывающей позиционной войной за клочок земли, который внезапно оказался ключевым на карте их подпольной империи. Албанские «туристы» с безупречными визами и бездонными кошельками взяли магазин в измор. Они методично скупали пикси и сов, а затем заваливали суд исками: «весёлые синички» недостаточно веселили, почтовые совы не имели татуировок с указанием предельно допустимого веса посылки, а миниатюрные валлийские зеленые дракончики, по словам истцов, не были обработаны противопожарной пропиткой, что создавало «угрозу магической пожарной безопасности и подрывало доверие к системе сертификации товаров животного происхождения». Каждая такая жалоба парализовала работу магазина на неделю. «Джордж, я не могу ночевать в судебных залах, обслуживая твоих клиентов! — Гермиона в отчаянии развела руками. — У меня и своих дел хватает. Нужен кто-то изнутри Министерства, кто знает всю эту кухню и может прижать этих албанских адвокатов». «Но ты же как-то добилась ознакомления с делом о нападении на Азкабан, — не сдавался Джордж. — Это позволило отложить процесс до поимки сбежавших заключённых!» Гермиона горько усмехнулась: «Увы, это не моя заслуга. У меня такое ощущение, что секретарь суда — та самая, серая женщина с горящими глазами, Пламбер, кажется, — сделала эту пометку для своих целей, а судья подмахнул, не глядя». «Пламбер... — лицо Джорджа озарилось пониманием. — А, так это та самая серая мышка, которая отжала у нас особняк на площади Гриммо? Тот самый мрачный дом, где мы раньше зависали, вспоминая былые времена? А у неё, между прочим, оказалась официальная бумага — она нас просто на порог не пустила...» «М-м, интересно, — задумалась Гермиона. — А на бал она явилась с тем самым старым эльфом-нацистом, который, однако, демонстративно отказался от контактов с эльфийским сообществом. Если кто и может достать нужные бумаги и приструнить этих албанских стряпчих — так это она. Но сомневаюсь, что она станет заниматься этим из чувства альтруизма». Пламбер. Джордж мысленно вызвал образ блеклой, ничем не примечательной женщины, чьё присутствие на том балу, однако, ощущалось острее, чем запах озона после сильного заклинания. За её невзрачной внешностью скрывалась сила, с которой он инстинктивно не хотел иметь дела. Но выбора не оставалось. Джордж вышел на улицу, где влажный, гнилостный ветер с Темзы ударил ему в лицо, словно предупреждение. Он шёл не как босс, не как покровитель Косого переулка. Он шёл как игрок, который только что осознал, что поставил на кон всё, что имел, и теперь его вызывали за стол к крупье из самого сердца тьмы. Глава 5 Цикл распада Несколько месяцев назад Утренний хаос на Поющей Кастрюле Сознание вернулось к Гарри не с рассветом, а с оглушительным треском, от которого содрогнулся весь дом на Улице Лили и Джеймса, дом 7 в Годриковой Впадине. Он не открыл глаза. Он просто застонал, уткнувшись лицом в подушку, и потянулся рукой к тумбочке. Пальцы нащупали не очки, а небольшой пузырёк с вязкой, перламутровой жидкостью. «Зелье Спокойствия». Не чтобы уснуть. Чтобы проснуться. Чтобы сделать первый вдох в новом дне, не чувствуя при этом сжимающихся тисков тревоги. Он отпил один глоток. Холодная волна растекалась по жилам, не принося мира, лишь притупляя острые углы реальности. Он стал наблюдателем в собственном теле. — ДЖЕЙМС, Я ПРЕДУПРЕЖДАЛА В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ! — прорезал утреннюю тишину голос Джинни. — ПРЕКРАТИ ТРАНСФИГУРИРОВАТЬ ХЛЕБ ПРЯМО В ТОСТЕРЕ! ОН ТАК НИКОГДА НЕ ПОДЖАРИТСЯ! — Но я пытаюсь сделать его хрустящим изнутри! — не сдавался Джеймс. — Это же прорыв в магловской технологии! — Ма-ам! — Лилия с размаху поставила кувшин с соком на стол. — Можно я перееду в подвал? Или на чердак? Или в тот чулан под лестницей? Я не могу больше спать под Джеймсом... на этой двухэтажной кровати! Гарри невольно вздрогнул. Чулан под лестницей? — Он опять всю ночь за мной наблюдал! — продолжала Лилия, — Я просыпаюсь от этого противного ощущения — а он сверху свешивается, два глаза в темноте горят! Я чуть не закричала от страха! Джеймс, с напускным безразличием намазывая джем на тост, лишь пожал плечами: — Преувеличивает. Я просто не мог уснуть и смотрел на растущую луну... — он намеренно сделал паузу, наслаждаясь тем, как Лилия замирает в ожидании, — ...в окне, — невинно закончил он, заметив брошенный матерью злобный взгляд. — Ты... ты специально! — Лилия вся покраснела от ярости. — Ты … Ты следил за мной всю ночь?! — всплеснула руками Лилия. — Это же ненормально! — Норма — понятие относительное, — философски заметил Джеймс, откусывая тост. — Например, совершенно нормально назвать дочь в честь цветка, а потом удивляться, почему брат проявляет интерес к её... бутонам. — МА-А-АМ! — закричала Лилия, швыряя в брата скомканной салфеткой. — Джеймс опять маньячит! Он теперь ещё и каламбуры строит! Над моим именем! И будто сама судьба решила переключить внимание семьи, в этот момент Альбус, держась за край стола, радостно затопал ножками. Размахивая мокрой лимонной долькой, он торжественно провозгласил: — У-лух! Пузы! Ка-ка! Улов! Джинни, стоя спиной ко всем у плиты, своим напряжённым затылком ясно даёт понять, что ещё одна капля — и чайник взлетит в воздух вместе с содержимым. Не оборачиваясь она бросила мужу: — Гарри, Альбус опять обкакался. Поменяешь ему подгузник? «Ага, всю жизнь только этим и занимаюсь», — грустно подумалось Гарри. — Убираю последствия чьих-то «больших дел». Сначала одного Альбуса, потом другого. Ирония судьбы пахнет совсем не розами. Свежий подгузник оказался на месте, а старый, свернутый в тугой комок, исчез в недрах волшебного мусорного ведра с тихим всхлипом. Выполнив свою родительскую миссию, Гарри сделал ещё один глоток зелья. Теперь он мог это вынести. — Всё в порядке? — пробормотал он, подходя к раковине. — Всё замечательно, — ответила Джинни, не оборачиваясь. Её голос был тонким, как лезвие бритвы. — Просто идеальное утро. Как всегда. Она замолчала, и в этой паузе повисло невысказанное напряжение. Потом плечи её медленно распрямились, словно с них сняли невидимую тяжесть. Джинни обернулась, и на её лице была не маска раздражения, а нечто более хрупкое и потому более тревожное — попытка надежды. — Смотри, я достала билеты, — тихо сказала она, указывая на три ярких бумажных квитка, лежащих на столе. — Полуфинал. Гриффиндор против Слизерина. Сегодня. Мы могли бы... сходить туда вместе. Как раньше. Мир на мгновение обрёл цвет и перспективу. Гарри представил себе не шумные трибуны и не саму игру, а нечто большее — себя обычным человеком. Просто мужем, с попкорном, громкими криками и смехом. И он улыбнулся. Искренне. Впервые за долгие дни. — Да, — выдохнул он. — Конечно. Это же… В кармане его мантии раздался резкий, визгливый звук. Гарри вздрогнул, как от удара током. Он знал этот звук. Служебный звонок. Срочный. Приоритетный. Надежда на лице Джинни погасла так быстро, что, казалось, щёлкнул выключатель. Её взгляд снова стал ледяным. Гарри, уже чувствуя тяжесть на душе, поднёс рацию к уху. — Поттер, — выдавил он. —Поттер, — просипел в рацию сладкий, противно знакомый голос Долорес Амбридж. — Где, собственно, ваш отчёт по инвентаризации конфискованных летающих чернильниц? И немедленно соберите ваш отдел. «Карфаген». Приказ министра — обеспечить круглосуточное дежурство. Эти возмутительные слухи о неком «Сикитусе» и его «оргиях» могут спровоцировать нежелательные скопления толпы. Мы должны продемонстрировать силу и бдительность! Гарри закрыл глаза. Он снова увидел то утро. Тот момент, когда он был почти счастлив. Он видел, как яркие бумажные билеты медленно падают на стол. Его, главу авроров, посылали на дежурство к какому-то развлекательному центру из-за сплетен о мифическом развратнике. — Понял, — монотонно ответил он, чувствуя, как кислота стыда разъедает его изнутри. — Будем на месте. Он опустил рацию. Он не смотрел на Джинни. Он боялся. — Мне очень жаль, — тихо сказал он в пространство между ними. — Работа. Он услышал, как она резко выдохнула. Не вздох, а звук лопнувшей струны. — Конечно, — её голос был безжизненным, ровным. — Работа. Как всегда. Она развернулась, взяла со стола свою сумочку и блокнот. — Я тоже на стадион. По работе. Репортаж делать. О том, как все весело проводят время. И о том, как авроры героически охраняют публичные дома от сказочных угроз. И, не оглядываясь, она вышла из кухни, оставив его одного в эпицентре детского хаоса, с пустым пузырьком в руке и с чувством вины, которое уже не могло пробиться сквозь химическую броню «Спокойствия». Первый цикл дня завершился. Начинался следующий. *** Служебная метла Гарри, пробиваясь сквозь толпу обезумевших болельщиков, подлетела к стадиону, когда небо над ним уже очистилось. Но тишины не было. Её сменил оглушительный, разнородный гул, больше похожий на рёв раненого зверя. Воздух вибрировал от криков, смеха, истеричных оправданий и плача. Гарри вышел на арену, и этот звук ударил его по лицу. Он привык к хаосу боя, к крикам страха и боли. Но это был иной хаос — хаос обнажённых душ, хаос публичного распада. Повсюду были люди, застывшие в немых сценах мелодрамы и фарса. Учёный, которого Гарри видел в Отделе Тайн, сидел на ступеньках, обхватив голову руками, и монотонно твердил себе под нос: «Тапочки… магический пух… они просто не понимают…», а мимо него бежали хохоча двое его коллег, швыряясь смятыми листами пергамента. Группа богато одетых магов и маглов яростно спорила, тыча пальцами в небо, где минуту назад висело изображение благотворителя, подсчитывающего налоговые вычеты. «Филантроп!» — кричали одни. «Мошенник!» — орали другие. Чей-то визгливый голос выкрикивал имя Локонса, и по толпе прокатывалась волна брезгливого смеха. Гарри поймал обрывки фраз: «…со шляпой!», «…на глазах у всех!». Он представил это зрелище, и его передёрнуло. А потом он услышал своё имя. Обернулся. Кучка его фанаток, те самые, что всегда слали ему письма с сердечками, смотрела на него не с обожанием, а с немым укором. Одна из них, рыжая, с мокрым от слёз лицом, сжала в руке смятое письмо и, встретив его взгляд, с силой швырнула его под ноги. —Надоели… — прошипела она, пародируя его голос из проекции, и развернулась, уходя. Он застыл. Он не помнил этого. Он, конечно, никогда не читал эти письма, но… бросал ли он их в камин? Возможно. Вероятно. Какое это теперь имело значение? Но этот мелкий, частный поступок, умноженный на тысячи глаз, видевших его, внезапно показался ему чудовищным предательством. Предательством того идеала, которым его считали. Где-то кто-то истошно хохотал, указывая на крышу стадиона, словно всё ещё видя там пульсирующую кошачью массу. Двое авроров из его же отдела пытались успокоить профессора зельеварения, который бился в истерике, крича, что тени из котла сейчас заберут их всех. И сквозь этот шум прорывались обрывки диалогов, крики, отрицание: —Это ложь! Фейк! Албанская пропаганда! —Я никогда не… это не я! —Все видели! Все видели, как ты… —Заткнись! Твоя-то мать… Это был не бунт. Это был самораспад. Система не рухнула под внешним ударом. Она показала всему миру своё гнилое нутро, и теперь люди, её составлявшие, грызли и терзали друг друга, пытаясь откреститься от собственного отражения. Гарри стоял посреди этого безумия, и его «Зелье Спокойствия» внезапно перестало работать. Он чувствовал каждого этого человека. Их стыд. Их ярость. Их унижение. Он был аврором. Он должен был навести порядок. Но какой порядок можно навести в этом? Арестовать всех за неправильные мысли? Конфисковать память у десятков тысяч человек? И тогда он увидел её. Джинни стояла, прислонившись к бетонной стене, вжавшись в неё, будто пытаясь провалиться сквозь неё. Воздух выл от тысяч голосов, слившихся в один испуганный ропот, но в её позе читалась оглушительная тишина. Она не замечала ничего вокруг. Её блокнот и перо валялись у ног, растоптанные толпой. Он подошёл, его ботинки хрустели по битому стеклу. —Джинни? Всё в порядке? Ты ранена? Она медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было страха или боли. Там была пустота, настолько глубокая, что у Гарри похолодело внутри. Она только что видела себя. Не воспоминание, не мечту — альтернативную правду, выжженную магией древнего артефакта на плиточном небе. Тот бросок, который она не сделала в финале Кубка из-за растянутого связками плеча — и вот она, её альтер-эго, делает его, и свисток судьи прорезает воздух, и трибуны рушатся от восторга. Потом — её лицо на обложке «Ежедневного пророка», но не в колонке светской хроники, а на первой полосе: «Джинни Уизли возглавляет национальную сборную!». Она видела себя в ложе министра магии, но не как жену героя, а как почётного гостя, уважаемого тренера, с которым советуются. Её альтер-эго говорило что-то умное, и министр кивал с подобострастием. А потом картинка исказилась. Яркие краски победы померкли, сменившись знакомыми, унылыми тонами. Тот же стадион, но она одна на холодных трибунах, пишет в блокнот скучный отчёт о матче для газеты, которую читают только из вежливости. Резкий переход на кухню: она стоит у плиты, спиной к зрителю, её плечи напряжены под застиранным домашним халатом. Голос за кадром (её собственный, но усталый и ожесточённый) произносил: «Альбус, немедленно убери крота! Лили, хватит ныть! Джеймс, если ты ещё раз взорвешь… Гарри, ты хоть послушай, о чём я говорю!». И он появлялся в дверном проёме — её Гарри. Но не улыбающийся герой с сияющими глазами, а её Гарри. Сгорбленный, с синяками под глазами, с рассеянным взглядом человека, который только что читал очередной циркуляр об экономии чернил в авроратском департаменте. Он безучастно кивал: «Угу, дорогая», — и проходил мимо, даже не взглянув на неё. Это был не просто намёк. Это был приговор. Её жизни. Её выбору. Зеркало не солгало. Оно показало самую горькую правду: она могла бы стать кем-то. А стала — чем-то. Приложением к мужу, который сам является приложением к своей давно исчерпанной славе. — Джинни, прости, меня вызвали… — начал он, чувствуя, как слова звучат фальшиво и жалко. Она не позволила ему договорить. Её голос прозвучал плоским, безжизненным тоном, который испугал его больше любого крика. — Отстань, Гарри, — она отвела взгляд, уставившись в какую-то точку за его спиной. — Ты опоздал. Как всегда. Твой шанс упущен... И мой тоже. Он видел, как эти слова бьют его точнее любого заклятия. Но у неё не осталось сил даже на жалость. Она оттолкнулась от стены, не подняв своих вещей, и растворилась в расходящейся толпе, оставив его стоять одного среди обломков чужого веселья и её разбитых иллюзий. …. Через несколько часов, когда первые отчёты были написаны, а истерика на стадионе слегка утихла, Гарри получил новый приказ: возглавить группу авроров для осмотра места «происшествия» в развлекательном комплексе «Карфаген». Он ехал туда с тяжёлым предчувствием. Ещё утром он видел это место — кричаще яркое, пафосное, полное бездумного веселья. Теперь же его машину встретила баррикада и едкий запах гари. То, что он увидел, заставило его кровь замёрзнуть. Буквально несколько часов назад он охранял это место. Он стоял у этих самых дверей, слышал доносящуюся изнутри музыку, видел довольные лица посетителей. А теперь перед ним зияли чёрные, обугленные глазницы окон. Оплавленный пластик и металл. Мокрый пепел, в котором угадывались остатки диванов, барных стоек, игровых автоматов. Его авроры растерянно переглядывались, тыча палочками в груды мусора в тщетной надежде найти улики. Какой-то молодой сотрудник неудачно пошутил: «Ну, хотя бы оргии с русалками точно не будет», — но тут же замолк под тяжёлым взглядом Гарри. Гарри подошёл к тому месту, где всего несколько часов назад стоял его пост. Он наступил на что-то хрустящее. Это был обгоревший, наполовину расплавившийся пластиковый бейдж «Карфагена» с улыбающимся лицом какого-то менеджера. Он понял всю глубину абсурда. Его, Победителя Тёмного Лорда, буквально водили за нос. Пока он, честный служака, охранял одну дверь, враг (а кто ещё?) спокойно устроил хаос в другом месте, да ещё и выставил на всеобщее обозрение самые потаённые страхи всего общества. И его жены. Он не сражался. Он был статистом. Дезориентированным, униженным статистом в плохой пьесе, режиссёра которой он даже не знал. Он отвернулся от руин, не в силах больше смотреть. Внутри у него ничего не осталось. Ни ярости, ни желания справедливости. Только ледяная, тошнотворная пустота и одно единственное, чёткое понимание: Система, которой он служил, была не просто некомпетентна. Она была слепа, глупа и абсолютно бесполезна. А он был её верным псом на привязи. Рутина. Допросы. Побег. Кабинет Гарри Поттера, Министерство Магии. День после стадиона. Возвращение в Министерство после стадиона было похоже на погружение в мутную, вязкую воду. Гарри сидел за своим столом, заваленным грудой папок с отчетами, пытаясь заставить себя прочесть доклад о инвентаризации камер хранения. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь пыльное окно, выхватывал из полумрака комнаты кружащиеся в воздухе частички пыли. В соседней части его же кабинета следователь вёл допрос. Гарри старался не вслушиваться, уткнувшись в бумаги, но отрывки фраз долетали до него. Дверь открылась, и ввели первого «задержанного» по делу о «стадионном инциденте» — лидера «Сыновей Салазара», всё ещё находящегося под действием галлюциногенов. — Розовый кролик... — бормотал тот, блаженно улыбаясь. — Он сказал. Будет невероятный каааайф... Гарри устало потер переносицу.Это был не допрос, а пародия на него. Он механически делал пометки в своем документе, чувствуя, как последние крупицы его профессиональной гордости растворяются в этом фарсе. Затем ввели Драко Малфоя. Гарри не поднял головы, делая вид, что поглощён работой, но краем глаза отметил его появление. Малфой вошёл с напускным высокомерием, но Гарри уловил напряжение в его спине, скрытую усталость в глазах. Время и система потрепали их обоих, каждый по-своему. Допрос вёл Доусон. Гарри слышал его вопросы и короткие, язвительные ответы Драко. А потом наступила та самая, унизительная пауза, когда заклятие на палочке Малфоя показало «уход за мозолями ног домового эльфа». Гарри невольно поднял взгляд. Он увидел, как ярость и унижение закипают в Малфое, а на лице следователя Доусона читается не страх, а брезгливая жалость. «Ничтожество. Не угроза». И в этот миг в душе Гарри что-то едва заметно пошевелилось.Не солидарность даже, а горькое узнавание. Система выставляла дураками всех подряд, не разбирая чинов и прошлых заслуг. Он опустил глаза, делая вид, что снова углубился в бумаги, когда Малфоя отпускали. Тот вышел, не оборачиваясь, сгорая от бессильного гнева. Гарри снова остался один со своими папками. Он взял одну из них — дело о пропаже садовых гномов в графстве Суррей — и вдруг с силой швырнул её в стену. Бумаги разлетелись веером. Облегчения не последовало — лишь гнетущая пустота. Его ноги сами понесли его в буфет. Стандартный обед плюс неизменный, коктейль «Лунная Слеза». Он взял прохладный бокал, не глядя на бармена, и залпом выпил половину… Так и выстраивался его день, порочный круг магического допинга: утренний глоток «Спокойствия», чтобы прийти в себя; бесплатные коктейли «Лунная Слеза» в служебной столовой днём — Министерство, в рамках «программы ментальной гигиены сотрудников», раздавало их, чтобы авроры не срывались на граждан; и вечером, если тревога пробивалась сквозь химический барьер, — снова «Спокойствие», чтобы уснуть. Он давно перестал замечать странный, но навязчиво знакомый привкус этих коктейлей — кисло-сладкий, с горьковатым послевкусием, от которого слегка щипало язык. Что-то в нём, в этом сочетании лимона и какой-то неизвестной травы, смутно напоминало ему о Хогвартсе. То ли о тех самых лимонных леденцах, что он воровал у Дамблдора, то ли от самой бесплатности этой еды, как когда-то в Большом Зале, где пища появлялась просто так, по магии, а не вымучивалась из бюджета скупыми пальцами бюрократа. Только тогда это был дар. Теперь — предоплата за молчание. *** Сколько дней прошло?... Сирена взрезала тишину Министерства. Гарри вздрогнул, выронив бокал. «Зелье» разлилось по полу, издавая кисловатый, тошнотворный запах. В дверь влетел перепуганный патрульный. — Сэр! Азкабан! Нападение! Адреналин ударил в голову. Враг! Явный враг! Он мчался по коридорам, собирая отряд, готовясь к бою. Он снова был Гарри Поттером. Реальность ждала его у портала. Хаос был абсолютным, но это был хаос гигантского, кошмарного детского утренника. Воздух густо пах шоколадом и карамелью. Всё было липким. Дементоры метались в растерянности, сбитые с толку сладкой пылью и «Шоколадным туманом». Они не вселяли страх — они выглядели жалко и беспомощно. Авроры не сражались. Они барахтались в липкой массе, пытаясь не поскользнуться. И вид всего этого — взрывные конфеты на стенах, оплавленные шоколадные подтёки — вызвал в памяти Гарри не злобные атаки Пожирателей, а одну из самых безумных выходок братьев Уизли в Хогвартсе. На его лице появилась неуверенная, судорожная ухмылка, которую он тут же погасил. Он должен был расследовать это. Расследовать хулиганство. И тут он увидел Грюма. Не грозного бойца, а ослепшего, яростного старика, который, спотыкаясь, ругался на чём свет стоит, крича что-то о конфетах и сфинктерах. Его магический глаз безумно мигал ядовито-розовым светом. Гарри подбежал, подхватил его под руку. — Грюм! Что случилось? Кто? Грюм, не видя его, вырвался, его лицо было искажено чистейшей, беспомощной яростью от унижения. — Конфеты, Поттер! — прохрипел он. — Они атаковали нас чёртовыми взрывными конфетами! И что-то… что-то открыло все замки! И не только замки!  Это... это непотребство! После: Работы прибавилось в геометрической прогрессии. Грюм был отправлен в Св. Мунго. Гарри теперь исполнял его обязанности. Он составлял отчёты о «нападении с применением кондитерских изделий неизвестного происхождения». Он принимал рапорты о «побочных физиологических эффектах» от заклятия, открывающего все сфинктеры. Это был новый уровень абсурда…. Это был НОВЫЙ… УРОВЕНЬ…. АБСУРДА Кабинет Грюма с его отсутствующим хозяином казался ещё более мрачным и неприветливым. Гарри Поттер, временно исполняющий обязанности, чувствовал себя не героем на передовой, а клерком, тонущим в бумагах. Воздух был густым от запаха старого пергамента, магических мазей и невысказанных угроз. Он пытался навести порядок, разбирая кипы отчётов на столе. Его взгляд упал на массивный дубовый шкаф, который Грюм в своём параноидальном стремлении к безопасности поставил вплотную к окну, почти полностью перекрывая как возможные атаки так и дневной свет. «Неужели здесь нельзя было сделать посветлее?» — пробормотал Гарри себе под нос. Решив внести хоть какое-то подобие уюта, он позвал пару младших авроров. Втроём они с трудом сдвинули тяжеленную конструкцию. Из-за шкафа посыпались несколько забытых папок. Гарри вздохнул и собрал их. Он бегло просматривал одну за другой, откладывая в сторону: · Смета на ремонт мётел патруля за 1996 год. В мусор. · Отчёт о наблюдении за подозреваемым в контрабанде гиппогриффьих перьев. Решено позже изучить. · Пыльная кожаная папка. Её углы были потрёпаны, а на обложке красовался выцветший, но всё ещё грозный гриф: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ОТДЕЛ "Р"». Гарри поднял её, подул на обложку, подняв облако пыли, и открыл. Внутри лежала стопка документов, испещрённых чёрными чернилами цензуры. Целые абзацы, имена, даты — всё было безжалостно вымарано. Он пробежался глазами по уцелевшим обрывкам. · Служебная записка: «...агент "Дришти" подтверждает успешное внедрение в структуры... предоставляет отчёты о текущей экономической ситуации...» · Отчёт о командировке: «...целью визита была координация с агентом "Дришти" по вопросу... [далее следовал длинный вычеркнутый текст]... операция "Экономный дракон" переходит в активную фазу». · Финансовый отчёт: «...перевод средств на покрытие операционных расходов агента "Дришти"...» Гарри листал страницы, чувствуя нарастающую скуку. Это была история. Древняя, забытая операция в какой-то далёкой стране. Албания? Возможно. Имена, места, детали — всё было скрыто под чёрной краской. Он мельком заметил фамилию «Дришти». «Албанская», — мелькнула у него мысль, и он тут же о ней забыл. Последним документом в папке был короткий приказ, один из немногих, почти не тронутых цензором. «ПРИКАЗ № 734/ДПо операции "Экономный дракон". Контакты с агентом "Дришти" — передать в ведение Отдела Тайн.Прежние каналы связи — ликвидировать.Операцию считать переданной по принадлежности. Архив — засекретить. Дата: [5 лет назад]» Гарри зевнул. Ничего полезного. Очередной пыльный архивный реликт, который Грюм сберёг на чёрный день. Он аккуратно сложил документы обратно, закрыл папку и отложил её в сторону, на полку с другими неактуальными досье. Ещё один кирпичик в стене бюрократии, которую ему предстояло разобрать. Вернувшись домой под утро, он попытался обнять Джинни. —Не трогай меня, я устала, — прошептала она спиной к нему. Он понял, что она имеет в виду не физическую усталость. Он вышел на кухню, нашёл новый пузырёк. «Спокойствие» накрыло его с головой. Впереди был новый день. Новый цикл. Подготовка. Унижение. Ностальгия. Время вновь сплющилось в однотонную, унылую полосу. Дни сливались в череду унизительных походов по Косому переулку, который уже и переулком-то назвать было сложно. Теперь это была ярмарка дешёвого позора. Гарри вёл детей по улице, чувствуя себя не отцом, собирающим чад в школу, а нищим попрошайкой на развалинах собственного прошлого. Всюду висели кричащие вывески на ломаном английском, предлагавшие «практически-шёлковые» мантии и «почти-магические» палочки «Базар-1». Они зашли в один из новых ларейков. Вместо знакомого запаха старого дерева и волшебства воздух был густ от синтетики и дешёвого парфюма. Продавец-албанец с натянутой улыбкой тыкал им в лицо мантией кислотного цвета. — Смотрите! Практически шёлк! Не отличить от Малкин! Цена — песня! Джинни молча ощупала ткань. Лицо её оставалось каменным, но Гарри видел, как дрогнул её палец. Она знала разницу. Они все знали. — Пап, а можно вот ту? С блёстками? — потянула его за руку Лили, указывая на уродливое розовое нечто. — Мы ещё посмотрим,— буркнул Гарри, уводя её прочь. Джеймс шёл позади всех, сжимая в руке свою гнущуюся албанскую палочку. Он не просил больше ничего. — Извините,мастер Олливандер, — прошептал про себя Гарри, глядя на пустую витрину напротив, заколоченную досками. — Ваши палочки… слишком дорогие. — Он говорил это не продавцу. Он говорил это призраку своего детства, тому самому, что когда-то вручил ему его судьбу, его остролист с пером феникса. Унижение настигло их у следующего ларька. Джеймс неделями клянчил новую метлу, хваставшись в письмах, что у всех в команде будут «албанские молнии». Гарри, стиснув зубы, купил самую дорогую в ассортименте — блестящую, с ядовито-зелёными наклейками. Триумф длился ровно до вечера. Из спальни Джеймса и Лили донёсся оглушительный рёв. Гарри влетел в комнату и застыл. Джеймс, багровый от ярости, тыкал пальцем в этикетку на рукоятке, которую только что содрал. Там, под ней, скрывалась другая. — «Сделано в Албании. Модель «Ураган-7». Предназначение: хозяйственно-бытовое, для подметания помещений и улиц»?! — закричал он, срываясь на фальцет. — Она на пятнадцать метров вверх не взлетает! Она веник, пап! Мне теперь двор подметать?! Метла, купленная за половину его месячной зарплаты аврора, оказалась просто убогой, хоть и яркой, щёткой. На следующий день они молча стояли в той же лавке, пока тот же улыбчивый продавец, пожимая плечами, оформлял возврат. «Гарантия на полёты не распространяется, мистер Поттер. Вы не указали целевое назначение при покупке». Гарри чувствовал на спине тяжёлый взгляд сына. Внезапно его накрыла волна воспоминаний. Не о войнах и битвах. О простом: он, одиннадцатилетний, за руку с Хагридом, заходящий в тёмную, тёплую лавку Олливандера. Тот самый трепет. Тайна. Ощущение, что вот-вот произойдёт чудо. Да, потом были опасности, смертельные угрозы. Но это было его. Настоящее. Честное. Теперь же была безопасность. Безопасность от банкротства. Безопасность от выбора. Безопасность, купленная ценой всего волшебного, что оставалось в этом мире. Она была похожа на его «Зелье Спокойствия» — не лечила, лишь калечила душу. Вспышка (Хогвартс. Новый срыв) Его снова вызвали. На этот раз — в Хогвартс. Сообщение было срочным и пугающим: «С шляпой проблемы». Он мчался туда с привычным уже чувством тягостного долга. Он ожидал чего угодно: нападения, порчи, ещё одной атаки «Теней» (внутреннее закрепившееся название за неведомым противником). Он не ожидал этого. Великий зал замер. На табурете лежала Распределяющая шляпа. Но это была не та потрёпанная, мудрая старая шляпа. Она выглядела новой, чужой, стерильно-тёмной. И из её прорези-рта торчала изящная рукоять Меча Гриффиндора. Шляпа дёргалась и говорила на ломаном немецком, выкрикивая чей-то детский позор про ночное недержание и тайную любовь к сырным корочкам. Меч болтался, словно насмехаясь над всем происходящим. Гарри застыл на пороге. Он смотрел на меч. Тот самый меч. Меч, который когда-то вынул из шляпы он сам. Символ храбрости, доблести, чести Гриффиндора. Теперь он был грустным напоминанием. Он больше не был сокрыт, защищён тайной шляпы. Он был выставлен наружу, голый и неуместный, вцепленный в эту новую, холодную, суровую реальность, которая более не имела для него ножен. Как и он сам — Гарри Поттер, вываленный на всеобщее обозрение, без возможности спрятаться. Он видел, как МакГонагалл, бледная как полотно, пытается навести порядок. Видел испуганные лица детей. Но он не видел врага. Он видел лишь абсурд. Абсурд, который победить нельзя. Можно лишь наблюдать, как он пожирает всё на своём пути. Его прошлое, его воспоминания, его самые светлые символы — всё было опошлено, изуродовано и выставлено на посмешище. Старый мир не просто уходил из-под ног. Его спускали в унитаз под дикий хохот неведомого противника. Он вернулся домой глубокой ночью. Джинни и дети уже спали. Он прошёл на кухню, но не стал пить «Спокойствие». Он просто сел за стол и уставился в стену. Он был Гарри Поттером. Он пережил Волан-де-Морта, битвы, потери. Но он чувствовал себя абсолютно беспомощным перед лицом этой новой, ползучей беды. Она не атаковала в лоб. Она разъедала основу. Она заставляла его покупать своим детям гнущиеся палочки и наблюдать, как насмехаются над всем, что когда-то имело смысл. Катарсис. Шрам. Очередное утро. Очередная тошнотворная волна похмелья от реальности. Гарри спустился на кухню, рука потянулась к склянке с «Спокойствием». В этот момент в камине щёлкнуло – утренний «Пророк». Небольшая заметка на третьей полосе. «Лавка мастера Олливандера на Косом переулке прекратила существование… обращено в пыль… пропал без вести…» Обращено в пыль. Пропал без вести. Не взрыв. Не насмешка. Тихий, совершенный акт исчезновения. Стерли не лавку. Стерли историю. Стерли человека, вложившего ему в руку его судьбу. Катарсис пришёл с леденящей тишиной. Склянка выпала из пальцев и разбилась, разбрызгав липкую аметистовую лужу. Он смотрел на свою палочку из остролиста. Она вдруг показалась ему чужим, бесполезным хламом. Последним артефактом мёртвого мира. Он не взял её. Молча надел мантию, молча вышел. Он шёл не в Министерство. Он шёл к тому, чего больше не было. И вот он стоял. Смотрел на гладкую, оплавленную, идеально чистую площадку. Ни пепла, ни щепок. Только шрам на лице реальности. Он смотрел на эту пустоту и видел её отражение у себя внутри. Такую же зияющую и мёртвую. Все циклы завершились. Он был окончательно пуст. Окончательно сломлен. Тихие шаги, приглушённый голос. Он обернулся. Из-за угла вышли двое. Нимфадора Тонкс и Драко Малфой. Они не заметили его, застывшего в тени арки напротив. Их внимание было приковано к пустоте. Драко смотрел на неё с неожиданным уважением, уголок его губ дрогнул в подобии усмешки. — Вот как надо, — произнёс он тихо, но отчётливо, и в его цинизме появилась новая, мрачная нота. — Не ныть, не торговаться, не пытаться встроиться в их гнилую систему. Просто взять и лишить их всего. Даже памяти о себе. Сильно. Тонкс стояла, скрестив руки на груди, словно ей было холодно. Её охватила не его язвительная отстранённость, а та самая тоска по бренности всего сущего. — Неужели всё, что нам остаётся — это наблюдать, как гаснет свет? — её голос прозвучал приглушённо, без привычной едкости. — Хогвартс опозорен. Министерство — клоунада. Теперь и это… Последние символы просто стирают себя сами. Она повернулась к Драко, и в её глазах, обычно таких живых, была пустота. — Всё рушится. Всё, что мы любили. За что мы вообще держимся? Драко повернулся к ней. Он смотрел не на пустоту, оставшуюся от лавки, а на неё. Он не стал говорить о надежде или вере — не мог солгать так грубо. — Злость, — ответил он неожиданно просто. — Мне, во всяком случае. Злость на то, что кто-то посмел это разрушить. На Флика, на гоблинов, на албанцев, на эту чёртову систему. И… интерес. Чем всё это кончится. Я хочу это увидеть. Хочу увидеть, во что превратится этот мир, когда вся эта мишура окончательно сгниёт. И кому в итоге достанется эта пустота. — Он указал подбородком на оплавленную землю. Он сделал шаг и взял её за руку. Его голос потерял привычную язвительность, став почти простым. — И вот это. Это единственное, что не иллюзия. Всё остальное — пыль. А это — нет. Они стояли, держась за руки, и смотрели на шрам, оставленный ушедшей эпохой. Они не нашли утешения в прошлом. Они не верили в светлое будущее. Но у них была ярость, любопытство и их странный союз. И этого, как ни странно, оказывалось достаточно. Гарри замер в своей тени, не в силах пошевелиться. Он был свидетелем чего-то настолько интимного и чужого, что его собственная пустота вдруг наполнилась острым, болезненным чувством — не то завистью, не то одиночеством. Они тоже видели крах. Но они нашли, за что зацепиться. Друг в друге. В ярости. Даже в этом циничном любопытстве. Драко что-то тихо сказал Тонкс, та кивнула. Они развернулись и пошли прочь, не заметив его. Их силуэты растворялись в утреннем тумане Косого переулка. Гарри остался один перед пустотой. Но теперь тишина внутри него была иной. Не окончательной. В ней зрел немой, яростный вопрос. Он посмотрел на место, где была лавка. Потом — в ту сторону, куда ушли Малфой и Тонкс. И медленно, будто скрипя всеми суставами, повернулся и побрёл за ними. Он не знал, куда они пошли. Но он знал, что ему сейчас нужен крепкий напиток. И, возможно, он знал, где их искать. «Свиная голова» была не так далеко. Он шел в тишине и слушал, как стучит собственное сердце. Отмеряя такты нового, бесконечного цикла. Цикла распада. Глава 6 Семь тостов в «Свиной голове» Тусклый свет коптилок отбрасывал дрожащие тени на стены «Свиной головы». Воздух был густ от дыма, запаха дешёвого виски и немытой одежды. За одним из столиков у стены перешёптывались двое подозрительных типов с капюшонами на головах; у камина старый волшебник что-то бормотал себе под нос, разглядывая трещины в своем бокале. Аберфорт Дамблдор, как изваяние, стоял за стойкой, безостановочно вытирая один и тот же бокал грязной тряпкой. Это место было болотом, где тонули чужие проблемы. Драко Малфой и Нимфадора Тонкс сидели в углу. Перед ними стояли два бокала с огненным виски. Они молчали, уставившись в жидкость, отражающую уродливый мир. Дверь с скрипом открылась, впустив клубящийся холодный туман. На пороге, пошатываясь, стоял Гарри Поттер. Он окинул взглядом зал, его взгляд зацепился за пару в углу, и он медленно, как сомнамбула, направился к стойке. — Аберфорт, — сипло произнёс он. Тот молча налил ему виски, даже не спросив. Гарри взял бокал, развернулся и неожиданно для себя направился к столику, где сидели Драко и Тонкс. Он молча опустился на свободный стул. Напряжение стало почти осязаемым. Молчание затягивалось. Прервала его Тонкс. Она подняла свой бокал, её голос прозвучал глухо, но чётко. — За мастера Олливандера. За его выбор. Где бы он ни был. Три бокала молча встретились в центре стола. Лёд был сломан. Гарри вздохнул, глядя на дно своего бокала. — Он вложил мне в руку мою судьбу, понимаете? Этот трепет, эта тайна… Казалось, сама магия говорит с тобой через него. Это что-то значило. Драко фыркнул, но без злобы, скорее с усталой снисходительностью. — О, значило. Значило, что твой патронус будет серебряным, а не, скажем, розовым в горошек. Иллюзия выбора, Поттер. Хороший маг сможет колдовать и прутиком с улицы, если очень захочет. Вся эта мистерия с «подбором» — пыль в глаза для богатых клиентов, чтобы они чувствовали себя избранными. А старик просто был хорошим продавцом. Создавал атмосферу. Тонкс кивнула, её взгляд стал острым. — Именно. Как в тех лавках на Косом, помнишь? Иллюзия выбора. Тебе показывают сапожки, а заодно и фантом ножек твоей мечты, чтобы ты быстрее раскошелился, не думая, что цвет не подходит к твоей мантии. Всё — иллюзия. Вплоть до… — она запнулась, и её взгляд снова стал отсутствующим. Гарри отпил крупный глоток и вдруг хрипло рассмеялся, глядя на Драко. — Кстати, об иллюзиях и ножках… Я тут вспомнил. Протокол одного допроса. Про последнее заклятие некой палочки… которое оказалось заботой о ногах домового эльфа. — Он поднял бокал снова. — Так выпьем же за здоровье домовых эльфов! Как там твой подопечный, Малфой? Всё ещё мучается с мозолями? Драко на мгновение смутился, его уши покраснели. Под столом его рука легла на бедро Тонкс, и её глаза расширились. — О, с ним всё в порядке, — отозвался он, с лёгкой ухмылкой, проводя пальцем по кругу на её колене. — Требует регулярного… массажа. Искусного. Хотя иногда, — его голос стал тише, а взгляд налился двусмысленным теплом, глядя на Тонкс, — массаж заходит и повыше. Впрочем, иногда так и хочется просто отшлёпать эту наглую эльфийскую задницу за неподобающее поведение. Чтобы знала своё место. Тонкс, вся алея, торопливо отпила виски, чтобы скрыть смущение, и резко сменила тему, поднимая бокал: — Ладно, хватит про эльфов и их… мозоли! Давайте лучше выпьем за шляпу! — За какую ещё шляпу? — мрачно спросил Гарри. — За Распределяющую! — провозгласила она с вызовом. — Она верно служила школьникам Хогвартса многие столетия. И, как выяснилось, возможно, служила в неясном качестве ещё и группе взрослых. Прощай, распутная тряпка! Пусть факультеты выбирают впредь без твоей помощи! Они выпили. Гарри смотрел на неё с нахмуренными бровями. — О чём это ты? Какое «неясное качество»? Тот скандал с Локконсом? — О том, — встрял Драко, с наслаждением растягивая слова, — что наша священная реликвия, оказывается, была когда-то «Шляпой Допроса» тевтонских магов. Орудие пыток, Поттер. Вырвать правду — её первоначальная функция. А все эти милые песенки про факультеты — позднейшие примочки. Забавно, да? Всё, к чему мы прикасаемся, оказывается гнилым изнутри. Драко снова наполнил бокалы и поднял свой, его глаза блестели ядовитым сарказмом. — Что ж… раз уж пошла такая тема о концах артефактов… А теперь — за величайшего уничтожителя магических артефактов во всей Британии! Настоящий пылесос для культурного наследия! Диадема, чаша, кольцо… О, прости, — он сделал театральную паузу, — я забыл. Ты же не артефакты уничтожал, Поттер. Ты крестражи уничтожал. Гарри, чьё лицо начало багроветь, грубо перебил его, впервые повысив голос: — А что было делать, Малфой?! Вини того, кто засунул свою жалкую душу в реликвии, которые потом постесняются уничтожить! Будь он умнее, сделал бы крестражем разбитую бутылку на берегу! Целее бы был! Бутылку могли выбросить, раздавить, переплавить! Он выбрал то, что уничтожить невозможно без последствий! Дневник, в который столетиями вкладывали знания! Диадему, что веками венчала головы мудрейших! Даже чашу, хранившую кровь Хельги Пуффендуй! Каждый раз, когда ты уничтожал крестраж, Поттер, ты стирал с лица земли часть нашей истории, часть нашей магии!Как тот варвар в римских термах! Который рушил мраморные статуи, чтобы добыть извести! Он не понимал ценности того, что уничтожал — он видел лишь сиюминутную выгоду! — парировал Драко, тоже начиная заводиться. Гарри резко встал, его стул с грохотом упал назад. Он уже готов был броситься на Драко, но тяжёлая рука Аберфорта легла ему на плечо, пригвоздив к месту. — Никаких драк в моём баре, — сипло прорычал старик. — Успокойся. И кстати… — Его взгляд, усыпанный сеткой морщин, упёрся в Гарри. — Бузинную палочку ты сломал не как крестраж. Ты её сломал просто так. Словно побоялся такой власти. Или ответственности. Так что в чём-то твой друг блондин прав. Драко Примиряюще продолжил – те варвары рушили не просто амфоры — они стирали с лица земли уникальные творения! Шедевры, созданные гениями в единственном экземпляре! А что остаётся после? Примитивные поделки для толпы. Те самые… — он с отвращением махнул рукой, — массовые картины с подвигами Геракла, например. Ты отбрасываешь цивилизацию назад, Поттер, хороним целые пласты искусства! Наступила мёртвая тишина. Гарри, тяжко дыша, поправил очки и поднял стул. Он сел, побелевший, не в силах выдержать взгляд Аберфорта. Тонкс смотрела на Гарри, и в её глазах плескалась уже не ярость, а горькое разочарование. — Ох, — тихо выдохнула она. — Я знаю, какой будет следующий тост. Он будет за правду. Она подняла бокал, её голос дрожал, но звучал твёрдо. — Пока некоторые современные Гераклы молча служат трусливым и глупым царям… Я, член Ордена Феникса и аврор, сказала её в лицо системе только тогда, когда мне подлили зелья. Но я по крайней мере много думала об этом и знала что говорить. А ты… — она ткнула пальцем в Гарри, — ты — Гарри Поттер. Герой. С твоим мнением должны считаться. Ты рисковал жизнью, уничтожая эти крестражи! Почему сейчас боишься рискнуть карьерой? Чтобы сказать этим тварям всё в лицо? Засунул язык в жопу и служишь ебaнашке Амбридж и трусливому Фликенсу! Подвиги во имя канцелярского благополучия! Гарри отвёл взгляд, его плечи ссутулились. — У меня есть семья, Тонкс. Дети. Им нужна стабильность. Крыша над головой, еда, образование. Вам, бездетным, этого не понять. Нельзя просто так всё бросить и… — О, вот как? — язвительно перебил Драко. Он поднял свой бокал. — За семью, значит? Прекрасно. — Его голос зазвучал сладко и ядовито. — Зачем гнаться за количеством, если не можешь обеспечить качество? жить вместе потому что министерство выдало бумажки о браке, котрое оно же по ваше просьбе может забрать? Прекрасная стабильность. Настоящая семейная идиллия. И кстати, о несправедливости… — Он отпил. — Выпьем за то, что бедняки почему-то плодятся куда активнее, чем богачи. Загадка природы. Нищета должно быть афродизиак. Все трое выпили этот тост с горькой иронией. Даже Гарри не стал спорить, лишь сжал свой бокал так, что костяшки побелели. Драко допил своё виски и посмотрел на них обоих. Он понял, что сказано уже слишком много. Он встал, слегка пошатываясь. — Знаете, о чём я подумал? — произнёс он, и в его голосе внезапно появилась почти философская нота. — Мы тут спорим, а старик Олливандер всех нас переиграл. Он не стал ныть, торговаться или встраиваться в их гнилую систему. Он просто… ушёл. Лишил их всего. Даже памяти о себе. Красиво. — Он наклонился к Тонкс, шумно вдохнул аромат её волос и прошептал, но так, чтобы слышал Гарри: — Есть что-то прекрасное в том, чтобы уметь вовремя уйти. Без фальшивых бюрократических бумажек. Он выпрямился и посмотрел на Гарри, на семь пустых бокалов перед ним. — Ладно, герой. Мы идём наверх. Не скучай. И не уничтожай больше артефактов. А то вместо феникса придёт белочка. Он взял Тонкс за руку, и они, немного покачиваясь, направились к лестнице. Гарри остался сидеть за столом, один. Он смотрел на бокалы. Их было семь. Семь тостов. Семь крестражей. Ирония судьбы была настолько горькой и совершенной, что он тихо фыркнул. Он был окончательно сломлен, но в его пустоте теперь зрела немая, яростная решимость. Он услышал, как наверху щёлкнула задвижка. Через несколько минут до него донёсся приглушённый смех Тонкс и низкий, довольный голос Драко. «Ночной приют» Внизу, в опустевшем зале, Гарри Поттер провёл в гордом одиночестве ещё добрый час. Горькие мысли и виски текли единым потоком. Он махнул рукой Аберфорту, требуя ещё, и тот, хмурясь, подал ему ещё один, а затем и второй бокал. Гарри пил молча, методично, словно пытаясь допиться до дна той пустоты, что зияла внутри. Когда он наконец опустил голову на липкий стол, погружаясь в тяжёлый, алкогольный забвение, его окружало уже не семь, а девять пустых бокалов. Аберфорт испытующе посмотрел на храпящего Гарри, потом поднял взгляд на потолок, откуда доносились приглушённые, но вполне отчётливые звуки — сдержанный смех, шёпот, мягкий стон и шуршание простыней. — Эй, вы, наверху! — сипло, но громко крикнул он, бросая вызов тишине. Шум мгновенно прекратился. — Что?! — донёсся через секунду раздражённый, со сбитым дыханием голос Драко. — Таверна закрывается. Вашего друга заберите к себе. Выкидывать на улицу в таком виде — свинство, — непреклонно произнёс Аберфорт. — Он не наш! — почти взвизгнул Драко. — В моём заведении он пришёл к вашему столику, — парировал хозяин. — Значит, ваш. Или хотите, чтобы он тут ночевал? Мне убираться надо, а не за пьяными героями присматривать. Послышались сдавленные вздохи, негодующий шёпот и шаги. Через мгновение Драко, накинув на плечи шёлковый халат и явно пытаясь сохранить остатки достоинства, недовольно спустился вниз. Его волосы были растрёпаны, а на шее алело свежее пятно, похожее на след от поцелуя. Он с отвращением взглянул на Гарри, который посапывал, уткнувшись лицом в лужу из пролитого виски. — Ну конечно, — проворчал он. — Похоже, наш «Геракл» решил всё-таки довести число своих подвигов до двенадцати. Ладно, чёрт с тобой, — вздохнул он, с трудом подхватывая Гарри под мышки. — Поднимайся, победитель. Только блевать не вздумай, клянусь всеми своими галлеонами… После того как Драко, ворча, поволок Гарри по лестнице, дверь в «Свиную голову» скрипнула. На пороге, озаренный тусклым светом умирающего огарка, стоял какой-то старик. Он шатался, опираясь на костыль, и его фигура была не более чем тёмным силуэтом против ночного неба. — Закрыто! — сипло крикнул Аберфорт из-за стойки, даже не оборачиваясь. — Убирайтесь к чёрту! Но старик что-то пробормотал — тихо, хрипло, всего пару слов. Аберфорт замер, затем медленно обернулся. Его лицо, обычно непроницаемое, выразило сначала шок, затем что-то похожее на признание и даже жалость. Он молча отступил, пропуская старика внутрь, и кивнул на самый тёмный угол. Драко, уже почти добравшийся до своей комнаты, уловил обрывки бормотания хозяина: «…проходи… сиди… чёрт бы побрал…». Это было так непохоже на обычную манеру Аберфорта, что даже зацепило внимание Драко сквозь алкогольную пелену и тяжесть тела Поттера. «Интересно, кто этот бомж, удостоившийся такого гостеприимства?» — мелькнуло у него в голове, прежде чем дверь в комнату захлопнулась. С огромным трудом втащив Гарри в свою комнату, Драко с облегчением бросил его на потертый коврик у двери. Тонкс, уже лежавшая в кровати, накрытая простынёй до подбородка, смотрела на эту сцену, прикрыв рот рукой, чтобы не расхохотаться. Её губы были припухшими, а щёки горели румянцем. — Ну вот, — с сарказмом заключил Драко, разглядывая храпящее тело у своих ног. — Идиллическая картина. Тройничок. Рита Скитер бы обомлела от счастья. «Сенсация: Нимфадора Тонкс провела ночь одновременно с Драко Малфоем и Гарри Поттером». Тонкс фыркнула, и её глаза блеснули озорством. — Ах нет, дорогуша, — парировала она, игриво поправляя лямку ночной сорочки. — Ты не уловил её стиль. Заголовок будет звучать иначе: «СЕНСАЦИЯ: Посмотрите, что всю ночь делали два аврора-мракоборца с бедным Драко Малфоем! Шокирующие подробности!». Драко повернулся к ней, и на его лице появилась редкая, почти настоящая улыбка, полная обожания и вожделения. Он подошёл к кровати, откинул одеяло и притянул её к себе. — Обожаю твоё чувство юмора, — прошептал он, проводя пальцем по её ключице. — И твои… извращённые фантазии в этой милой головке. То, чего некоторым, — он кивнул в сторону бесчувственного Гарри, — просто не дано. Он бы сгорел со стыда. — Он бы просто промолчал, — шепотом согласилась Тонкс, её пальцы впились в спину Драко, притягивая его ближе. — А ты… ты другое дело. И они забыли о спящем на полу человеке. Мир окончательно сошёл с ума, но в этом безумии были свои правила. И одно из них гласило, что страсть и наслаждение важнее условностей. Даже если у самых ног храпит живое воплощение всех твоих школьных комплексов и обломанных амбиций. Звуки их страсти смешивались с мерным храпом Гарри, создавая сюрреалистичную симфонию падшего мира. Утро в «Свиной голове». Похмелье и политика. Первый луч утреннего солнца, грязный и косой, пробился сквозь заляпанное окно и упёрся Гарри Поттеру прямо в глаз. Он застонал. Голова раскалывалась, во рту словно кошки ночевали, а сознание медленно и неохотно возвращалось в тело, обнаруживая его лежащим на колючем коврике. Он открыл второй глаз и замер. В двух шагах от него, в узкой потертой кровати, спали Драко Малфой и Нимфадора Тонкс. Драко раскинулся на спине, одна рука была закинута за голову, а другая лежала на талии Тонкс, прижимая её к себе. Тонкс спала, уткнувшись носом в его плечо, её растрёпанные разноцветные волосы раскидались по подушке. Они выглядели… уютно. И от этого Гарри стало ещё хуже. Он попытался бесшумно подняться, но его кости скрипели громче, чем двери в Азкабане. Драко мгновенно открыл глаза. Его взгляд был ясным и холодным. Увидев бодрствующего Гарри, он не смутился, не удивился. Лишь на его лице появилось знакомое выражение брезгливого превосходства. — Ну что, Поттер? — произнёс Малфой, и в уголке его рта дрогнул едва заметный намёк на усмешку. — Выжил? Надеюсь, представление стоило того, что ты пропустил десять бокалов вместо семи, Поттер, — прошипел он, аккуратно убирая руку с Тонкс и присаживаясь. — Я… меня сюда притащили?, — сипло пробормотал Гарри, чувствуя себя идиотом. — Чё вы там шипите друг на друга, я не понимаю парселтанг! — раздался сонный голос из кровати. Тонкс потянулась, как кошка, и с интересом посмотрела на них. Её взгляд скользнул по Гарри, и на её лице появилась усмешка. — О, наш коврик ожил. Доброе утро, Геракл. Как самочувствие после двенадцатого подвига? Она тихо хмыкнула, но этот намёк на веселье тут же сменился тяжёлым вздохом, когда Гарри снова застонал, пытаясь подняться. Драко с раздражением посмотрел на него, затем на Тонкс, чьё настроение явно испортилось от внезапного пробуждения. — Ну вот, — с язвительным сожалением заметил Драко, — наш «мальчик, который выжил» разбудил мою спящую кошечку. Что ж, видимо, это и есть наш сигнал разойтись по своим дорогам— Он повернулся к Гарри с фальшивой, сладковатой улыбкой. — Полагаю, тебе пора возвращаться под теплый кров и, главное, под каблук твоей любимой жены. Уверен, у тебя уже готово оправдание на тему попытки влиться в банду контрабандистов, варящих отличнейшее огненное виски, о ужас, без лицензии Министерства. Звучит достаточно героически для того, чтобы отвлечь от твоего перегара. Он щёлкнул пальцами, не дожидаясь ответа. С тихим хлопком в центре комнаты появилась домовая эльфийка в аккуратной наволочке с гербом Малфоев. — Господин звал Кики? — пропищала она, пугливо оглядывая обшарпанную комнату. — Да, — Драко кивнул на Гарри с легким отвращением. — Отвези это домой. Аккуратно, прямо к порогу. Пусть продолжает свой подвиг супружеской стабильности. Гарри, который уже открыл рот для протеста, не успел издать ни звука. Мир сжался в тугой узел и выстрелил вперёд. Тонкс подняла бровь, смотря на Драко с внезапным подозрением. — Стоп. Ты всегда мог это сделать? С самого начала? И предпочёл его притащить сюда, чтобы мы всю ночь… — она сделала многозначительную паузу, — …при нём? У тебя какие-то особые фетиши, о которых мне стоит знать, дорогой? На лице Драко промелькнула тень раздражения, быстро сменённая привычной маской высокомерия. Он снисходительно усмехнулся. — Мои фетиши, дорогая, куда изысканнее. Но наблюдать, как великий Гарри Поттер ночует на полу, пока я наслаждаюсь тобой в постели? Да. Это того стоило. Это была не необходимость. Это было удовольствие. — Он произнёс это с напускной лёгкостью, но его взгляд скользнул в сторону. Тонкс не отвечала. Она просто смотрела на него своим пристальным, пронзительным взглядом, который, казалось, видел все его блефы насквозь. Под этим взглядом его уверенность начала таять. — О, хорошо, ладно! — наконец сдался он, с раздражением махнув рукой. — Если хочешь докопаться до скучной правды… После семи бокалов я об этом не подумал. Голова была занята другим. Аберфорт сказал: «забирайте вашего друга». Вот я и забрал. Логично? Вполне. — Он пожал плечами, делая вид, что это было самое разумное решение в мире. — Вот если бы он сказал: «телепортируйте его эльфами к бабушке Уизли», я бы, несомненно, так и сделал. Но он не уточнил. Тонкс сначала смотрела на него недоверчиво, потом её лицо расплылось в широкой ухмылке, а затем она залилась сдержанным смехом, уткнувшись лицом в подушку. — О боже! — выдохнула она, давясь смехом. — Значит, всё решила не твоя садистская педагогика, а… буквальное восприятие указаний владельца таверны? Драко, ты — гений! Гений абсурда! *** Гарри рухнул на собственное крыльцо на Улице Лили и Джеймса, едва уловив момент между головокружением и тошнотой. Кики действительно постаралась доставить его максимально аккуратно, без тошноты. Он уперся ладонями в холодный камень, пытаясь поймать равновесие, и поднял голову. Прямо перед ним, аккуратная и неумолимая, висела табличка с названием улицы. «Улица Лили и Джеймса». Буквы плясали перед глазами, но складывались в одно-единственное, горькое послание. Его родители. Его героические, мертвые родители, отдавшие свои жизни в двадцать один год, чтобы их сын... чтобы их сын что? Имел привилегию вот так, рано утром, валиться с ног на собственное крыльцо, проклиная мир и самого себя? Чтобы он мог покупать себе «стабильность» ценой молчания, трусливо прячась от всего, что напоминало о том, кем он был должен стать? Их имена, высеченные на табличке, горели в его воспаленном мозгу ярче, чем когда-либо. Это был не просто укор. Это был приговор. Приговор ему, Гарри Поттеру, который променял наследие на комфорт, а долг — на забвение в виски. Из-за двери послышался голос Джинни, говорившей по камину: «…да, он куда-то снова ушёл с ночи. Нет, не знаю куда. Работа, наверняка…». Гарри застыл с рукой, протянутой к ручке. В голове стучало: «Уничтожитель крестражей, уничтожитель артефактов, уничтожитель выпивки». Он слышал смех Тонкс. Видел брезгливую усмешку Драко. Он развернулся и сел на ступеньки крыльца, спиной к своей стабильности, лицом — к серому, неприветливому утру. Где-то там, в министерстве, Амбридж подписывала новые указы ядовито-розового цвета. Где-то там, в особняке Блэков, Беллатриса плела новую паутину. А гоблины и албанцы скупали последние обломки его мира. Он сидел на ступеньках и прокрастинировал. Не решаясь войти внутрь. Не зная, что делать дальше. Но впервые за долгое время это бездействие было горьким и осознанным. Он больше не плыл по течению. Он сидел на берегу и смотрел, как река несёт мимо него обломки. И впервые думал, не пора ли начать их ловить. Или, может быть, перегородить реку. *** Неловкость после отъезда Гарри быстро растворилась в утренней дымке и взаимном притяжении. Тонкс, ворча, принялась искать свою блузку, которая зачем-то оказалась на люстре. — Видишь, что ты делаешь? — проворчала она, но беззлобно, пытаясь снять её с помощью случайно найденной трости. — Я превращаюсь в твоего домового эльфа. Только с гораздо более приятными бонусами. Драко, лениво наблюдавший за ней с кровати, ухмыльнулся. — Я бы сказал, бонусы полностью взаимны. Кстати, это не твои колготки? — Он показал носок чёрного кружева, болтавшийся на спинке стула. Началась небольшая война подушками, закончившаяся тем, что Тонкс с помощью метаморфомагии временно отрастила себе два длинных, упругих щупальца, чтобы дотянуться до люстры. — О, нет! — фальшиво вскрикнул Драко, отшатываясь на кровати и прикрываясь одеялом. — Только не тентакли! Пожалуйста, прекрати! У меня непроработанные травмы из детства после того, как я случайно увидел иллюстрацию в одной очень старой и очень запретной книге из библиотеки отца! Тонкс фыркнула, отобрала-таки свою блузку щупальцами и мгновенно вернула себе обычные руки, слегка запыхавшаяся и смеющаяся. — Не бойся, дорогой. Они только за бельём. Пока что. Наконец, собравшись и приведя себя в более-менее человеческий вид, они спустились вниз, в главный зал «Свиной головы», где уже пахло жареным беконом и грубой магией. — Всё-таки, почему мы здесь? — размышляла вслух Тонкс, разглядывая потертые шкуры на стенах. — В «Три метлы» одни сопливые студенты, которые прыгают от звука собственного чиха. А здесь… — её взгляд скользнул по углам, где сидели пара мрачных типов с явно нелегальными шрамами, — …здесь хотя бы народ потрёпанный, жизнью укушенный. С ними интереснее. Драко, изящно отряхнув невидимую пылинку с рукава, кивнул в сторону Аберфорта. — Здесь ещё и цены гуманные. А после последних заморозок активов моего отца, мы должны считать каждый сикль. Но главное — здесь не ищут автографов и не пялятся на шрамы. Их утренний флирт смолк, когда они заметили того самого гостя. Тот самый, что появился прошлым вечером, почти следом за тем, как Драко «великодушно» приютил Поттера. Тогда Аберфорт просто впустил его, кивнув на свободный стол в углу, и старик замер там, не двигаясь и не прося ни еды, ни выпивки. Теперь, при дневном свете, они разглядели его получше. Очень старый. Очень грязный. Сидел, уставившись в пустоту, и не притронулся к кружке с водой, что поставил перед ним Аберфорт. Тонкс проследила за взглядом Драко и замерла. —Драко… Это… Неужели? Они подошли ближе. Да, это был он. Гаррик Олливандер. Но от прежнего мастера осталась лишь тень. Одежда висела на нём мешком, взгляд был пустым и стеклянным. — Как он здесь оказался? — прошептала Тонкс. — И так «удачно». Ровно вчера вечером. Драко медленно выдохнул, его глаза сузились. — Не иначе, это всё та же аура Поттера. Его вечно окружает облако удачных совпадений и неожиданных бонусов. Вот только иногда бонусы не поспевают за его тушкой и вполне могут достаться другим, более расторопным джентльменам удачи. Тонкс на мгновение задумалась, глядя на жалкую фигуру мастера. «А не была ли я слишком жестока с Гарри?» — пронеслось у неё в голове. Но тут же мысленная волна раздражения смыла слабый порыв. Нет, он сам напросился. Всю его жизнь ему вытирали сопли, подсовывали мантии-невидимки и горы галлеонов, оставленных папочкой. Весь мир крутился вокруг «мальчика, который выжил», как будто не упасть головой вниз с кроватки — это уже великое достижение. А он лишь пожинал плоды, даже не понимая их цены, и теперь носил свой статус как обузу, а не как дар. Нет, пожалуй, цинизм Драко был как раз к месту. Ну… Или всему виной вчерашний алкоголь… Решив действовать, она осторожно подошла к столу и присела напротив старика. — Мастер Олливандер? — тихо позвала она. Он не отреагировал. Его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя. — Мы могли бы вам помочь, — мягко, но настойчиво сказал Драко, подходя следом. Он говорил с ним не как с жалким стариком, а как с равным, чьё мастерство всё ещё что-то значило. — У нас есть предложение. Работа для ваших рук. Настоящая работа. Не для Министерства. Для нас. Веки старика дрогнули. Из его пересохшего горла вырвался хриплый, едва слышный шёпот: — Всё… сгорело… Обратилось в пыль… Осталась лишь пыль… — Не совсем, — парировал Драко. — Остались вы. Ваши знания. Ваш дар. Они не сгорят никогда. А пыль… — он презрительно усмехнулся, — пыль можно смести и построить что-то новое. Нечто великое. Тонкс кивнула, подхватывая его мысль. —Драко, дай ему потрогать свою палочку. Да, свою палочку, — повторила она, видя, как на его лице расплывается самая пошлая ухмылка. — И убери эту идиотскую ухмылку, ты прекрасно понял, что я имела в виду! С гримасой Драко достал из складок мантии свою изящную, темную палочку из боярышника и единорожьего волоса и осторожно положил её на стол перед стариком. Пальцы Олливандера дёрнулись. Он медленно, почти машинально, потянулся к ней. Его тонкие, исхудалые пальцы обхватили рукоять. Казалось, по его лицу пробежала тень чего-то знакомого, но тут же погасла. — Древесина устала… — прошептал он. — Устала от гнева… и страха… Внезапно Тонкс вспомнила. — Подожди здесь! — бросила она Драко и ринулась вверх по лестнице в их комнату. Через мгновение она вернулась, неся завёрнутое в ткань Зеркало Морганы. — Вот. Это может сработать. Он боялся потерять всё — и потерял. Теперь его страх должен быть другим. Более… чистым. Она повернула зеркало к старику. Он посмотрел в него — и замер. В глазах Олливандера отразился не пепел и руины. Он увидел бесконечную вереницу лет, уходящую в прошлое и будущее — династию мастеров, чьё знание было доверено ему. И он увидел, как эта нить знаний, эта тончайшая паутина искусства, сотканная столетиями, рвётся на нём. На его немощи, его отчаянии. Он боялся не за вещи. Он боялся стать тем, кто прервёт линию. Кто убьёт само искусство. — Нет… — вырвалось у него, впервые за много дней прозрачный и ясный, полный ужаса и осознания шёпот. — Нельзя… нельзя прервать нить… — Вот именно! — воскликнула Тонкс, убирая зеркало. — Так давайте не прервём! Мы дадим вам всё, что нужно. Материалы. Защиту. Цель. Драко подхватил, его голос звучал почти торжественно: — Мы хотим, чтобы вы создали не просто палочку. Мы хотим артефакт. Нечто, что заставит историю запомнить ваше имя не как жертву, а как творца. Старик медленно поднял на них взгляд. Пустота в его глазах сменилась глубокой, всепоглощающей сосредоточенностью. Он кивнул. Один раз. Сложно. Решительно. — Хорошо, — его голос окреп. — Но материалы… не те, что в лавке. Для такого… нужны сердцевины особой силы. Перо птицы-громвержца… Оно даст силу призыва и власти над стихией. Чешуя старого василиска… для неуязвимости к чарам и ядам. И… — он замолчал, подбирая слова, — что-то личное. Что-то ваше. Такое, без чего всё это будет просто палкой. — Это мы обеспечим, — без тени сомнения заявил Драко. — Начнём с громвержца. Запретный лес ждёт. На лице Олливандера, впервые за этот разговор, дрогнули уголки губ. Словно тень улыбки. Они смотрели на Олливандера, в глазах которого наконец-то зажегся огонёк — слабый, но настоящий. Идея витала в воздухе, заряженная безумием и потенциалом. — Отлично, — заключил Драко, и его взгляд стал деловым и острым. — Первое, что мы делаем — немедленно эвакуируем наш самый ценный актив из этого… — он брезгливо окинул взглядом закопченные стены, — …притона. Сидеть здесь и планировать такое — кощунство. — Кики! — он щёлкнул пальцами, и эльфиха тут же материализовалась. — Господин звал? — Да. Немедленно приготовь Охотничий домик. Полная стерилизация, проветривание, запас дров и провизии. И приготовь лучшую гостевую комнату. У нас будет… чрезвычайно важный гость. — Он кивнул на Олливандера. — И чтобы там было тепло, светло и ни единого сквозняка! — добавила Тонкс, глядя на тонкую, почти прозрачную руку старика. — Кики слушается! — эльфиха захлопала огромными глазами и исчезла с тихим хлопком. Драко повернулся к Олливандеру. — Мастер, вы согласны покинуть это место и продолжить работу в достойных условиях? В моём охотничьем домике есть всё необходимое для уединённой работы. И главное — там нет любопытных глаз. Олливандер медленно кивнул. В его взгляде читалась не только усталость, но и тень благодарности. Мысль о кровати, тепле и тишине была невыразимо привлекательна. — Тогда решено. Кики вернётся за нами через минуту, — сказал Драко. Он повернулся к Аберфорту, который наблюдал за всей сценой, невозмутимо вытирая бокал. — Счёт за его ночлег и завтрак, — Драко бросил на стойку щедрую горсть золотых галлеонов, значительно превышающую требуемую сумму. Аберфорт молча кивнул, золото исчезло под стойкой. — Ну что ж, — обернулась Тонкс к Драко, её глаза горели азартом. — Похоже, наш план «поджечь мир» только что обрёл совершенно буквальное и очень элегантное измерение. Сначала охота на громвержца? — Сначала — охота на громвержца, — подтвердил Драко, и его лицо озарила та же авантюрная улыбка. Раздался тихий хлопок. Вернулась Кики. — Всё готово, господин! Комнаты прогреты, постели постелены! — Идеально. Мастер Олливандер, прошу вас — возьмитесь за руку Кики. Она доставит вас прямо на место. Старик, немного колеблясь, взял маленькую руку эльфа. Ещё один хлопок — и они исчезли. Драко выдержал паузу, затем предложил руку Тонкс. — Готовься к телепортации, моя дорогая нимфа. Начинается охота. Она взяла его под руку, и через мгновение зал «Свиной головы» опустел, оставив лишь запах дыма, жареного бекона и ощущение, что только что отсюда ушла сама История. Глава 7 Формирование отряда План в охотничьем домике. Вечер. Охотничий домик Малфоев давно уже стал для Драко и Тонкс не просто укрытием, а их личным ковчегом, спасавшим от безумия внешнего мира. В знакомом камине потрескивали дрова, пахло старым деревом, воском и их общим прошлым. Мастер Олливандер, укутанный в плед, с невероятной концентрацией что-то чертил на пергаменте. Драко и Тонкс сидели за массивным дубовым столом, обсуждая предстоящую вылазку. — Итак, громвержец, — отхлебнув вина, начала Тонкс. — Сильная, агрессивная птица, острые когти, клюв. А ещё, я слышала, после каждой атаки в тебя прилетает удар молнии. Нам понадобятся коготь или перо. Идти в Запретный лес вдвоём — самоубийство. Нам нужна поддержка. — Согласен, — кивнул Драко. — Нам нужны два типа людей. Тот, кто умеет эффективно нейтрализовать угрозы. И тот, кто разбирается в магических тварях. У меня есть кандидат на первую роль. Тонкс приподняла бровь. — Кто? Наёмник? Бывший Пожиратель? Не каждый захочет сунуться в Запретный лес ради прихоти Малфоя. Драко усмехнулся. — Он не наёмник. Он теперь работает в одном… крайне сомнительном заведении. Ты наверняка слышала о нём. Оно называется Министерство Магии. Охраняет вход в отдел магических игр и спорта. Но главное — он мне кое-чем должен. И у него есть личные счёты к системе, которая платит ему гроши. — Ты вызываешь Гойла? — Тонкс фыркнула. — Серьёзно? — Ему и не нужно говорить. Ему нужно быть стеной. И он умеет это делать. Как в старые добрые времена. — Ладно, — сдалась Тонкс. — Твоя сила. А что насчёт эксперта? Мне нужен тот, кто знает о тварях всё. На лице Драко появилась язвительная ухмылка. — Полагаю, ты обратишься к своей старой подружке Грейнджер? Она прочтет нам лекцию о правах магических существ. Тонкс сделала загадочное лицо. — У меня есть кое-кто получше. Это будет сюрприз. Доверься мне. Драко скептически хмыкнул, но спорить не стал. Рандеву на опушке. Раннее утро. Туман стелился по земле на границе Запретного леса. Драко, в идеальной охотничьей экипировке, с нетерпением посматривал на часы. Первым появился Гойл. Он был громаден, как всегда, но вместо формы на нём был простой тёмный спортивный костюм. За спиной у него болталось что-то большое и завёрнутое в холстину. Он молча кивнул Драко, отошёл в сторону и встал на привычный с детства пост, обозревая местность мрачным, профессиональным взглядом. Как в старые добрые времена, — с лёгкой ностальгией подумал Драко. В этот момент из тумана появилась Тонкс. И не одна. Рядом с ней, подпрыгивая на каждом шагу, шла Луна Лавгуд. На ней был жёлтый плащ, но самое необычное — это то, что с её одежды свисали и волочились по земле десятки тонких железных цепочек, пришитых к рукавам, подолу и даже к капюшону. Они звякали при каждом её движении. — Доброе утро! — просияла Луна. — Туман сегодня просто восхитительный! Полон никпиков. Они щекочут мозги. И, кстати, все должны надеть цепи! Это очень важно. — Она потрясла своими звенящими рукавами. Драко замер. Он смотрел то на Луну, то на Тонкс. —Лавгуд? — выдавил он. — И… это что? Новый культ? — Это для заземления, — совершенно серьёзно ответила Луна. — Я почувствовала, что сегодня будет много… статики. Очень вредной для ауры. Тонкс, едва сдерживая смех, пожала плечами. — Она единственная, кто добровольно согласился идти. И она верит в громвержцев. Я сказала, что они могут быть связаны со снорлаками. Гойл мрачно наблюдал за этой сценой. Он потрогал рукой свёрток за спиной и пробормотал себе под нос, глядя в чащу: —…будет исполнено, господин Шеклболт… добрый день, мисс Аверстайн… слушаюсь, сэр Арчибальд… — Он с силой сжал кулак. — …Да с удовольствием. Драко, Тонкс и даже Луна на секунду замолчали, переглянувшись. Затем Драко закрыл лицо рукой и сделал глубокий вдох. — Цепи. Снорлаки. Гойл, разговаривающий с призраками начальства… — он опустил руку, и на его лице была написана стоическая решимость. — Что ж, отряд особого назначения в сборе. Вперёд. Навстречу… статике. И он первым шагнул в зловещую тень деревьев. За ним, весело звеня цепями, проследовала Луна, потом Тонкс, стараясь не наступить на её «заземление», и замыкал шествие мрачный Гойл, уже мысленно приводя в порядок своё ружьё. Охота началась, и было ясно, что проблем с молниями у них будет меньше, чем проблем с пониманием происходящего. Глава 8 Вглубь запретных земель Врата в Запретное. Их маленький отряд замер на опушке. Перед ними стеной стоял Запретный Лес. Позади оставалась Запретная Тропинка, ведущая от Запретного Ручья. Где-то вдалеке, за чащей, должны были быть Запретные Горы. — Ну что ж, — с деланной бодростью произнесла Тонкс, — добро пожаловать в… ну, вы поняли. Куда-то туда. — Гениальная топонимика, — язвительно заметил Драко. — Словно все прилагательные в языке исчезли, кроме одного. Запретный Лес, Запретное Озеро, Запретные Горы… А что там дальше? Запретная Равнина? Запретный Холм? Запретная Кучка Навоза? — О, это очень поэтично! — просияла Луна, её цепочки весело звякнули. — Это значит, что всё здесь наполнено Особо Важными Таинствами, которые нельзя тревожить. Как спящего ребёнка. Или очень нервного скрытня. В этот момент из кармана Драко раздался пронзительный, неестественный скрип, за которым последовал искажённый голос: — Приём! При-ё-ём! Тук-тук! Слышите меня, кретины? Драко, поморщившись, достал чёрный коммуникатор. На его матовой поверхности проступило довольное лицо Барти Крауча-младшего. — Ну как? Чувствуете мощь? Я это назвал «голосовуха»! Гениально, да? Теперь можно не только строчить друг другу письмена, но и напрямую терзать слух близких! Первая запретная технология связи за триста лет! Вы мои тестовые кролики! — Потрясающе, Барти, — сухо ответил Драко, держа устройство в метре от лица. — Ты подарил миру возможность слышать твой голос. Какая честь. — Не благодари! Кстати, раз уж вы там гуляете, прихватите мне сувенир. Что-нибудь эдакое… запретное. Шишку с Древа Познания или ягоду с Куста Абсурда. Для коллекции! — связь прервалась с легким шипением. — Для коллекции, — мрачно повторил Драко. — Как будто у нас нет других забот. Он сунул коммуникатор обратно в карман, и группа, наконец, шагнула под сень деревьев. Лес мгновенно поглотил их. Воздух стал густым, влажным и тяжёлым, пахнущим гнилью, влажной землёй и чем-то электрическим. Свет едва пробивался сквозь сплетённый наверху полог, окрашивая всё в зелёные полумрачные тона. Это было место, где мало кто захотел бы устраивать пикник. Разве что снимать хоррор про то, как пикник закончился. Луна шла впереди, восторженно ахая при каждом новом виде: она видела в переплетении корней древние руны, в паутине — карту звёздного неба, а в крике далёкой птицы — приветствие из другого измерения. Тонкс и Драко пробирались за ней, раздвигая колючие ветви и перелезая через покрытые мхом буреломы. Никто не протаптывал им дорогу специально. — Знаешь, — сказала Тонкс, отряхивая с плеча многоножку, — твой старый план про «мы с Дамблдором чай пили, он нас пустил» всё равно бы не сработал. Даже Хагрид не поверил бы. Дамблдор-то мёртв. — Мелочи, — отмахнулся Драко, с отвращением счищая с ботинка что-то липкое. — Можно было сказать, что он явился к нам во сне. В этом лесу и не такому поверят. Где-то впереди, за вековыми стволами, уже слышался глухой, низкий гул — то ли ветра в расщелинах, то ли далёких водопадов Запретных Гор, где и обитали их цели — громовые птицы. Путь только начинался. Они шли уже больше часа, и Запретный Лес постепенно начал меняться. Деревья редели, уступая место каменистой почве и колючим кустарникам. В воздухе витало предгрозовое напряжение, а гул впереди становился всё явственнее — теперь это был однозначно рокот водопадов, смешанный с низкими раскатами грома, доносившимися со стороны Запретных Скал. Внезапно Гойл, шедший в арьергарде, замер. Его крупная фигура напряглась. Он не сказал ни слова, просто тяжело ткнул толстым пальцем в сторону одинокого, кривого деревца на возвышении. Все остановились, всматриваясь в указанном направлении. Из-за ствола, старательно стараясь не запачкать мундир, появилась тощая, болезненного вида фигура. Аккуратная вышивка на груди гласила: «Инспектор Пилигрим. Надзор за Запретными Территориями». В его руках был планшет с кипой бумаг, а на лице — выражение мрачного торжества нарушителя спокойствия. — Ага! — воскликнул он, подбегая к ним так, что бумаги едва не вылетели из его рук. Его голос звучал как скрип пера по пергаменту. — Нарушители на моём участке! Несанкционированное проникновение в буферную зону Запретных Скал! Предъявите немедленно пропуска, лицензии на перемещение и разрешение на восхождение на объект природного наследия категории «Альфа»! — Он уже тыкал дрожащим пальцем в звенящие цепи Луны. — И что это? Несертифицированное магическое оборудование! По статье 15… Драко обречённо вздохнул. Он обменялся с Тонкс многозначительным взглядом. Хитрость и обаяние здесь не сработают. — Мистер… Пилигрим, я полагаю ? — сказал он с наифальшивейшей учтивостью. — Позвольте мне… посоветоваться со своим адвокатом. Его рука потянулась к коммуникатору. В этот момент страницы дневника затрепетали, и послышался раздражённый голос Беллатрисы: — Малфой? Чего беспокоите? У меня тут три дела горят! А эта дура Амбридж требует срочно перешить все мантии служащих в цвет «Бедра, испуганной нимфы», чтоб её кентавры драли..! Кстати, — голос внезапно стал подозрительно сладким, — у тебя или твоих… друзей случайно нет пары десятков таких мантий? А то поставщик сбежал в Албанию! Драко с ехидной ухмылкой окинул взглядом спутников. Его взгляд задержался на Луне. — К сожалению, тётя, в нашем походном гардеробе преобладают более… практичные цвета, — он многозначительно посмотрел на Луну. Та покачала головой, — Мы не покупаем одежду в таких цветах. Это было бы неуважением по отношению к нимфам. Тонкс фыркнула: — Малфой, да у нас всё авроры ходят в розовом, чтобы не выделяться на фоне злачных переулков! — Она язвительно ухмыльнулась. Гойл просто сухо покачал головой, скрестив на груди мощные руки. Лесничий, поймав вопросительный взгляд Драко, нетерпеливо прочистил горло: — А Я всё ещё жду вашу лицензию… — Ах да, — Драко вернулся к сути. — Дорогая тётушка, — произнёс он чётко в устройство. — Возникла насущная потребность в охотничьей лицензии на отстрел громвержца. Задним числом, на сегодняшнее число. Для меня и моих… компаньонов. Времени нет. Из устройства раздался знакомый, шипящий голос Беллатрисы: — Охотничий билет? Малыш, ты становишься таким скучным. Может, тебе сразу оформить разрешение на отстрел надоедливых лесничих-бюрократов? Сэкономит время в будущем. Драко на секунду задумался. — А что, так можно? — спросил он с искренним любопытством. В ответ коммуникатор выплюнул идеально сложенный пергамент. Драко ловко поймал его и протянул ошеломлённому Пилигриму. Тот пробежал по документу глазами, и лицо его побелело. — «…Разрешить отряд под руководством Драко Малфоя применять любые необходимые средства для… устранения административных препятствий… вплоть до… ликвидации источника препятствий»… За подписью… министра… Но… это же… Он посмотрел на Драко с немым ужасом, потом на свой портфель. — Я… я источник препятствий? — его голос дрожал. — Судя по всему, да, — холодно констатировал Драко, забирая у него документ. Лицо лесничего исказилось странной гримасой. В его глазах читалась не только паника, но и какое-то извращённое бюрократическое просветление. Он вдруг выпрямился и ткнул себя пальцем в грудь. — Так! Значит, того требует документ! Процедура должна быть соблюдена! — он скомкал свои формы и с исступлённым видом бросился к Драко. — Ликвидируйте меня! Немедленно! Я препятствую! Я — источник! Исполните предписание! Гойл, не моргнув глазом, поднял ружьё, но Драко остановил его жестом. — Мы не будем тратить пули, — с издевкой сказал он. — Мы просто пройдём мимо. Игнорирование — лучшая казнь для бюрократа. И группа двинулась дальше, в сторону нависающих Запретных Скал, оставив лесничего в полном смятении. — Стойте! — завопил он, опомнившись и бросившись за ними. — Вернитесь! Вы обязаны исполнить! Здесь нарушен регламент! Ликвидируйте меня! Немедленно! Он бежал за ними, спотыкаясь о камни и продолжая что-то кричать о предписаниях и процедурах, пока они не скрылись в расщелине между двумя скалами. Спустя мгновение мимо их укрытия, не заметив их, промчался рыдающий Пилигрим, всё ещё требуя у закона своей законной казни. Когда его крики стихли вдали, Тонкс фыркнула: — И что это было? Он так рвался в объятия смерти… Наверное, семье за это гигантские выплаты полагаются. Или он просто устал от жизни. — Или он просто законченный дурачок, — заключил Драко, выбираясь из укрытия. — Слепо следующий правилам до самого конца. Даже если этот конец — он сам. Вперед, пока он не вернулся с подкреплением из таких же идиотов. Они продолжили путь, оставив крики одержимого бюрократа позади. Лес поглотил их, а вместе с ним — и тихая уверенность, что любая охота рано или поздно заканчивается сделкой. Ты либо получаешь свою добычу, либо платишь за неудачу собственной шкурой. И пока они шли навстречу громовой птице, в мире, где сделками торговали не с природой, а с людьми, один такой договор только что был скреплён не рукопожатием, а молчаливым согласием растерзать часть собственной души. Джордж вышел из особняка Блэков, и первое, что он сделал, — глубоко вдохнул, будто его лёгкие часами были наполнены спёртым воздухом склепа... Он не выглядел победоносно. Он выглядел… другим. Постаревшим. Понявшим что-то такое, что нельзя забыть. Цена была известна, и он только что её заплатил. «Ну что, босс?» — как всегда, с горькой усмешкой спросил Рон, поджидавший его у входа. Джордж медленно повернулся к брату. В его глазах не было ни шутки, ни усталости. Только холодная, отточенная решимость. «Скажи Гермионе, чтобы подготовила документы на встречный иск. И передай Малкин — её новые клиенты из Министерства ждут образцы ткани. Цвета «Бедра испуганной нимфы»». Он уже шёл по улице, не оглядываясь. И Рон впервые за все эти недели не нашёл в себе сил для сарказма. Потому что это был уже не его брат-забияка. Это был Дон Джордж, только что заключивший сделку с дьяволом. И, похоже, получивший от него всё, что хотел. Глава 9 Ночёвка у Запретных Скал Лагерь. Вечер. Усталость и раздражение. Путь, который по карте должен был занять три часа, растянулся на все восемь. Виной тому был бесконечный крюк, который пришлось сделать уходя от того самого лесничего-самоубийцы. Ноги ныли, настроение было ниже плинтуса. Когда замаячили в тумане мрачные очертания Запретных Скал, стало ясно: лезть на них по мокрым камням в сгущающихся сумерках — верный способ присоединиться к местному лесничему в его хобби. — Лагерь. Здесь. Сейчас, — бросил Драко, снимая с плеча изрядно потрёпанный, но всё ещё шикарный походный рюкзак. — Я больше ни шагу. — Ура, — безразлично буркнул Гойл, тут же плюхнувшись на ближайший валун. Тонкс, вся в грязи и с запутавшимися волосами, лишь кивнула, с облегчением сбрасывая свою ношу. Луна, единственная, кто казалась полной сил, уже вовсю изучала странные фиолетовые лишайники на скалах. Драко, скрипя зубами от необходимости устраивать ночлег в этой богом забытой дыре, всё же сделал это с привычным ему аристократическим шиком. Он щёлкнул пальцами. С парой громких хлопков появились два домовых эльфа Малфоев в идеально отутюженных наволочках с гербом. Ещё через мгновение на крохотной площадке красовалась просторная палатка из матового шафранового шёлка с серебряными подпорками. Изнутри доносилось мягкое потрескивание камина и пахло свежей выпечкой. — Цивилизация, — с облегчением выдохнул Драко. Тонкс, усмехнувшись, швырнула на землю свой походный рюкзак. Из него выскочила аккуратно свёрнутая палатка защитного цвета, которая сама начала раскатываться и вбивать в землю колышки с тихим «пш-пш-пш». — Спасибо, Малфой, но я своё предпочитаю. Не люблю спать в чужом бархате. Гойл молча развернул свой спальник прямо на сырой земле, положив под голову свёрток с запасными носками и тем самым ружьём, которое он тащил всё это время, ни разу не применив. Луна радостно указала на огромное полузасохшее дерево в далеке. —Идеально! Оно пахнет лунными улитками и грустью. Пока команда возилась с обустройством лагеря, Луна порылась в своей бездонной сумке и извлекла оттуда несколько странного вида продолговатых инструментов причудливой формы. Она деловито направилась к своему дереву. — Ну, вы, ребята, стелите свои кроватки, а я пока схожу… расширять своё дупло, — бросила она через плечо абсолютно нейтральным тоном и скрылась за стволом. Повисло короткое, оглушённое молчание. Первой нарушила его Тонкс, с трудом сдерживая хриплый смешок: — Ну, а что вы хотели? Девушка одинокая, впечатлительная… Возможно, ей просто хочется… расширять дупло. Это, в конце концов, её личное дело. Драко, который как раз расправлял складки на своей шёлковой пижаме, застыл с выражением глубочайшего культурного шока на лице. —Но… но нельзя же так просто! — выдохнул он, покраснев. — Публично заявить всем: «Я иду расширять своё дупло»! Это же… Это несколько интимный процесс, должен быть! Разве нет? Гойл, натиравший ствол своего ружья специальной мазью, флегматично поднял на него глаза: — Вкусы у всех разные. Кому-то нравится дупло широкое, а кому-то — узенькое, уютное. С противоположной стороны дерева послышался отчётливый стук, затем скрежет, а следом — одобренный вздох удовлетворения. Драко побледнел, затем снова покраснел. — Я… как главный ответственный в этой экспедиции, просто обязан пойти и проверить! Возможно, ей требуется помощь! Или, по крайней мере, я должен убедиться, что она делает всё… э… безопасно и не навредит себе! Тонкс фыркнула, заворачиваясь в свой спальник: — А тебе бы самому понравилось, если бы в такой… деликатный момент… к тебе в дупло лезли с непрошеными советами? — Мне?! — Драко аж подпрыгнул. — Нет! Конечно, нет! Я… я вообще никогда… ничем подобным… в смысле, расширением… — он запнулся, окончательно запутавшись и помаявшись рукой в воздухе. В этот момент из-за дерева донёсся особенно громкий треск ломающейся древесины. — Ого… — прошептал Драко, заворожённо глядя в темноту. — «Я вас любил, деревья гнулись…» Но, чёрт возьми, любопытно же! Когда Лавгуд говорит о «расширении дупла», это может означать абсолютно что угодно! Контроль необходим! В итоге, поддавшись болезненному любопытству, вся троица — Драко, Тонкс и даже апатичный Гойл — на цыпочках двинулись к дереву. Заглянув за ствол, они застыли в немой сцене. Луна, стоя на коленях перед дуплом, с упоением работала стамеской и молоточком, увеличивая проём. Рядом лежали её «странные продолговатые инструменты», оказавшиеся обычным столярным набором, пусть и причудливой формы. Она отломила ещё один кусок сухой древесины, отбросила его в сторону и с удовлетворением протёрла лоб. — А, вы пришли! — заметила она их, сияя. — Отлично! Я почти закончила. Теперь сюда идеально поместится не только я, но и, наверное, ещё один человек, если он не слишком крупный. Или можно будет хранить припасы. Очень удобно! Она посмотрела на их застывшие, разочарованные и одновременно смущённые лица. — Что? — спросила Луна с искренним недоумением. — Ни-че-го, — протянула Тонкс, разворачиваясь к палатке и давясь беззвучным смехом. — Абсолютно ничего. Очень… практично. Драко, так и не сумев найти слов, лишь безмолвно развёл руками и поплёлся прочь, чувствуя себя полным идиотом. Гойл молча кивнул Луне, как мастеру, оценивающему работу другого мастера, и потопал вслед за ними. Ночёвка обещала быть очень долгой. Вечерний звонок тётушке. Абсурдный квест. Компания, наконец, более-менее устроилась на ночь. Гойл, устроившись на своей половине палатки, вновь принялся с методичным упоением чистить и натирать маслом ствол своего огромного ружья, производя мягкие, ритмичные звуки. Драко, наблюдая за этим, вдруг вспомнил о необходимости отчитаться. Он достал из своего рюкзака толстый кожаный дневник с тиснёной эмблемой Протеевых Чар — очередное усовершенствование Барти Крауча-младшего. Прикоснувшись палочкой к обложке, он прошептал пароль. Страницы дневника затрепетали, и из него послышался сонный, раздражённый голос Беллатрисы, смешанный с отдалённым скрипом пера: — Малфой? не спится? Из-за одного настойчивого коммерсанта мне пришлось срочно возвращаться в кабинет и изучать юридические лазейки, которые не использовались со времён Карла Стюарта! — Она с силой швырнула что-то на стол. — Теперь вот третий час пытаюсь вписать зоомагазин «Рога и Копыта» в реестр объектов магического наследия!, и среди прочего изучаю распорядок дня тех, кто властен подписывать подобные запросы, Форма №386-бис! Мари чуть не плачет от натуги! Говори уж, че там делаете? Драко с ехидной, почти мальчишеской ухмылкой бросил взгляд на своих спутников и начал отчёт с самым невинным видом: — Всё в порядке, тётя. Просто захотел сказать спасибо за лесничего, твой документ оказался гораздо эффективнее всего того пакета документов которое он запросил первоначально. Убивать его мы, конечно, не стали, хотя он, надо признать, очень настаивал. А касательно вопроса что делаем… Ничего такого особенного не делаем. Я вот готовлюсь ко сну, Тонкс уже устроилась в своём углу. Гойл… — он многозначительно выдержал паузу, глядя на того, — …натирает свой ствол. А Луна не так давно вернулась из леса, она там… успешно расширила своё дупло. В общем, обычный вечер в лесу. Из дневника повисло долгое, многослойное молчание. Было слышно, как на том конце Беллатриса перестала водить пером по бумаге. Наконец, её голос прозвучал уже без раздражения, а с неподдельным, почти завистливым интересом: — Гойл… ствол натирает… Лавгуд… дупло расширяет… Боже мой. Я не думала, что у вас там так… весело и… продуктивно проводят время. Её голос снова сменился на усталый стон: — А здесь… Сплошная бюрократия. «Белла, сделай то, Белла, сделай это». «Тётя, нам нужна лицензия на отстрел магических петухов!», «Мари, нам срочно нужен отчёт по закупкам униформы сотрудников за прошлый финансовый год!». Достало! А мне что? Хyй от пикси, бл… Фак. Ладно, спите. Высылайте фотоотчёт по дуплу и стволам завтра. Связь резко оборвалась, страницы дневника захлопнулись. — Пикси… — задумчиво произнесла Луна. — Они же, кажется, гермафродиты? У них вроде бы нет разделения на… ну, вы понимаете. Это будет сложная анатомическая задача. Драко задумчиво положил дневник обратно в рюкзак. — Ну, что ж… — протянул он. — Звучит как прямо-таки императивный вызов. Побочный квест по добыче ценного ингредиента принят. Мы обязаны это достать. Тонкс, которая всё это слушала, зарывшись лицом в подушку, наконец не выдержала и издала сдавленный, хриплый звук, который был явно предвестником истерического смеха. Её плечи заметно тряслись. Смеркалось быстро, и пронизывающая сырость давала понять, что ночь будет по-настоящему холодной. Компания молча разошлась по своим спальным местам. Гойл, грузно улёгся в свой просторный спальный мешок, брошенный прямо на голый камень у потухшего костра. Луна, напевающая что-то себе под нос, радостно скрылась в глубине своего недавно расширенного дупла, помахав им на прощание рукой. — Спокойной ночи! Не дайте воробьиным троллям утащить вас в свои гнёзда! Тонкс с облегчением направилась к своей скромной,но надёжной палатке, уже предвкушая, как закутается в спальник с подогревом. Ветер снаружи завыл сильнее, заставляя полог палатки трепетать, а Тонкс — ёжиться от промозглой сырости. — Эй, Малфой, — бросила она в затянутый шафрановым шёлком проём. — В твоём бархатном дворце не завалялось местечка для замёрзшей аврорши? Или туда только по приглашению с гербовой печатью? Драко появился в проёме, силуэтом на фоне тёплого света, исходящего изнутри. — Всё завалено местечками, — парировал он, отодвигая полог и пропуская её внутрь. — Но для тебя я кое-что освобожу. Признайся, тебе просто не терпится посмотреть, как аристократ спит в пижаме из шёлка пауков-шелкопрядов. И, возможно, обсудить наш завтрашний… гм… план по добыче трофеев. Тонкс проскользнула внутрь, с наслаждением чувствуя, как тепло разливается по замёрзшей коже. — План? — она повернулась к нему, и на её лице расплылась медленная, хитрая ухмылка. — Предлагаю начать с теоретической части. Мало ли, потренируемся искать у пикси то, чего у них, по слухам, нет. Надо же отработать технику. Практику, учитывая тонну грязи на каждом из нас, отложим до лучших времён. — Умно, — он сделал шаг ближе, а его голос стал тише, приглушённым мягким светом палатки. — Но теорию можно отработать досконально Разговор тек легко, перетекая от абсурда сегодняшнего дня к чему-то более личному. Бархатная полутьма палатки и тихое потрескивание «камина» создавали иллюзию уединения. Они уже сидели рядом, и пальцы Драко нежно переплелись с её пальцами. — Знаешь, — тихо начала Тонкс, вдруг став серьёзной, и её взгляд утонул в складках его шёлковой рубашки. — Это всё… способности… Иногда это скорее проклятие, чем дар. Драко нахмурился, проводя большим пальцем по её костяшкам пальцев. — Из-за того, что нельзя найти приличную помаду, которая не потечёт при спонтанной смене цвета губ? — Нет, — она слабо улыбнулась, но в глазах была тень. — Из-за страха. В самые… важные моменты. В моменты, когда теряешь контроль. Я боюсь… что что-то пойдёт не так. Что я перестану себя контролировать и напугаю тебя. Или, того хуже, превращусь в кого-то другого прямо… в самый неподходящий момент. Она отвернулась, и он увидел, как напряглась её шея. Это была не та Тонкс — дерзкая, уверенная аврор. Это была уязвимая женщина, носящая в себе непредсказуемую магию. Драко замолчал, обдумывая её слова. Он приподнял её подбородок, заставив встретиться с его взглядом. — Тонкс, — произнёс он без привычной насмешки, а с неожиданной для него самого серьёзностью. — Я вырос в мире, где «напугать» — это значит показать отрубленную руку на званом ужине. Твои веснушки, решающие переместиться на дюйм влево, или внезапно зелёные глаза — это не то, что может меня напугать. Это… часть тебя. И мне интересно всё. Даже самые неуправляемые части. Его слова повисли в воздухе, тёплые и обнадёживающие. Страх в её глазах поутих, сменившись лёгким изумлением. Она медленно провела рукой по его щеке, и в прикосновении была благодарность и робкая надежда. — А если это будет не веснушки? — её голос прозвучал почти шёпотом. — А что-то… более дикое? Ты же видел. Я могу делать щупальца. Менять скелет. Полностью становиться другим человеком… или не-человеком. В самый неподходящий момент. Он видел, как она внутренне сжимается, ожидая отвращения или страха. Вместо этого его лицо озарилось внезапной вспышкой неподдельного, почти научного интереса. — Сорок минут, — выдохнул он задумчиво. Тонкс моргнула. — Что? — Оргазм. У свиньи. Длится до сорока минут, — Драко произнёс это с видом человека, внезапно припомнившего бесполезный факт из старого учебника по магической зоологии. — Это же… технически… можно рассматривать как преимущество. Колоссальная экономия времени в долгосрочной перспективе. Она смотрела на него с открытым ртом, а затем фыркнула — сдавленный, нервный смешок, который разрядил напряжение. — Ценой этого «преимущества» будет твоя здоровая психика, Малфой. После такого зрелища ты, в лучшем случае, станешь импотентом, а в худшем — не сможешь смотреть на бекон без слёз. — и если бы я могла в настоящую свинью, а не в её жутковатую пародию, — задумчиво сказала Тонкс. — Метаморфомагия на полное видовое превращение не тянет, для этого нужно настоящее заклинание. Так что получится просто кошмар наяву. — Тогда договор такой, — он принял вид крайней серьёзности. — Если я почувствую, что ты начинаешь превращаться во что-то чрезмерно… хрюкающее, я накину на нас обоих одеяло с головой. Философский вопрос: считается ли секс с метаморфом, принявшим форму свиньи, зоофилией? Или инцестом, если она примет твой облик? — Он пошарил рукой за спиной, нащупал край бархатного одеяла и драматично взмахнул им. — Визуально, конечно, будет не отличить. Но моральные терзания ... Тонкс рассмеялась по-настоящему — громко, счастливо, откинув голову назад. Её страх растаял, как дым, под напором его абсурдного, но столь нужного ей в этот момент сарказма. — Ты совершенно невозможный, сумасшедший человек. — Это ты начала с пикси, — парировал он, наконец отбросив одеяло и притягивая её к себе. — А я лишь стараюсь идти в ногу с безумием. Он замолк на секунду, его пальцы замерли на её спине. — Знаешь, это напоминает мне те идиотские вопросы, которые задают друг другу школьники в Хогвартсе, — произнёс он задумчиво. — «Ты бы меня любил, если б я была червём?» или, что куда практичнее, «переспал бы ты с червём ради меня?». На которые, как известно, не бывает правильного ответа. Потому что любой абсолют — будь то «любовь до гроба» или «всемогущество» — всегда натыкается на какую-нибудь мерзкую реальность. Всемогущий не может создать камень, который не поднимет, а влюблённый не может гарантировать, что не сбежит при виде возлюбленной, превращающейся в беспозвоночное. Он посмотрел на неё, и в его взгляде была не насмешка, а странная, почти философская усталость. — Так что давай не будем спрашивать «а что если». Давай просто рискнём. Я обещаю не пугаться. Ну, или хотя бы делать это стильно. А если ты начнёшь превращаться в нечто радикально беспозвоночное, я просто накину одеяло и буду делать вид, что ничего не заметил. Джентельменский долг. Его слова повисли в воздухе, тёплые и обнадёживающие. Вместо ответа Тонкс страстно притянула его к себе в поцелуе, который был полон благодарности и вызова. Драко ответил с той же яростью, его руки скользнули в её волосы. Одна ладонь соскользила ниже, уверенно и крепко прижимаясь к изгибу её спины, а затем и к упругой, идеально помещающейся в его руке мягкости её ягодиц, чувствуя, как она непроизвольно выгибается навстречу его прикосновению сквозь тонкую ткань походных штанов. Она издала сдавленный, одобрительный стон прямо ему в губы, и её пальцы вцепились в его плечи, сминая дорогой шёлк. Они дышали в унисон, забыв обо всём, кроме жара, растущего между ними, и бархатной полутьмы, скрывающей их от всего мира. В этот момент полог палатки грубо отдернулся, и внутрь ввалилась Луна, бледная как полотно, с трясущимися от холода руками. — Простите за вторжение, — её зубы выбивали дробь. — Дупло, конечно, прекрасная концепция с точки зрения единения с природой, но, как выяснилось, у меня нет меха как у белочки. Я об этом как-то не подумала. Драко закатил глаза, и на его лице на мгновение промелькнуло чистейшее, неподдельное раздражение. Но почти сразу же уголки его губ дрогнули в усмешке. Он раздражённо махнул рукой — мол, ладно, оставайся — и откинулся назад, демонстративно обнимая Тонкс, словно показывая, кто здесь главный объект внимания. Она кивнула и направилась к походному самовару, который тихо пыхтел в углу, и налила себе кружку обжигающего глинтвейна. Тонкс, не выпуская взгляда из глаз Драко, ехидно прошептала: — Похоже, наш спутник сместился со своей орбиты… — И мы попали под действие лунной гравитации, — тут же парировал Драко, его руки крепче обняли её талию. — Говорят, вблизи Луны нет атмосферы, — томно продолжила Тонкс, прижимаясь спиной к его груди. — Но я считаю, она вполне есть. И весьма… романтичная. — А ещё говорят, что самое красивое — это когда луна полная, — Драко многозначительно скользнул взглядом по их гостье. — Но я, пожалуй, не согласен. Вот такая… изящная, убывающая… мне нравится куда больше. Тонкс игриво нахмурилась, делая вид, что ревнует. — Хм, смотри-ка… А ты знаешь, некоторые ведьмы говорят, что долго смотреть на Луну может быть опасно! Луна, согревшись, оглядела их с сияющими глазами. — О! — воскликнула она. — Так это вы обсуждаете мои фазы! Это так мило! Тогда вас я сравню с двумя грибами в лунном свете, которые… хи-хи… размножаются спорами. Драко фыркнул, а его рука скользнула с талии Тонкс ниже. — О, мы умеем размножаться и другими способами, — его голос стал низким и вызывающим. — Правда-правда. Куда более… увлекательными. Драко и Тонкс переглянулись. И вдруг всё их смущение улетучилось, сменившись странным облегчением. Она же просто… Луна. Самый безопасный и непредвзятый зритель на свете. То, что она увидит или услышит, либо уйдёт в её странные дневники, либо будет пересказано с такими подробностями, что никто и никогда не примет это за правду.. Кроме того был и азарт, Вызов теперь был не в том, чтобы принять метаморфомага со всеми его метаморфозами, а в том, чтобы сохранить страсть и нежность, когда в трёх шагах сидит зритель с чашкой глинтвейна. Их взгляды больше не скользили по ней с раздражением. Теперь они играли для неё. Драко, не отрывая глаз от Тонкс, снова прильнул к её шее, и его поцелуи были медленными, театрально-чувственными, будто он демонстрировал высший класс искусства соблазнения. Его ладонь скользила по её боку, касаясь изгиба бедра, и Тонкс выгнулась навстречу его прикосновениям с тихим, сдавленным стоном, который был чуть громче и выразительнее, чем следует. Напротив, под пледом, сидела Луна. Её широко раскрытые, любопытные глаза наивно и прямо переводились с Тонкс на Драко и обратно, словно она наблюдала за самым увлекательным спектаклем в своей жизни. И этот наивный, детский взгляд, полный чистого, незамутнённого любопытства, не охлаждал страсть, а лишь подстёгивал её, заставляя делать каждое движение чуть красивее, чуть правильнее, чуть артистичнее. Как два актёра на сцене, играющие друг для друга и для своего единственного, самого странного зрителя. Их театральная страсть достигла пика, когда Луна внезапно замерла, прислушалась к чему-то снаружи, а затем обернулась к ним с широко раскрытыми глазами. — Пссс! Ребята, — прошептала она с искренней тревогой. — Похоже, скоро вас ожидает лунное затмение. И если вы не хотите смутить нашего сурового наёмника, вам лучше… э… сделать вид, что вы два приличных гриба, растущих рядышком. Драко и Тонкс застыли в немой сцене, инстинктивно натянув одеяло повыше. Ровно в этот момент полог отодвинулся, и в проём втиснулся Гойл. Его апатичный взгляд скользнул по ним, по Луне, по глинтвейну. — Холод. Дикий, — безразлично бросил он, как констатацию погоды. Не дожидаясь ответа, он прошёл к очагу, грузно расстелил свой спальник на самом тёплом месте и, сгрёбшись калачиком, почти мгновенно заснул, издав первый тяжёлый, ровный храп. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только треском «камина» и храпом Гойла. Луна, допив свою кружку, с лёгкой улыбкой свернулась на диванчике, укутавшись в плед. — Спокойной ночи, милые грибки, — прошептала она и почти сразу же уснула. Драко и Тонкс переглянулись в полумраке. Всё их позёрство и азарт мгновенно улетучились, сменившись усталой, почти нежной уязвимостью. Без слов они молча легли, отвернувшись друг от друга спинами, но их спины плотно прижались, а ступни встретились под одеялом в немом, тёплом прикосновении. Его пальцы нашли её руку и сжали её — быстро, крепко и всего на мгновение, прежде чем отпустить. Этого было достаточно. За стенками палатки, над чёрными зубцами скал, медленно поднялась настоящая, огромная полная луна. Её безмолвный, холодный свет залил долину, выхватывая из мрака таинственные очертания утёсов, и легонько коснулся шелкового купола палатки, где спали четыре таких разных сердца. Где-то в глубине пещер, освещённых теперь её сиянием, спали, прижавшись друг к другу, неуловимые громовые птицы. Ночной абсурд был окончен, уступив место тишине и предвкушению завтрашней охоты. *** В особняке Блэков пахло воском, старой бумагой и тревожной, звенящей тишиной. В кресле у камина, спиной к двери, сидел Люциус Малфой. Он не двигался. В его изящных, бледных руках лежал номер «Вечернего Пророка», но глаза были устремлены куда-то сквозь текст, в ничто. Он выглядел как изваяние, высеченное из одного куска усталости и мрамора. Мари Пламбер, вернувшаяся наконец-то из министерства, стояла в дверях, затаив дыхание. Внутри её головы бушевала гражданская война. «Боже… это же Люциус Малфой, — думала её собственная, робкая мысль. — Я читала все его речи в архивах… Он был гением. А сейчас… он выглядит пустым». «Перестань хныкать, — прошипел голос Беллатрисы, холодный и нетерпеливый. — Он сломан. Скучный инструмент. Выбросим его и найдём другого». «Нет! Подожди, — вдруг отчаянно возразила собственная воля Мари. Она впервые так яростно спорила с внутренним голосом. — Он не солдат. Он… архитектор. И я знаю, как его расшевелить. Если позволишь…» Внутри воцарилась короткая, удивлённая пауза. Затем Беллатриса мысленно фыркнула, но с ленцой позволила: «Ладно. Развлекай меня, червь. Но если провалишься, с тебя самый крепкий огне виски с перцем и как ты понимаешь пить я буду его через твоё тело. Воодушевлённая (и одновременно в ужасе), Мари сделала шаг вперёд. — Господин Малфой? — тихо позвала она. Мари, дрожащими руками, кладёт перед Люциусом первую папку. — Господин Малфой, посмотрите, пожалуйста. Это... это частная законодательная инициатива. От владельца «Волшебных Вредителей». Джорджа Уизли. Его, кажется, консультировала Гермиона Грейнджер. «Ну же, — мысленно подбадривает её Беллатриса. — Может, вид имени Грейнджер вызовет у него хоть оскал». Люциус медленно берет папку. Мари затаив дыхание ждёт. Он листает несколько страниц. Проект закона о «налоговых каникулах для малого бизнеса, пострадавшего от реформ Министерства» действительно наивен, полон идеалистичных формулировок вроде «во имя справедливости» и «для восстановления волшебной экономики страны». На лице Люциуса не появляется ни злости, ни презрения. Только... легкая, едва заметная скука. Он смотрит на этот документ как взрослый волшебник смотрит на каракули первокурсника, пытавшегося изобрести новое заклинание. Он неопасен. Он смешон. Он откладывает папку в сторону и снова уставляет взгляд в стену. «Я же говорила, — торжествует Беллатриса в голове у Мари. — Сентиментальный мусор. Он выжжен изнутри. Ничто не зажжёт тот огонь снова». Мари чувствует прилив отчаяния. Но затем её взгляд падает на вторую, более толстую и мрачную папку с грифом «Совершенно секретно. Только для служебного пользования».(её личная копия которую пришлось взять для работы на дому). И её собственная, тихая ярость чиновника, которого всю жизнь унижали тупые начальники, подсказывает ей верный ход. — Тогда, может быть... это? — её голос теряет почтительность и становится холодным, почти механическим. Она резко пододвигает вторую папку. — Циркуляр №734/ФА от Канцелярии Министра и Комитета по земельной реформе. Об «Оптимизации использования недвижимого имущества, находящегося в собственности лиц, признанных неблагонадежными, и упрощённом порядке его изъятия в пользу государства». Тишина. Затем... Палец Люциуса дёргается. Слово «изъятия» как шипом кольнуло его в мозг. Он медленно, будто против своей воли, поворачивает голову. — Они хотят ввести упрощённый порядок, — продолжает Мари, и в её голосе звучит ледяная ярость, которую она копила годами. — Для этого создаётся «Комиссия трёх» под председательством Амбридж. Решение комиссии не подлежит обжалованию в Визенгамоте. Основанием для изъятия является... — она делает театральную паузу, — ...«отсутствие видимой хозяйственной деятельности или её несоответствие духу времени». Последнее определяется на усмотрение комиссии. Он уже не просто смотрит. Он читает. Его глаза, пустые ещё минуту назад, теперь бегут по строчкам, выхватывая суть: · Статья 4. Понятие «неблагонадежное лицо» трактуется расширительно, включая лиц, чьи родственники были осуждены по статьям о службе Тёмному Лорду. · Статья 7. Имущество, изъятое по упрощённой схеме, может быть немедленно передано в аренду или собственность «проверенным партнёрам» Министерства без проведения тендеров. · Приложение 1. Список имущества, подлежащего первоочередной «оптимизации», включает загородные особняки, заповедные земли и частные библиотеки старых родов. Это уже не наивность. Это — хамство. Это — грабёж, прикрытый убогой, кривой бюрократией. Это писал не идеалист, это писала бездарность, возомнившая себя хищником. И вот тогда это происходит. Рука Люциуса Малфоя тянется к перу. Пальцы смыкаются вокруг него не дрожа, а твёрдо, по-хозяйски. Он не просто берёт его — он вооружается. — Кто... — его голос хриплый, непривычный от долгого молчания, но в нём яд. — Кто автор этой... юридической какофонии? — Министр Фликент лично внёс правки, — чётко отвечает Мари. — А формулировки «дух времени» и «несоответствие» принадлежат, по слухам, Долорес Амбридж. Люциус Малфой издаёт короткий, сухой, безрадостный звук, похожий на лай. Он откашлялся. —«Дух времени», — прошептал он с таким леденящим, ядовитым презрением, что у Мари по коже побежали мурашки. — Пахнет он, насколько я могу судить, дешёвым одеколоном и интеллектуальной нищетой» Он наклоняется над документом, и его перо начинает летать по полям. Он не исправляет. Он калечит. Он вписывает поправки, которые: · Передают все полномочия комиссии вновь созданному «Комитету по историческому наследию», куда автоматически входят старейшины всех чистокровных родов. · Привязывают каждое решение об изъятии к необходимости получить единогласное одобрение Международной конфедерации магов и Гномьего банка, что растянет процесс на десятилетия. · Вводят такое количество отчётных документов, справок и согласований, что сама процедура изъятия будет стоить казне дороже, чем стоимость самого имущества. Он не просто саботирует. Он хоронит эту инициативу с такой изощрённой, безжалостной элегантностью, от которой у Мари перехватывает дыхание. Это не месть. Это — высшая форма профессионального уничтожения. Беллатриса внутри неë молчит. Она наблюдает. И впервые за долгое время она не просто довольна. Она восхищена. *** Утро в особняке Блэков не было светлым и добрым. Оно было тихим, серым и пыльным, как сама вековая спесь этого дома. Мари, чьё сознание с ужасом наблюдало за тем, как её собственные руки разносят на подносе в большой зал два абсолютно несочетаемых завтрака, чувствовала себя окончательно раздвоенной. Для неё —две чашки крепкого кофе и тост с апельсиновым джемом. Для Беллатрисы — бокал густого красного вина, налитый в хрустальный бокал, и кусок чёрного хлеба с сыром, покрытым такой благородной плесенью, что от него пахло старыми погребами и склепами. По пути, проходя мимо полуоткрытой двери кабинета, Мари замерла. За большим дубовым столом, заваленным свитками и документами, сидел Люциус Малфой. И это было уже не то пустое изваяние из усталости и отчаяния. Он был бледен, тени под глазами говорили о бессонной ночи, но в его осанке вновь появилась былая сталь, а пальцы, перебирающие пергамент, двигались с привычной, хищной точностью. Работа, этот единственный знакомый ему яд, вернула его к жизни. Он что-то бормотал себе под нос, строча заметки на полях, и в его глазах горел холодный, расчётливый огонь — тот самый, что когда-то сводил с ума его политических оппонентов. — Смотри-ка, наш архитектор вышел из спячки, — прорычал внутри голос Беллатрисы, но в нём слышалось скорее скупое одобрение, чем насмешка. Не сговариваясь, Мари развернулась и внесла поднос в кабинет. Вино было безмолвно поставлено перед Люциусом, а две чашки кофе заняли свои места. Завтрак был поделён на «троих». Глава 10 Особенности непрофессиональной охоты Первый луч солнца, острый и холодный, как лезвие, прорезал щель в пологе палатки и упал прямо на лицо Драко. Он поморщился, но не открыл глаз. Первым ощущением было тепло. Тепло вдоль всей спины, где к нему прижималась Тонкс. Она спала, отвернувшись, их спины соприкасались, а её растрёпанные волосы пахли дымом костра и чем-то неуловимо сладким — может, дикими ягодами, может, её собственной магией. Он не двигался, боясь спугнуть это хрупкое, немое перемирие ночи. Снаружи доносилось приглушённое позвякивание, похожее на стук посуды — эльфы, наверное, уже начали возиться с завтраком. Воздух пах хвоей, влажным камнем и едва уловимым ароматом хм.. Сыра? — возможно эльфы сварганили какой-то магический аналог… Но что-то было не так. Звон был слишком резким, слишком металлическим. И к нему примешивались странные, щёлкающие и шипящие звуки. Драко приоткрыл один глаз, потом второй, насторожившись. Он аккуратно приподнялся на локте и прислушался. Это не было похоже на готовку. Это было похоже на… бой. Он резко рванул полог палатки. Картина, открывшаяся его взору, была сюрреалистичной. Его домовые эльфы, Кики и Дрибли, стояли спиной к спине перед их палаткой, яростно отмахиваясь поварёшками и сковородками от роя диких, тощих созданий с кожей цвета замшелого камня и огромными, светящимися в утренних лучах глазами. Дикари, вооруженные заострёнными обломками камней и костей, с визгом пытались прорваться к палатке. ...Тонкс! Гойл! Тревога! — рявкнул Драко, хватая свою палочку. Что последовало дальше, было стремительным, опасным и абсурдным балетом. Гойл, с рёвом вывалившийся из палатки в одних подштанниках с медведями, стал живым щитом. Грохот его ружья, стреляющего в землю перед скоплением дикарей, заставлял их отпрянуть. Тонкс, выскочившая в ночной рубашке (которая задиралась, открывая на миг мелькнувшие красные трусики), была хаосом в плоти. Её тело и лицо мгновенно преображались, реагируя на угрозу. Она дралась яростно, без изящества, но с пугающей эффективностью. Мм, те самые трусики с надписью «Мета-киска» и магловским знаком биологической опасности, — промелькнула у Драко странная, неуместная мысль, пока он видел, как она сбивает с ног очередного дикаря. Он тут же встряхнулся. Драко отступал за спинами Тонкс и Гойла, работая палочкой с холодной точностью: его «Петрификус Тоталус» укладывал на землю тех, кто прорывался сквозь их импровизированный фронт. Именно в этот момент из палатки появилась Луна. Она выглядела сонной и абсолютно невозмутимой. — О, у Вас тут утренняя зарядка? — поинтересовалась она. Её появление стало магнитом для атак. Камень, брошенный из толпы дикарей, пролетел в её сторону. Драко резко рванулся вперёд, оттолкнул её в сторону и парировал следующий камень щитовым заклинанием. Он встал между ней и боем, спиной к ней, продолжая отстреливаться. — Лавгуд, прижмись к палатке! — его голос звенел от напряжения. — Поттера на нашем месте тут уже давно должны были спасти кентавры или мандрагоры... ! — О, а мандрагора поможет? — спросила Луна, как ни в чём не бывало. — ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ! — взревел он, отбивая очередную атаку. — Хорошо тогда я за палатку - сказала она и пригибаясь быстро скрылась за краем ткани. Ситуация становилась отчаянной. Напор дикарей не ослабевал. Тонкс, выдыхаясь, уже не отбивала атаки, а лишь отступала, прикрываясь руками. Её метаморфозы стали менее яркими — силы были на исходе. — Тонкс, пять часов! — внезапно рявкнул Драко, его голос, обычно полный сарказма, на миг стал чисто командирским. Тонкс, отбивая удар спереди, на секунду застыла в полном недоумении. — Сейчас не время думать о часах, манжетах и чемоданах, аристократ, блин! — огрызнулась она, продолжая отчаянный бой. Но Драко кричал не о предметах роскоши или времени суток. Из-за спины Гойла, прикрывавшего правый фланг, метнулась тень — низкорослый дикарь с чем-то заострённым в руке, целился он чётко в незащищённый бок Тонкс. На её счастье в этот момент в воздухе просвистел металлический предмет. Дрибли, увидев опасность для «гостьи господина», из последних сил швырнул свою единственную «амуницию» — тяжелую чугунную сковородку. Он целился в оружие, не в дикаря. Удар пришёлся точно. Сковорода, крутясь, с грохотом ударила по орудию смерти, отклонив удар. И вместо того, чтобы войти под ребро, зазубренный конец лишь рассек Тонкс предплечье, оставив длинную, болезненную, но не слишком глубокую царапину. Плата за это была мгновенной. Другой дикарь, воспользовавшись тем, что эльф остался без «щита», швырнул в него увесистый камень. Тот глухо ударил Дрибли прямо по лбу. Эльф пискнул и повалился навзничь, зажимая голову. — Дрибли! — крикнула Тонкс, но актуальными были иные приоритеты — раненый дикарь, вновь нащупав оружие, уже поднимался с земли. Она сбила его с ног резким ударом колена, а Драко, лицо которого исказила холодная ярость, мгновенно парализовал того, кто кинул камень, это случилось почти одновременно. — Пять часов на циферблате, — сквозь стиснутые зубы прошипел он, отстреливаясь. — Сзади слева. И аристократия это не только про манжеты и бриллианты. — Выучу, когда ты перестанешь говорить загадками! — рявкнула она в ответ, но уже прикрывала его спину, их движения становились синхроннее, хоть и тактическое положение стремительно ухудшалось. На Гойле висело уже трое дикарей, он вращался, пытаясь их стряхнуть, похожий на медведя, облепленного злыми енотами. Кики, оставшаяся без соратника, была оттеснена к кострищу. Казалось, ещё немного — и их строй рухнет. Вдруг... раздался пронзительный, леденящий душу, нечеловеческий визг. Он был таким громким и душераздирающим, что все — и герои, и атакующие — замерли, зажимая уши. Дикари застыли, их светящиеся глаза расширились в чистейшем, животном ужасе. И, пронзительно завизжав, они бросились прочь, растворяясь в скалах. На мгновение Кики застыла, устремив взгляд в пустоту, куда скрылась стая, Её тело напряглось, и на лице мелькнуло что-то странное, чужое — тупая, стадная тоска. Нога сама по себе шагнула вперёд. Но тут же замерла. Она мотала головой. Луна Лавгуд, оказавшаяся эпицентром спасительного визга стояла невдалеке, держа за стебелёк маленькое, фиолетовое, корнеплодоподобное существо. Его крошечный ротик был широко открыт, и оттуда лился тот самый душераздирающий рёв. Драко, недолго думая, взмахнул палочкой: — Silencio! Наступила блаженная тишина. Герои отчетливо услышали твердый шепот: — Нет... Фуу. Я не как они. Я не дикая. Я не... грязный эльф. Не такая... Кики судорожно обхватив себя руками, вжималась в спину еле живого Дрибли с разбитой головой. Мандрагора в руках Луны продолжала мелко трястись, но уже беззвучно, делая это в непроницаемом звукозащитном коконе магии. — Тут росла одна, только маленькая, дичок... — произнесла Луна совершенно серьёзно . — теперь Мы тоже немного Гарри Поттер. Нас спасла неведомая магическая хрень в самый последний момент. А профессор Стебль постоянно меня ругала, что я не правильно их вытаскиваю она как-то это определяла на слух, и кстати эта намного громче одомашненных… Все молча смотрели то на Луну, то на бесшумно орущую мандрагору. Тишина, наступившая после бегства диких эльфов, была оглушительной. А в воздухе стоял запах пороха и сладковатой магии — следы заклинаний Драко смешивались с едва уловимым ароматом, исходящим от царапин, оставленных когтями диких двуногих тварей. Синяки на теле Тонкс уже начинали светиться едва заметным перламутровым светом — признак чужеродной, дикой магии, с которой столкнулась её метаморфическая природа. Первой нарушила молчание Тонкс, с недоумением разглядывая странный узор на своем предплечье, где оружие дикаря оставило витиеватый, словно татуировка, синяк. — Кики, — обратилась она к эльфийке, которая, придя в себя, уже суетилась, перевязывая ушибу на голове Дрибли тряпицей, смоченной в какой-то ароматной жидкости. — Значит, ты говоришь, эти… твари — эльфы? Кики вздрогнула и опустила глаза, её большие уши печально обвисли. — Да, госпожа Тонкс, — прошептала она, и в её голосе звучала скрытая боль. — Мне очень стыдно, но это правда. Эльфы. Только они… не домашние. Тонкс подняла бровь, её ярость сменилась на мгновение чистым, неподдельным изумлением. — Такие бывают? — в её голосе прозвучало почти детское любопытство. — Волшебники древности много что одомашнили, — раздался задумчивый голос Луны. Она сидела на замшелом камне и рассматривала свой фиолетовый трофей, который беззвучно поскуливал у неё на коленях. — Эльфов, мандрагоры, гиппогрифов… А здесь, видимо, осталась зона эндемиков. Дикая популяция, не тронутая селекцией. Драко, протирая платком свою палочку, скептически хмыкнул. Его безупречный халат был порван в нескольких местах, что, судя по его выражению лица, огорчало его куда больше, чем пара царапин. — Ладно, с таксономией разберёмся позже. Что им вообще понадобилось? Почему они напали целой стаей? Это ведь не случайность. Кики заёрзала, её пальцы забегали по узелкам на повязке Дрибли. — Они дикие, сэр, — заговорила она, избегая прямого взгляда. — Они не будут ждать, пока им подарят одежду или блестящую безделушку. Они берут всё, что им приглянется. И в особенности… — она замолчала, губы её задрожали. — …они обожают аксессуары. Носки, галстуки, хм… трусы… носовые платки, бантики, ленточки… Всё, что мягкое, шёлковое или пахнет… ну, вами, вашей… магией. Последние слова прозвучали как приговор. Лицо Тонкс вытянулось. Она медленно обернулась к своей полуразрушенной палатке, и в её глазах вспыхнула новая, холодная ярость. Она рванула к ней и через секунду раздался её приглушённый, яростный крик: — Да они всё обчистили! Все мои носки! И… всё бельё! Даже то, что с дырой на левой… Она резко обернулась к дуплу, где Луна хранила свои вещи. — Лавгуд, проверь своё! У тебя тоже, наверняка, украли ленты, носки и… трусики. Луна небрежно махнула рукой, не отрывая взгляда от мандрагоры. — Только носки и ленточки, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Остальное им, видимо, не приглянулось. Тонкс замерла на секунду, переваривая этот намёк, но её ярость была сильнее удивления. Она выпрямилась, и в её позе читалась непоколебимая решимость. — Значит, так, — её голос зазвучал сталью. — Кажется, я придумала, где найти для Беллатрисы тот самый ингредиент. Более того, я принесу ей их целый мешок. И скажу, что это были органы именно пикси. Свежевыпотрошенные. Драко, наблюдавший за этой сценой, не смог сдержать лёгкой, почти невольной улыбки. Его взгляд скользнул по её фигуре, задержавшись на краешке всё тех же красных трусиков, единственных, что остались не тронутыми мародёрами. —Что ж, — произнёс он с притворной серьёзностью, в его глазах играли смешанные эмоции — ирония, усталость и доля уважения. — По крайней мере, теперь у тебя осталась одна-единственная, но зато самая главная… «Мета-киска». На самый чёрный день, — произнёс Драко. — И нам следует поспешить, пока она не стала представлять действительно биологическую угрозу, — парировала Тонкс, уже собирая волосы в практичный хвост. — Ну, если всё пойдёт к этому, я возьму трусы из твоей коллекции, со змейками. Они унисекс. По крайней мере я нарекаю их унисексовыми! Драко снисходительно махнул рукой. — Да пожалуйста. Они для меня ценности не представляют. Он лениво облокотился на уцелевший столбик палатки, разглядывая опустошённый лагерь. — Глупые дикие эльфы. Недальновидны. Они могли бы продать твоё бельë в косом переулке и на вырученные деньги построить себе свой Эстолад. С вересковым элем и Хранительницами Древ. Гойл, перематывавший окровавленную руку, неожиданно ляпнул не к месту, глядя в пространство: — А если бы среди обчищенных была ещё и Грейнджер, то они бы заложили фундамент для нового Гондолина. С беломраморными банями и фонтанами. Воцарилась секундная пауза. Затем Луна фыркнула, потом захихикала, а потом и вовсе залилась своим серебристым, абсолютно бесконтрольным хохотом. Тонкс покраснела до корней волос, но в уголках её губ дрогнула улыбка. Даже Драко не смог сдержать короткой ухмылки. Абсурдность ситуации, усталость и эта нелепая, мужская логика вдруг стёрли остатки напряжённости. Они были потрёпаны, обворованы до трусов, но теперь они чувствовали себя командой. Тонкс выдохнула, собираясь сказать что-нибудь более серьзное. Она посмотрела на мрачные очертания Запретных Скал, затем бросила взгляд на Драко. Ноящая царапина напомнила про того дикого эльфа, бросившегося на неё. Она машинально развернулась в ту же самую позицию, в которой стояла тогда — будто скалы были теперь тем самым противником. — Что ж, — сказала она, ткнув подбородком в сторону цели. — Собираем оставшиеся вещи. И... — она на секунду замялась, проверяя мысленную проекцию, — курс прямо на пять часов. К Запретным Скалам. Она произнесла это с подчёркнутой чёткостью новичка, усвоившего первый, но не до конца понятый урок. Драко замер на мгновение, его бровь поползла вверх. Он посмотрел на скалы, потом на её стойку, и медленная, понимающая ухмылка тронула уголок его рта. — Ага, совершенно верно, — кивнул он, и в его тоне звучало одобрение, смешанное с привычной иронией. — Прямо на пять часов. И на два чемодана. Их охота, судя по всему, продолжалась. Вопрос Мари и Ответ Люциуса Мари наблюдала, как перо Люциуса с почти хирургической точностью выписывает на пергаменте изощрённые, убийственные поправки. Она была заворожена этим зрелищем — возрождением его истинной природы. Но практичный ум чиновника брал верх над восхищением. Мари сделала глоток своего кофе, давая Люциусу время оценить негласную поддержку, и набралась смелости. — Это… гениально, господин Малфой, — тихо произнесла она, боясь нарушить концентрацию. — Но… кто сможет это внести? Кто из нынешнего Визенгамота обладает достаточным весом, чтобы предложить такое, и при этом… не вызовет сразу подозрений? Люциус не поднимал глаз от работы. Его голос, всё ещё хриплый, звучал устало, но с той самой аристократической уверенностью, что прорезалась сквозь его совсем недавнюю апатию. — Нам нужен кто-то тщеславный. Кто-то, кто считает себя великим собирателем талантов и ценителем прекрасного. Кто-то, кто увидит в этом не политический вызов, а возможность блеснуть эрудицией и вернуть себе былое влияние. Кто-то… с отменным вкусом к выдержанному вину и лести. Он на секунду оторвался, и его взгляд встретился с взглядом Мари. В его глазах мелькнул старый, знакомый холодный огонёк. В тот же мимолётный миг её губы сами сложились в едва слышное имя, которое он тут же произнёс вслух: —Гораций Слизнорт. Они сказали это почти синхронно. В углу сознания Мари прозвучал одобрительный, ядовитый смешок Беллатрисы. Люциус отложил перо и взял бокал вина, позволив себе лёгкую, циничную ухмылку. — Он идеален. Я знал его… до. И он обожает быть в центре внимания, особенно если это внимание исходит от «благородных» семей. — И как же мы заставим его плясать под нашу дудку? — спросила Мари, её ум уже заработал, перебирая возможности. — Устроим бал? — Бал? Нет. Слишком весело для нынешних времён, — Люциус отхлебнул вина, и его взгляд скользнул по портретам суровых предков Блэков на стенах. — Мы устроим Вечер памяти. Прямо здесь. Вечер памяти Дома Блэков. Всех безвременно ушедших. — Он выдержал паузу, наслаждаясь мрачной элегантностью этой идеи. — Мы составим список гостей так, чтобы это не выглядело подозрительно. Пригласим всех, кто может заинтересовать Горация. Хоть бы и твоих амнистированных «специалистов»… и твоего племянника, который так удачно… тусит… с последней Блэк во плоти, Нимфадорой Тонкс. Она и станет номинальной хозяйкой вечера. Ты же, Мари, здесь как смотритель этого дома. Я же, к сожалению, — он сделал театральную паузу, — появиться не смогу в силу моих некоторых… разногласий… с действующими пенитенциарными нормами. «Значит, решено, — прозвучал в голове Мари довольный голос Беллатрисы. — Вечер памяти всех безвременно погибших из рода Блэк. Чёрт возьми, красиво звучит. Я словно готовлю панихиду по самой себе… Очаровательно.» — Можно даже… — Люциус задумался, его пальцы постукивали по бокалу. — …пригласить Поттера с семьёй... он вряд ли согласится, но если его имя будет в списке приглашённых, Гораций явно уцепится за эту возможность как ревностный страж своей "коллекции золотых идиотов". Сам факт, что Гарри Поттер мог прийти, уже станет для Слизнорта мощнейшей приманкой. Мари кивнула, мысленно составляя список. План обретал изящные, почти зловещие очертания. Люциус отложил бокал и выпрямился. В его осанке появилась та самая стальная выправка, что была ему свойственна до падения. *** Крутой каменистый склон Запретных Скал. Тонкс и Драко карабкаются вверх, цепляясь за выступы. Гойл идёт следом, дыша ровно. Луна где-то впереди ищет «тропу лунных козликов». Внезапно из рюкзака Драко раздался голос. Тихий, хриплый, непривычный, но до боли знакомый. Голос, которого он не слышал годами. Голос его отца. «Драко…» Драко вздрогнул так сильно, что его рука соскользнула с камня. Он почувствовал, как тело на мгновение повисает в воздухе. — Держись! — крикнула Тонкс. Её рука метаморфомага молниеносно вытянулась, превратившись в длинное, упругое щупальце, которое обвило его запястье и с силой притянуло его обратно к скале. Он грузно ударился о камень, приходя в себя. — Ты в порядке? — её голос дрожал от адреналина. — Что-то увидел? — Услышал… — Драко с трудом выдохнул, всё ещё цепляясь за скалу. — Это был… он. Это был его голос. Из рюкзака снова раздался голос, но теперь к нему присоединился знакомый язвительный тембр Беллатрисы звучавший так, будто она развалилась в кресле с бокалом вина: «Радуйтесь, племяннички! Есть шанс пожрать и выпить на халяву на нашем скромном поминальном вечере в следующую пятницу. Не пропустите». — Ещё один такой внезапный вызов, — прошипел Драко, прижимаясь к скале, — и я даже знаю, кого вы там будете поминать первым. И это буду я, разбившийся о скалы с этим усовершенствованным дневником в руках. Тонкс, цепляясь за выступ, крикнула в сторону дневника с искренним испугом: — Беллатриса, у вас кто-то умер?! О дорогая, - картинно ломая голос, подражая светским дамам ответила Беллатриса – Все! Все умерли, все из рода Блек ты последняя во плоти. Мне нужна твоя подпись на заявлении в Комитет по историческому наследию. Пустячок». — Что?! — взвизгнула Тонкс. — Я должна сейчас подписывать бумаги? Вися на скале?! — Держи, — Драко одной рукой сунул ей дневник, а другой достал из внутреннего кармана самопишущее перо. — Распишись здесь. Внизу страницы. Для истории. «Нимфадора Тонкс, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, а также на высоте сто метров, согласна помянуть всех героев и мерзавцев из рода Блек». — Ага я вижу — ответила Тонкс — просьба использования объекта для ритуальных целей и уже кстати с резолюцией министра что одобрено, видимо образца моей подписи у Мари не было а так бы вечер памяти моих родственников провели бы и вовсе без меня. —Да ладно, — ухмыльнулся Драко, наблюдая за её мучениями. — Зато я наконец-то увижу тебя в приличном вечернем платье, а не в этих вечно порванных штанах для лазания по помойкам. Кстати, давай Луну позовём. Она идеально впишется в общество, где ценят чистую кровь, а чистые мозги вовсе не обязательны. «Блестящая идея! — оживился голос из дневника. — Добавьте в список. И вообще чем больше народу тем лучше для, наших целей. Готовьтесь сиять, мои дорогие. Не разбейтесь, вам ещё на балу танцевать». Перед тем как связь оборвалась, они успели услышать его тихий, язвительный шёпот, обращённый, видимо, к Беллатрисе: «И ради всего святого, Белла, проследи, чтобы на этом балу не подавали это плебейское пойло, которое они сейчас называют вином. Если уж хоронить прошлое, то с достоинством, а не с дешёвым пьянством». Связь оборвалась. Воздух на склоне был разреженным, холодным и пах грозой. Каждый выдох превращался в облачко пара. Скала, по которой они карабкались, была скользкой от намерзшего за ночь инея. Три фигуры, прижавшиеся к каменной стене, двигались медленно. Впереди, выбиваясь из сил, карабкался Грегори Гойл. За ним, цепляясь за малейшие выступы, следовала Тонкс. Замыкал шествие Драко Малфой. Его пальцы в тонких кожаных перчатках уже онемели от холода, а в висках стучала кровь — смесь высотной болезни и ярости. Ярости на отца. Тот жалкий, сломленный вид в Азкабане. Пустые, невидящие глаза. Ржавый шёпот о «размалывании души». Потом — апатичное молчание в кресле в особняке Блэков, будто Драко привёл из тюрьмы не отца, а его пустую оболочку. И этот внезапный, хриплый голос из дневника, едва не стоивший ему жизни секунду назад… Голос, в котором внезапно появилась ясность и воля. Но не для того, чтобы спросить, жив ли сын. Нет. Для дел, для политики. Эта мысль жгла его изнутри ядовитей любого кислотного дождя. — Знаешь, — его голос, хриплый от напряжения, прозвучал неестественно громко в горной тишине. — Он пришёл в себя. Очнулся от своей спячки красавца. Тонкс, не оборачиваясь, напряглась, чувствуя нарастающую волну гнева за спиной. — Кто? Гойл? Он и не спал. — Отец, — прошипел Драко, делая рывок и поравнявшись с ней. Его лицо было искажено гримасой, в которой смешались боль и презрение. — Сидел в своём кресле, как зомби, смотрел в стену. А потом бац! — Драко резко щёлкнул пальцами, едва не сорвавшись. — И уже достаточно здоров, чтобы через чёртов дневник отдавать приказы! Интересно, он хоть вспомнил, как я выгляжу? Или я для него теперь просто «эй, мальчик, мне нужна массовка для вечера памяти»? Его голос сорвался на высокую, истерическую нотку. Вся накопившаяся за эти годы обида — на отца, который бросил его одного в мире, где имя «Малфой» стало ругательством, на его слабость, на его внезапное «воскрешение» не для него — рвалась наружу. — Может, ему просто нужно время, Драко, — осторожно сказала Тонкс, стараясь сохранять равновесие. — Азкабан… —Время?! — он фыркнул так яростно, что с его губ слетели брызги слюны. — У него было время! Годы! А теперь… теперь он просто забрал себе обратно всё своё величие, не потрудившись даже бросить взгляд на того, кто его оттуда вытащил! Он снова Великий Люциус Малфой, а я… я снова мальчик на побегушках! Инструмент в борьбе за власть! Он так сильно рванулся вперёд от злости, что его нога соскользнула с узкого уступа. Камни посыпались вниз, оглушительно грохоча о скалы. Драко резко качнулся, потеряв равновесие. Сердце на мгновение замерло. Сильная рука вцеплялась мёртвой хваткой в его запястье. Это был Гойл. Молча, с тихим мычащим усилием, огромный детина втянул его обратно, прижав к скале. Драко, тяжело дыша, прислонился лбом к холодному камню. — Спасибо, Грегори, — прошептал он, и в его голосе впервые за весь день не было сарказма. — Не за что, — хрипло отозвался Гойл. — Падаешь — шум. Птицы улетят. Собравшись с силами, они сделали последний рывок и наконец выбрались на относительно ровную площадку на вершине скалы. Плато было окутано холодным, колким туманом, скрывавшим всё дальше пары метров. Воздух гудел от статического электричества, заставляя волосы шевелиться. Луна Лавгуд стояла по центру, раскинув руки, и её белые волосы и медные цепочки на одежде позванивали на пронизывающем ветру. — Они уже близко, — произнесла она без тени страха. — Они чувствуют наше беспокойство. Оно для них как барабанная дробь. — Прекрасно, — проворчал Драко, отряхивая колени. Его ярость искала выхода. — Скажи им, что его превосходительство Люциус Малфой передаёт, что… Он не договорил. Воздух затрепетал и загудел. Свинцовый туман над их головами вспыхнул изнутри ослепительной синевой и с оглушительным треском разорвался. Они увидели их. Четыре силуэта в разрывах тумана. Один — огромный, величественный, с размахом крыльев, затмевающим солнце. Три других — меньше, вертлявее, с перьями, ещё не до конца сформировавшимися в грозовые тучи. Мать-громвержец и три её подросших птенца, осваивающих охоту. Охотники в мгновение ока стали жертвами. Но... большая часть молний била не в них. Она била в Луну. Её медные цепочки, браслеты и заколки, призванные «заземлять энергию», сработали как идеальный громоотвод. Ослепительные разряды один за другим ковали её фигуру в сияющий силуэт. Она стояла, раскинув руки, с восторженным криком, который тонул в грохоте: «Какая чистота! Какая сила!» Птицы, пикируя, издавали недоуменные щелкающие звуки. Их жертва должна была уже лежать бездыханной, обугленной. Но она стояла, сияла и кричала от восторга. Это сбивало их с ритма. — Луна, не знаю как ты это делаешь, но продолжай это делать! — завопила Тонкс, её голос потонул в рёве. Гойл, недолго думая, снял с плеча неуклюжее, но надёжное ружьё с прицелом ночного видения — наследие его отца, старого охотника на магических тварей. Он прицелился в одного из юных громвержцев, слишком увлёкшегося игрой с «сияющей двуногой антенной», и спустил курок. Грохот выстрела, непривычный и дикий в этом мире магии, на мгновение оглушил всё. Свинцовый заряд, пропитанный серебром и заговорённый на удачу, чиркнул по кончику крыла подростка, и тот с взрывным, обиженным клекотом отлетел в сторону, роняя сноп искр. Драко, воспользовавшись моментом, взметнул палочку. — Конфринго!  — проорал он, и сгусток огня, больше похожий на огненный шар, рванул в сторону матери-птицы. Та лишь отклонилась, и шар прожёг дыру в тумане. Молния в ответ ударила в камень у самых ног Драко, отбросив его ударной волной. Он покатился по земле, чуть не слетев с обрыва. Тонкс работала иначе. Она не пыталась пробить их броню из перьев-туч. Вместо этого она выкрикивала заклинания на создание преград, пытаясь опутать меньших птиц сетями из сгущённого воздуха. Но те проходили сквозь них, как нож через масло, лишь на мгновение замедляясь. А Луна… Луна ловила молнии. Буквально. Она пыталась поймать один из разрядов в небольшую стеклянную банку с припаянными медными проводами, которую достала из недр своей сумки. — Почти! — восторженно кричала она, а её волосы дымились. — Энергетический узор просто восхитительный! Бой был хаотичным, абсурдным и смертельно опасным. Они не могли победить — они могли только отбиваться и надеяться на чудо. Или на то, что птицам надоест эта странная, электризуемая, но не сдающаяся добыча, и они улетят искать что-то более послушное. Драко поднялся на одно колено, чувствуя, как по лицу течёт кровь из рассечённой брови. Он увидел, как один из птенцов, раздражённый ружейным выстрелом Гойла, пикирует на него, раскрыв клюв, из которого уже рвалась новая, хоть и небольшая, молния. Мысли об отце, о его предательстве, о всей этой нелепой ситуации с перьями выкристаллизовались в одну чистую, яростную точку. Он вскинул палочку, целясь в раскрытый клюв. — Конфринго Максима! — проревел он, и сгусток пламени, величиной с тыкву, рванул навстречу молнии. Огненный шар столкнулся с разрядом прямо перед мордой юного громвержца. Воздух с гулким БА-БАХОМ рванул во все стороны, ослепительная вспышка на мгновение озарила всё плато. Птенец издал оглушительно-визгливый, совсем не громоподобный звук и камнем рухнул на камни, дымясь и пахнув озоном и жареным мясом. Второй птенец, привлечённый вспышкой и падением собрата, на секунду замер в нерешительности. Этой секунды хватило Гойлу. Он уже перезарядил ружьё. Прицелился. Выстрелил. — Попал! — мычаще прокричал он, когда второй громверженец, пронзённый заговорённой пулей, забился в последних судорогах, хлеща во все стороны ослабевшими, но всё ещё опасными разрядами. Тонкс моментально среагировала, создав над ним купол из уплотнённого воздуха, чтобы обезопасить себя и других. Огромная мать-громвержец издала звук, который уже не был ни клекотом, ни раскатом грома. Это был полный ужаса и ярости рев, от которого задрожала скала. Она метнулась было к своим павшим птенцам, но увидела, как третий, испуганный, жмётся к ней. Материнский инстинкт перевесил ярость. Она гигантским взмахом крыла накрыла оставшегося детёныша и с пронзительным визгом, который больно резанул по ушам, рванула вверх, растворяясь в свинцовых тучах. Гроза стала стихать так же внезапно, как и началась. На плато воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь шипением дымящихся тел и тяжёлым дыханием охотников. Драко медленно поднялся, протирая кровь с лица. Он подошёл к ближайшей тушке, тыкнул её носком ботинка. — Ну вот, — его голос сорвался на хриплый, истерический смешок. — А в документальных фильмах про дикую природу это выглядело бы так трогательно. «Суровая природа Запретных скал. Мать-громвержец учит своих птенцов искусству охоты…» А в нашей версии, — он повернулся к Тонкс, — «…а в нашей версии птенцы идут на шашлык». Гойл, тяжело дыша, уже возился у второй туши, доставая нож. — Перья хорошие. Много. И мясо, наверное, диетическое. Луна, наконец оторвавшись от своих экспериментов, подошла к одному из тел с видом расстроенного натуралиста. —Какая досада. Их энергетические узоры только формировались. Теперь мы никогда не узнаем, как выглядел бы узор зрелой особи. — Да, страшная потеря для науки, — отмахнулся Драко, но беззлобно. Он посмотрел на Тонкс. — Две тушки. Это самооборона, так? Они первые начали. Тонкс, всё ещё бледная, кивнула, опуская палочку. — Безусловно. Свидетельствую. На нас напала стая диких… э-э… грозовых птиц. Мы защищали свою жизнь. — В её глазах мелькнула тень усталой иронии. — Протокол составим позже. Они стояли среди дыма и тумана, пахнущего грозой. Они пришли за пером, а получили две туши, новую травму и очередной урок о жестокой иронии жизни, которая в зависимости от ракурса выглядит то вдохновляющей документалкой, то кровавой охотой на выживание. Тишину на плато нарушало лишь шипение остывающих туш и тяжёлое дыхание охотников. Воздух пах озоновой свежестью после грозы и чем-то медным — кровью. Гойл первым нарушил молчание. Он перевернул тушку, которую подстрелил из ружья, и скривился. Пуля вошла аккуратно под крыло, но вышла, изрядно покромсав грудку и практически снеся половину клюва. —Эх, — с искренним сожалением проворчал он, тыча пальцем в кровавое месиво. — Будь чуть больше времени на прицел… попал бы в глаз. И клюв целый был бы, и мясо не испортил. Ценный клюв, наверное. Тонкс, всё ещё оправляясь от адреналина, обвела взглядом дымящееся поле «боя», двух мёртвых птиц и своих обгоревших, испачканных сажей и кровью спутников. Её рот искривила саркастичная ухмылка. — Ну что, команда, — начала она, разводя руками. — Продадим трофеи, выручим кучу галеонов и построим свой Эстолад. С огне виски и порождениями вейл?. Драко, вытирая запылённое лицо, фыркнул. Но потом его взгляд задумчиво скользнул по перьям на меньшем из птенцов. Они были не такими монументальными, как у взрослой особи, но невероятно красивыми — отливавшие серебром и сталью, с едва заметным узором, похожим на следы молний на стекле. — Интересная мысль, — произнёс он неожиданно серьёзно, отвечая на её шутку как на прямое предложение. — Но не про город. Про перья. Мы планировали добыть перо взрослой особи. А получили двух подростков. Вопрос: Олливандер будет в восторге или в унынии? Он присел на корточки рядом с тушкой, аккуратно потянул за длинное маховое перо. Оно отделилось с тихим шелестом. — С одной стороны, малый размер. Меньше магической мощи, грубая работа не для такой деликатности. — Он покрутил перо в пальцах, и оно искрило блёстками статики. — С другой… посмотри на этот узор. Тончайшая работа. Для сложных, ювелирных заклинаний в новой палочке… кто знает. Возможно, мы добыли именно то, что нужно. Не грубую силу, а точность. Луна, наконец оторвавшись от созерцания энергетических следов в воздухе, подошла и серьёзно изучила оба трупа. — Их аура ещё не остыла, — сообщила она, как о погоде. — Искажения минимальны. Страх и боль уже ушли, осталась чистая энергия превращения. Это хороший материал. Плюс. — Ну, раз плюс, — поднялся Драко, сунув перо за отворот плаща. — Значит, надо быстренько разделать трофеи, пока за нами не прилетели те, кому идея «Эстолада со сливочным пивом» покажется недостаточно убедительным оправданием для убийства краснокнижных существ. Гойл, у тебя нож есть. Сними клюв аккуратнее, если сможешь. Перья собрать все, до единого. Мясо… мясо, наверное, выбросим. Если только ты не хочешь рискнуть и не приготовить стейк из громвержца, Грегори. Гойл задумался на секунду, смотря на тушку. —Может, и рискну, — пробурчал он, уже доставая свой огромный нож. — Говорят, хрустит как взрывная карамель. Глава 11 Мы продаём переживания Теперь мы не на залитом кровью и молниями плато, а в удушливо-тесной кладовке на задворках «Волшебных Вредителей». Здесь не пахнет не озоном, здесь пахнет  пылью, дешёвым парфюмом и сладковатым химическим запахом, который въелся в стены за годы экспериментов. Джордж Уизли, с потёртым, но дорогим портфелем из драконьей кожи (наследие более успешных дней), нервно поправлял галстук. Напротив него, облокотившись на ящики с контрабандными «Заушными Зажигателями», стоял тип с лицом, видавшим виды, и в потрёпанной мантии с капюшоном. — Слушай, Уизли, — сипло говорил тип, — у людей вопросы. Говорят, твой «Слизнетрёт» последней партии не просто слизерит, он прям выжигает всё нутро. У Трёла с третьего этажа после одного драже печень вывернуло наизнанку. Буквально. Он теперь ходит, держит её в банке. Джордж не моргнув глазом. Он принял выражение лица серьёзного бизнесмена, обсуждающего венчурные инвестиции. — Барри, Барри, — покачал головой Джордж. — Мы не продаём детские игрушки. Мы продаём опыт. Глубокое, очищающее, экзистенциальное переживание. Что Трёл? Он теперь знает свою печень в лицо? Знает. Цена вопроса — тридцать пять галеонов и временный дискомфорт. Это не баг, это фича. Называется «Экспресс-диета и перезагрузка организма». Барри скептически хмыкнул, но рука его уже потянулась к кошельку. — Ладно, уговорил. Дай ещё пачку «Ушастого огурчения», а то у меня вечеринка в субботу, хочу чтоб у всех уши хотя бы на час завзаялись в бантик. Дверь в подвал скрипнула, и внутрь протиснулся Ли Джордан в ярком, кричаще-розовом пиджаке, пахнущий дешёвым огненным виски и тайной. — Йо, семья! — он бросил на стол увесистый мешочек с золотом. — Только что с «Тёмных аллей». Ребята с пристани забрали всю партию «Нюхательного порошка для нюхлей» — тот, что заставляет их чихать радугой. Говорят, идеально для отвлечения охраны. Хотят ещё. И спрашивают про то… знаешь, — он понизил голос до конспиративного шёпота, — «То-чего-нельзя-называть-потому-что-Амбридж-подслушивает». — Скажи им, что «Непроизносимые конфеты» ещё в стадии тестов, — мрачно ответил Джордж, не отрываясь от подсчёта выручки. — В прошлый раз у клиента не только будущее взорвалось, но и половина квартиры. Цена будет соответствующей. Внезапно дверь снова распахнулась, и на пороге возникла худая, нервная фигура в мантии Слизерина, с лихорадочным блеском в глазах. Это был Серьёжа. — Джордж, братан, — его голос дрожал. — Выручай… мне срочно надо… ну, знаешь… «Слёзы феникса»… последняя партия была такой чистой… а у меня как раз свидание… Джордж вздохнул с видом опытного дилера, видавшего всякое. — Серьёжа, «Слёзы» кончились. Остался только «Сопливый единорог», но он тебе не понравится. От него не крышу сносит, а, наоборот, нападает минутная просветлённость и желание записаться на курсы макраме. — Да пофиг! — затрясся Серьёжа. — Мне хоть что-то! «Сахарную взрывную пудру»! «Икоту доппеля»! Хоть старый добрый «Чихарь»! В долг, а? Я тебе потом… я свою мантию в залог оставлю! — он стал лихорадочно шарить по карманам. — Вот, смотри, у меня ещё три волоска из гривы гиппогрифа осталось! Это же чистая магия! Рон, стоявший на шухере, покачал головой. — Опять его колбасит. В прошлый раз после твоего «Чихаря» он чихнул так, что у него слетела челюсть. Мы её полдня искали. — Ладно, ладно, — Джордж с видом великомученика достал из-под прилавка маленький пакетик с розовой пылью. — Держи. «Лёгкий ветерок». Один пшик — и от тебя пахнет свежестью Альп. Два пшика — и ты сам веришь, что ты — альпийский пастух. Больше двух — не рекомендую, а то в прошлый раз один пастух так уверовал, что попытался подоить дементора. Бери. В долг. Но если не вернёшь до полнолуния, твою мантию продадим на тряпки. Серьёжа с благодарностью, граничащей с экстазом, схватил пакетик и выскочил из подвала, как угорелый. Дверь захлопнулась, и в тесном помещении воцарилась на мгновение гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим шипением чего-то незаконно заваривающегося в медном котле. Весёлая суета подпольного бизнеса вдруг улетучилась, обнажив голую, неудобную правду. Джордж медленно опустился на ящик с «Зажигателями для усов» и провёл рукой по лицу. Его плечи, обычно поданные назад с бравадой, ссутулились. — «Слёзы феникса», — тихо, с горькой иронией повторил он. — Помнишь, Рон? Мы их в пятом классе придумали, чтобы Филч чихал разноцветными пузырями и отвлекался, пока мы картины вешали задом наперёд. Рон, прислонившись к стеллажу, уныло ковырял пальцем дырку на этикетке ящика. — Ага, — пробурчал он. — А теперь какой-то Серьёжа готов свою душу за них продать, лишь бы на пару часов снова почувствовать себя тем самым пятикурсником, у которого самая большая проблема — как пронести в общежитие дракона-пустышку. Ли Джордан, обычно неумолимо жизнерадостный, мрачно помешивал что-то в кружке. — Мы хотели делать людям весело, — констатировал он. — А стали… дилерами. Продаём побег из реальности. Той самой реальности, за которую мы, если кто забыл, вроде как воевали. Они помолчали, трое взрослых мужчин, запертых в пыльной кладовке, окружённые коробками с взрывными конфетами и иллюзиями счастья. Воздух был густым от осознания, что их оружие против скуки и министерского идиотизма превратилось в самое банальное и печальное зелье зависимости. — Ладно, — Джордж с силой выдохнул и поднялся, снова надевая маску делового поставщика «альтернативных развлечений». — Хватит ныть. Если мы не будем им продавать эту ностальгию, они найдут кого-то, кто будет продавать им что-то похуже. Так что… Рон, тащи-ка тот ящик с «Тоской по Хогвартсу». Фабрика ждёт. Наше дело — поставлять качественный побег. А уж как его употреблять — это проблемы клиента. В его голосе уже не было прежней бравады. Была лишь усталая решимость делать то, что приходится, в мире, который они когда-то мечтали изменить, а теперь лишь поставляли для него сувениры из прошлого. Глава 12 Домашний передел Бульвар Трисмегиста (Boulevard Trismegistus), дом 12/7, квартира 3А. Полуночный мрак, нарушаемый лишь тусклым светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь щель в шторах. Два почти одновременных ЩЕЛЧКА телепортации разрезали тишину в прихожей. Материализовались Рон и Гермиона. Они замерли на мгновение, ослепленные внезапной тишиной и темнотой после шума их дня. Рон, сопровождаемый запахом дыма, карамели и пота, сгрёб с волос липкую вату и с отвращением швырнул её в угол. Его одежда была в рыжих разводах от какого-то взорвавшегося экспериментального сиропа, а в волосах застряли остатки сладкой ваты, которая на поверку оказалась «Облаком обострённого обоняния» — теперь он слышал каждого пылевого клеща в ковре. Его день состоял из отбивания претензий по «Слизнетрёту» выворачивающему кишки, визита вечно трясущегося Серьёжи, вымаливавшего «хоть каплю былой радости», и впустую потраченных часов на попытку объяснить покупателю разницу между «взрывным» и «нестабильно-самоуничтожающимся». Гермиона, напротив, была безупречно холодна и собрана в своем строгом мундире аврора, но от неё веяло ледяной яростью. Её день был битвой с идиотизмом иного толка: заседание Ордена, где Кингсли безуспешно пытался примирить враждующие фракции, бумажная война с Министерством, которое её закон о поддержке малого бизнеса вежливо, но бесповоротно хоронило в недрах комитета по цветовой дифференциации чернил, и осознание, что её титанические усилия — это капля в море системного безумия. Они молча разделались с верхней одеждой, движения медленные, автоматические. — Дети? — сипло спросил он, уже зная ответ. — У Молли. До выходных, — без эмоций ответила Гермиона, проводя рукой по лицу. — Она сказала, что мы выглядим… изможденно. Они прошли в гостиную, не включая свет, и плюхнулись на диван с двух разных концов, как два корабля, разминувшиеся в ночи. Тишина повисла тяжёлым, неудобным грузом. Обычно они бы делились яростью дня, жаловались, поддерживали. Но сегодня что-то сломалось. Ресурса на взаимную поддержку не осталось. Осталась только голая, нервная проволока под напряжением. Гермиона первой нарушила молчание. Её голос в темноте прозвучал тихо, но с опасной, стальной ноткой. — Мне сегодня на совещании Огден трижды перебил. Чтобы вставить шутку про то, что мои предложения «такие же затянутые, как и мои юбки». Рон мычаще заворчал, не яростно, а с какой-то усталой беспомощностью. — А к нам опять Серьёжа приходил. У него, кажется, от «Слёз феникса» последней партии начали отрастать перья. На локтях. Умолял дать ещё, говорил, что без этого он не может чувствовать. — Я устала, Рон, — сказала Гермиона, и в её голосе вдруг не было ни силы, ни уверенности. Только пустота. — Я устала быть Герионой Грейнджер, Победительницей, Голосом Разума. Я устала всё тащить на себе. Я устала командовать. Она повернулась к нему в полумраке. Её глаза блестели. — Я сегодня… я сегодня хочу, чтобы командовал ты. Рон замер. — Что? — выдавил он, не понимая. — Ты слышал меня, — её шёпот стал твёрже. Она встала и подошла к нему, встала между его расставленных ног, глядя сверху вниз. — Всю нашу жизнь я веду. Я решаю. Я знаю, как лучше. А ты… ты прекрасный, ты поддерживаешь, ты идёшь за мной. Моя скала. Мой сабмиссив. Она наклонилась, её губы почти коснулись его уха. — А сегодня я хочу, чтобы моя скала раздавила меня. Я не хочу думать. Я не хочу решать. Я хочу, чтобы ты приказал. Заставил. Сделал мне больно. Унизил меня. Назвал той самой занудной всезнайкой, которой я являюсь. Докажи мне, что ты сильнее. Что ты можешь быть не только моим мужем, но и моим Господином. Хотя бы на один вечер. Рон смотрел на неё с открытым ртом. Его лицо выражало паническое непонимание. Весь его опыт подсказывал ему схватить её, прижать к себе, сказать что-то утешительное. Но она просила обратного. Она требовала от него роли, которую он никогда не примерял. Рон отпрянул, будто её слова были настоящим заклинанием, от которого горит кожа. — Гермиона, я… — его голос сорвался на фальцет. Он смотрел на неё, на свою умницу, на свою жену, на ту, чьё тело он годами боготворил как величайшее чудо, дарованное ему свыше. Он вспомнил, как мог часами просто смотреть на неё, спящую, как трепетно целовал каждую родинку, как вдыхал запах её кожи — смесь пергамента, чернил и чего-то неуловимого, только её. Для него она была иконой, хрупкой и совершенной. А теперь она просила его осквернить свой же алтарь. — Я не могу… Ты же… ты не понимаешь. — Понимаю! — её шёпот стал резким, как удар бича. Она встала перед ним, её глаза горели в полумраке. — Ты всегда смотрел на меня как на что-то недосягаемое. Сначала — как на самую умную в классе, потом — как на героиню войны, теперь — как на идеальную мать и несгибаемого вождя! Ты построил меня в свой голове в золотую клетку и боишься выпустить на волю, испачкать! Ты любил не меня, Рон, ты любил идею обо мне! Она сделала шаг вперёд, заставляя его отступить к дивану. — А я… я устала быть иконой. Мне надоело быть Гермионой Грейнджер для всех. Я хочу на час стать просто… дурой. Дурой, которую её муж может отшлёпать за то, что она сожгла ужин или нахамила важному чиновнику. Мне нужно, чтобы ты сломал этот образ! Потому что я под ним задыхаюсь! Она схватила его руку, её пальцы были холодными и цепкими. — Помнишь Оборотное зелье? Когда мы проникали в хранилище Беллатрисы? Мне было… страшно. Но и свободно. Потому что я могла быть кем угодно, только не собой. Дай мне эту свободу сейчас. Дай мне побыть не собой. Заставь меня забыть, кто я. Пожалуйста. В её голосе впервые прозвучала не ярость, а отчаянная, почти детская мольба. И это подействовало на него сильнее каких-либо криков. Он вспомнил всё. Свою юношескую неуверенность, когда он и мечтать не смел о ней. Своё восхищение, смешанное со страхом перед её интеллектом. Свою неловкость, когда она в шестом классе наконец позволила ему поцеловать себя — сухо, по-деловому, в щёчку, как будто ставила печать на договор. Он всегда чувствовал себя мальчишкой рядом с ней, вечно догоняющим, вечно неуместным. И сейчас она предлагала ему то, о чём он никогда не смел и подумать: не догонять, а вести. Не боготворить, а владеть. Его дыхание участилось. Внутри него боролись два человека: тот самый мальчик, который боялся осквернить свою святыню, и мужчина, который отчаянно хотел наконец-то коснуться не мраморной статуи, а живой, плотной, грешной женщины, скрывающейся под ней. — Хорошо, — его голос прозвучал чужим, низким. — Но… клятва. Без обид. Никогда. Это всего лишь игра. Скажи это. Она тут же выхватила палочку — стремительно, как всегда. Кончик её упёрся ему в грудь, а себе — в сердце. —Juramentum, — выдохнула она, и тонкая золотая нить света соединила их груди, заставив обоих вздрогнуть от внезапного жжения. — Обязуюсь. Никаких обид. Только здесь и сейчас. Только чтобы… чувствовать, как говорит твой Серьёжа. Магическая нить погасла, оставив на коже лёгкое жжение как напоминание об обете. И в тишине, нарушаемой лишь их тяжёлым дыханием, Рон наконец поднял руку. Он больше не дрожал. Он смотрел на неё не как на икону, а как на женщину, которую ему предстояло заново открыть для себя — через боль, через унижение, через запретную, тёмную сторону их любви. Его ладонь обрушилась на её щёку. ХЛОП! Звук был сухим и оглушительным. Гермиона ахнула, отшатнувшись. На её щеке проступил алый след. В её глазах, полных внезапных слёз, читался шок — и лихорадочное любопытство. — Видишь… — выдохнула она, касаясь пальцами горящей кожи. — Можешь же… Рон смотрел на свою руку с ужасом и странным восхищением. Его тошнило, но внизу живота ёкнуло тёмное удовлетворение. Её покорность, её слёзы — всё, чего он никогда не видел, — сводили его с ума. — Ложись, — его голос прозвучал хрипло и непривычно твёрдо. — На диван. Сейчас же. Она, не сводя с него влажных глаз, послушно опустилась лицом вниз. Его действия стали увереннее. В нём проснулась ярость на весь мир. Он грубо задрал её юбку. Его ладонь обрушилась на её плоть жёстким, звонким ударом. Её провокации стали острее, переходя в командный, надтреснутый шёпот: — Сильнее! Да, вот так! Я же заслужила! Я всегда всё контролировала! Всегда была правильной! Заставь меня забыть! Её слова перешли во всхлипывания, смешанные с тяжёлым, прерывистым дыханием. Каждый удар его ладони по её обнажённой коже был звонким, влажным, отчётливым. Он видел, как нежная, почти фарфоровая кожа, которую он когда-то боготворил, покрывалась алыми пятнами. Он вспомнил, как трепетно касался этих мест губами, как часами мог делать ей массаж, боясь причинить малейший дискомфорт. А теперь… Теперь он кощунствовал. И это сводило его с ума. — Заткнись, — его голос сорвался на низкий, хриплый рык, в котором смешались ярость, страсть и ужас перед самим собой. — Заткнись, холодная сучка… Наконец-то заткнись. Почему ты всегда была такой… недоступной? Как будто за стеклом? Я так хотел до тебя дотянуться, а ты… ты всегда была там, в своих книгах, в своих планах… Его удары стали ритмичными, почти гипнотическими. С каждым шлепком с неё будто спадала не чешуя, а слой той самой брони — брони из знаний, ответственности, непогрешимости. — Стони! Стони, ведь тебе это нравится! Признай! Скажи, что ты моя! Полностью! Принадлежишь мне! — Твоя… — выдохнула она, вжимаясь лицом в диван. — Твоя, Рон… полностью. — Нет! — рявкнул он, хватая её за волосы и заставляя поднять голову. Его глаза пылали. — Не так! Скажи, как сказала бы тогда… в Хогвартсе. Перенесись туда. Мы снова дети. Я — чистокровный волшебник, сын Волшебников, выросший в магии. А ты… Он замялся, испугавшись собственной мысли, но поезд уже ушёл. Ненависть к системе, старые обиды, тёмное удовольствие от власти — всё вырвалось наружу. — Скажи, что ты грязнокровка. Скажи, что ты не настоящая. Что ты всю жизнь только и делала, что догоняла таких, как я. Что ты — ошибка в нашем мире. Он ждал, что она взбунтуется, оттолкнёт его, разорвёт обет. Но она лишь смотрела на него широко раскрытыми, влажными глазами, в которых читалось не оскорбление, а какое-то болезненное, щемящее понимание. — Да… — прошептала она. — Я… грязнокровка. Я не выросла в магии. Я всего лишь… выскочка. Я боялась это признать даже перед самой собой. Всю жизнь пыталась быть лучше, умнее, правильнее… чтобы меня наконец приняли. Чтобы такие, как ты… — её голос дрогнул, — такие, как ты, Рон, сын древнего рода, наконец увидели во мне равную. Она закрыла глаза, и по её щекам потекли новые слёзы. — Я хочу исследовать это. Хочу отпустить этот контроль. Я — грязнокровка. Я — твоя грязнокровка. И я хочу служить тебе. Самому сильному волшебнику, которого я знаю. Я хочу быть… твоей рабочей лошадкой. Для развлечений… и утех. Её слова, полные самоуничижения и странной, извращённой нежности, добили его. Он рухнул на колени перед диваном, его руки, только что причинявшие боль, обняли её, прижали к себе. Он целовал её горящие щёки, её плечи, её испорченную кожу, шепча проклятия и слова обожания вперемешку. — Прости… Боже, прости, Гермиона… Я… — Не останавливайся, — её шёпот был едва слышен. Она взяла его руку и прижала к своей груди, к напряжённому, чувствительному соску через тонкую ткань блузки. — Всё… Всё, что хочешь. Сегодня ты — мой господин. А я — твоя, я всего лишь ошибка магического консерватизма. Твоя прекрасная, желанная ошибка. И в этом кощунственном, болезненном, абсолютно искреннем признании был их катарсис. Они нашли друг друга не на вершине славы, а на дне своих самых тёмных и уязвимых комплексов. И это было страшнее и реальнее любой романтики. Он не целовал её в губы. Он приник к её щеке, чувствуя на своих губах солёный вкус её слёз, смешанных с его собственными. Его тело, ещё секунду назад напряжённое от ярости и власти, теперь обмякло, прижимаясь к ней в немом рыдании. Они лежали, сплетённые в странном, болезненном объятии, трясясь как в лихорадке. *** — Я не хотел... — он задыхался, слова шли с трудом. — Я не хотел тебя обидеть. Никогда. Ты для меня... ты всегда была... лучше всех. Умнее, сильнее, чище. — Я знаю, — её голос был тихим, уставшим, но абсолютно спокойным. Она гладила его взъерошенные волосы, её пальцы дрожали. — И я... я так устала быть «лучше». Быть сильной. Быть чистой. Это так одиноко, Рон. Я боялась, что если я хоть на секунду опущу щит, окажу слабость — всё развалится. Ты разочаруешься. Все разочаруются. Он поднял на неё заплаканное лицо. — Я? Разочаруюсь? Гермиона, я... я всегда был просто рядом. Я и есть это «все». И мне не нужна была богиня. Мне нужна была ты. Со всеми твоими страхами, истериками, закидонами и этой твоей чёртовой указкой, тыкающей мне в грудь. Просто ты. Она рассмеялась сквозь слёзы — коротким, счастливым, почти девичьим смехом, которого он не слышал, кажется, со времён Хогвартса. — Я так тебя доставала? — До усрачки, — он хрипло рассмеялся в ответ, вытирая лицо рукавом. — А я тебя? — До белого каления. Ты своей пассивной агрессией, вечными шуточками, когда всё серьёзно... — она вздохнула, но в её глазах светилась нежность. — Но именно ты всегда был моим якорем. Ты был... реальным. В то время как я парила где-то в облаках своих идей и принципов. Они замолчали, просто глядя друг на друга. Воздух больше не звенел от напряжения. Он был густым, тёплым, наполненным тихим пониманием. Стыд, боль, ярость — всё это ушло, оставив после себя странное, опустошённое спокойствие. Как после сильной грозы, которая выжгла всё дотла, но зато воздух стал чище, и можно наконец дышать полной грудью. Он осторожно, почти благоговейно, коснулся пальцами красных полос на её коже. — Болит? — Да, — честно призналась она. — Но... приятно. Как будто что-то внутри... вправили на место. Он наклонился и очень мягко, лишь касаясь губами, поцеловал каждую отметину. — Прости. — Не надо. Я сама попросила. Спасибо, что... что не испугался. Что пошёл на это. Он лёг рядом с ней, и она прижалась к его груди, спрятав лицо на его шее. Они лежали так в полной тишине, слушая, как бьются их сердца, постепенно успокаиваясь и выравниваясь в один ритм. Весь внешний мир с его министерскими циркулярами, розовой бумагой, албанским ширпотребом, взорвавшимися конфетами и Серьёжами с перьями на локтях — всё это действительно ушло на хуй. Оно не имело никакого значения перед лицом этой простой, животной, невероятно ценной правды: они есть друг у друга. И они только что прошли через ад, чтобы заново это осознать. — Знаешь что? — тихо прошептала она уже почти во сне. — Что? — Завтра, наверное, будет дико неловко. — Да похуй, — он обнял её крепче и закрыл глаза. — Пережили Тёмного Лорда, переживём и утреннее похмелье от собственной психики. И впервые за долгие-долгие месяцы они заснули одновременно, крепко и глубоко, без снов и кошмаров, найдя в объятиях друг друга то, что искали всё это время: не идеал, а настоящего, живого человека. Это было намного ценнее. Глава 13 Шёлковый плен и паук хикикомори Крутой горный склон был залит послеполуденным солнцем. Воздух чист и прозрачен, но пахнет озоном, гарью и медной кровью. Драко, Тонкс, Гойл, Луна — измотаны, в разорванной и испачканной одежде, на грани нервного и физического истощения. Солнце, которое они так ненавидели на раскалённом плато, здесь, на склоне, казалось благословением. Оно слепило глаза, но хоть как-то прогревало коченеющие от усталости и пережитого ужаса тела. Они шли гуськом, выбиваясь из последних сил. Драко шёл первым, его обычно безупречный плащ был порван в клочья, а лицо покрыто ссадинами и засохшими полосами крови — не всей его. Каждый шаг отзывался ноющей болью во всём теле. — Прекрасный день, чтобы не быть убитым птицами-переростками, — прошипел он, с ненавистью оглядывая безмятежные горные пейзажи. — Надеюсь, мамаша-громвержец решила, что мы того не стоим, и укатила оплакивать своих недоразумений. Давайте валить отсюда, пока наше везение не кончилось. За ним, спотыкаясь о камни, брел Гойл. Он нёс на своих могущих плечах самый ценный трофей — тяжёлую, уже начинающую смердеть тушку птенца громвержца. Его простое лицо было красно от натуги, а в глазах читалась тупая, животная усталость. Он молчал, экономя силы. Тонкс замыкала шествие. Её метаморфомагия, всегда бывшая её козырем, теперь работала против неё. От переутомления и стресса волосы лихорадочно меняли цвет — от грязно-розового до пепельного и обратно, а черты лица немного «плыли», не в силах удержать одну форму. Она всеми силами старалась сохранять бдительность, но её взгляд был остекленевшим. Луна, как ни странно, казалась наименее затронутой произошедшим. Она шла, немного раскачиваясь, и с интересом разглядывала небо, как будто только что они не участвовали в смертельной схватке, а вернулись с увлекательной экскурсии. —Их аура такая… колючая, — задумчиво произнесла она, обращаясь в никуда. — Особенно в момент падения. Она не гаснет, а разлетается осколками. Очень красиво. — Просто прекрасно, — буркнул Драко, не оборачиваясь. — Добавь это в свою коллекцию прекрасного: окровавленные перья, взрывы и трупный запах. Назовёшь «Ода хаосу в ля-миноре». Они свернули с едва заметной тропы, по которой поднимались, выбрав более пологий, но незнакомый спуск. Надежда на скорое спасение заставила их ускорить шаг, но осторожность была притуплена адреналиновой похмельем. Именно это их и подвело. Гойл, никогда не славившийся грацией, наступил на край скрытого под слоем хвои и гравия карниза. Раздался зловещий хруст. —О… — успел мычаще выдохнуть он, прежде чем земля ушла у него из-под ног. Камень и сосновые иголки посыпались вниз, увлекая за собой Гойла. Драко, идущий прямо перед ним, резко обернулся, инстинктивно пытаясь ухватиться за что-то, но лишь ускорил обвал. Тонкс метнулась вперёд, чтобы помочь, но её ботинок тоже соскользнул с края. —Чёрт!.. Даже Луна не издала ни звука, лишь удивлённо приоткрыла рот, прежде чем исчезнуть в клубах пыли. Падение было недолгим, но оглушительным. Вместо ожидаемого удара о камни их тела с глухим, многослойным ПАФОМ приземлились во что-то упругое, липкое и отчаянно прогибающееся под их весом. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и тихим стоном Гойла. Драко, отплёвываясь от попавшей в рот липкой нити, первым нарушил молчание. Его голос, сдавленный и полный самой чёрной иронии, прозвучал в наступившей тишине: —. Прекрасно. Я мечтал оказаться в гамаке. Но почему-то без мохито. Они лежали, вязнули и медленно погружались в гигантскую, переливающуюся на солнце паутину, растянутую как гамак между сводами пещеры. А из темноты пещеры в скале уже доносился настораживающий, скрежещущий звук. Что-то огромное шевелилось в глубине. Что-то очень медленное и очень недовольное. Томительное ожидание удручало, издалека раздавалось какое-то урчание.. Их приключение ещё не было окончено. Оно лишь приобретало новый, весьма липкий и абсурдный оборот. Тишину в пещере нарушил тяжелый, шелестящий скрежет. Из мрачной глубины, из-за свисающих сталактитов, медленно выползло ОНО. Гигантское, мохнатое, застывшее на мгновение в луче света, пробивавшегося с поверхности. Его восемь тусклых, бездонных глаз разом уставились на шевелящуюся в паутине добычу. Вопреки всякой логике, монстр не бросился в атаку. Он начал медленное, почти церемонное движение вдоль края паутины, словно оценивая ситуацию. Вся четвёрка замерла в первобытном ужасе, инстинктивно попыталась отползти, сгруппироваться, что только сильнее запутало их в липких сетях. Это резкое движение заставило паука остановиться. Он замер в позе, полной неожиданной настороженности, будто сам был не готов к такому развитию событий. Тонкс, выскользнув из паутины, приземлилась в боевую стойку, её рука уже потянулась к палочке. Испуганный писк паука и его бегство вглубь пещеры заставили её замереть в недоумении. В этот момент из липкого плена раздался голос Драко, полный саркастичного воодушевления: —О, ДА! Моя биологическая опасность! Вперёд, сожри этого пернатого птицееда! Разорви его на мохнатые лоскуты! Паук, услышав это, издал ещё более жалобный звук и забился в самый тёмный угол, загородившись лапой, словно ребёнок, ожидающий удара. — Не надо его жрать! — внезапно прокричала Луна, восприняв призыв Драко с убийственной серьёзностью. Она беспомощно дёрнулась в паутине. — Он, возможно, добрый! Смотрите, он не нападает! Тонкс стояла, не понимая абсолютно ничего. Её только что боялся гигантский монстр, а теперь её же союзник предлагает ей его съесть живьём. Она перевела взгляд с перепуганного паука на Драко в паутине. —Ага, очень добрый, — фыркнула она, указывая пальцем на ближайший к ней побелевший скелет с обрывками шкуры. — Следы его доброты просто разбросаны по всей этой паутине. Очень трогательно. Из темноты пещеры, после паузы, донёсся тихий, дрожащий голосок: —П-пожалуйста… не приближайтесь… Тонкс подняла бровь. —Ого. Оно говорит. — О! — воскликнула Луна, обрадованно заёрзав в паутине. — Мыслящее существо! Сударь, вы же не станете употреблять в пищу других мыслящих существ? Это неправильно! — Ну, д-да… — запинаясь, ответил паук. — Я обычно жду, пока они… э-э-э… прекратят двигаться и мыслить… Это более… гуманно. — Вау, — растянула Тонкс с убийственным сарказмом. — Какой прогрессивный пацифист. Просто образец этичного потребления. — Но теперь, дорогой арахнид, у тебя проблемка, — вступил Драко, его голос приобрёл сладкие, ядовитые нотки манипулятора. — Кое-кто из твоей еды покинул тарелку и теперь разгуливает по твоей пещере. И знаешь, что самое ужасное? Представь, что она тут отложит свои яйца. Через неделю здесь будет целая сотня маленьких, юрких, крикливых Тонкс! Они сожрут все твои запасы, оплетут паутиной твой уютный уголок и будут донимать тебя дурацкими вопросами! Глаза Тонкс вылезли из орбит. Она смерила Драко взглядом, полным немого возмущения, но, быстро сообразив, что это уловка, её лицо приняло преувеличенно-задумчивое выражение. —Хм, Драко, э-э-э… я, конечно, пока не планировала… — она сделала паузу для драматического эффекта, а затем её взгляд стал мечтательным. Она даже присела на корточки и погладила камень под ногами. — Но знаешь… место и правда уютное. И климат подходящий… Почему бы и нет? Я чувствую, что скоро отложу яйца… Простоватый Гойл, который слушал этот абсурдный диалог с открытым ртом, вдруг проникся идеей. Он смущённо протёр щёку, запутавшись ещё сильнее в паутине. —Надо же… — пробурчал он. — А там будут маленькие Тонкс… или ещё и маленькие Драко? Паук издал звук, похожий на то, как будто кто-то прочищает гигантскую водосточную трубу от листьев. Это был звук чистого, беспрецедентного ужаса. —П-пожалуйста… — запищал он. — Вы не могли бы отложить яйца… э-э-э… в другой пещере? В соседней долине есть очень милые известняковые… — Ну не-е-ет, — сладко протянула Тонкс, поднимаясь и делая шаг вглубь пещеры, от чего паук съёжился. — Мне нравится именно эта пещера. Здесь так… уютно. И все мои друзья тут, — она широким жестом обвела скелеты в паутине, — они, похоже, приросли к этому месту и решили остаться здесь навсегда. Мы составим им компанию. Большая, дружная, яйцекладущая семья. Паук замер. Восемь его глаз одновременно расширились от осознания кошмарного будущего, в котором его тихое убежище превратится в шумный детский сад для метаморфомагов. Молчание повисло в воздухе, густое, как паутина. Тонкс, с ножом в руке, с видом опытной хозяйки, принялась освобождать друзей. Лезвие с неприятным скрипом рассекало упругие нити. Первой она подсекла паутину у Луны. — Вау, — не удержался Драко, наблюдая за её действиями. — Какая ты заботливая. Не съела паука, а оставила, чтобы его съели... свои же личинки? Трогательно. Тонкс, делая сердитое лицо (хотя уголки её губ дёргались от смеха), бросила через плечо: — Ну, разумеется. Папаша-то их не озаботился оставлением наследства, а наоборот, пустил последние активы на промоушен от гоблинов. Кто, если не я? Луна, едва освободившись, тут же поправила юбку и с неутолимым любопытством направилась к забившемуся в угол пауку. — О, — прошептала она с восхищением. — Да это же Арахнид Судного Дня! Редчайший подвид! В «Придире» писали, что они питаются исключительно солнечным светом и страхами чиновников! — О, да! — подхватил Драко. — И главный признак его «судности» — это долгое, мучительное ожидание решения суда. Прямо как в Министерстве. Паук, услышав это, прошипел, обиженно поджав лапки: — Мне не нравится это название. И не подходите так близко! — Луна, не вздумай плеваться в него ядом! — крикнула Тонкс, продолжая распутывать Гойла. — Это на Новый год! В смысле... новому поколению! От этих слов паук издал тихий, жалобный щелчок, и с его брюшка на камень капнула прозрачная жидкость. В этот момент Тонкс освободила Гойла. Тот, едва получив свободу, инстинктивно вскинул ружьё, целясь в мохнатую тушу. Тонкс мягко, но решительно опустила ствол и покачала головой, давая понять — не надо. В наступившей тишине раздалось громкое урчание. Исходило оно из брюха паука. — Ой, — прошептала Луна. — Ты хочешь кушать, да? — Луна, кончай суицидальные настроения! — рявкнул Драко. — Если тебя съедят, я тебя убью! Тонкс, наконец подойдя к Драко, принялась распутывать его. — Хмм... У нас, вообще-то, много мяса этих громовых бройлеров... — И ты туда же? — фыркнул Драко. — Мы едва выжили, застряли в пещере, и последнюю еду отдадим этому... этому мохнатому бюрократу? Тонкс, наклонившись к его уху, прошептала так, чтобы слышал только он: — Как-то мне жалко убивать разговаривающую тварь, да ещё и не агрессивную. Возможно, мы просто дадим ему мясо, которое сами скорее всего выбросили бы, и разойдёмся, признав ничью. Кроме того, не факт, что мы его победим. Он большой и пока боится, а если его ранить, в нём могут проснуться инстинкты этого... «Арахнида Судного Дня». Драко закатил глаза, но сдался. — Ладно. Но всё ценное из этой паутины мы заберём себе. В счёт морального ущерба. Тонкс выпрямилась и обернулась к пауку, сложив руки на груди. — Паук! Хорошие новости. Предлагаем обмен: твой хлам из этой паутины и пещеры в обмен на мясо птицы ручной обвалки. Диетическое. И громовое. И так уж и быть — не стану откладывать яйца в твоей пещере. Но за это будешь мне должен! Паук медленно моргнул всеми восемью глазами, осмысливая предложение. После недолгой паузы раздался тихий, обречённый скрип: — С-согласен... Только... т-только заберите это всё. И уйдите. П-пожалуйста. Герои, не заставляя себя ждать, собрали всё, что представляло ценность: старую палочку, несколько изящных костей и перьев. Гойл торжественно водрузил тушку птенца перед пауком. Команда спешно ретировалась из пещеры. Выбравшись на свежий воздух, Драко вытер лоб. — Ничья? Везение? Ирония судьбы? — Всё вместе, — ухмыльнулась Тонкс. Затем она нарочито грубым голосом, подражая Гойлу, добавила: — А если бы с нами была Гермиона, мы бы сейчас кормили паучка Судного дня. На радость всём эльфам Гондолина. Глава 14 Немая симфония Утро после. Язык прикосновений Солнце на бульваре Трисмегиста будило медленно, золотя край подушки, на которой лежала голова Гермионы. Она лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к ровному дыханию Рона за своей спиной и к громкому стуку собственного сердца. Она ждала, что вот-вот его рука отстранится, а его тело напряжётся в знакомом жесте бегства. Вместо этого она ощутила, как его ладонь, тяжёлая и тёплая, легла ей на талию. Нежно. Почти несмело. Это был вопрошающий жест. «Ты ещё здесь?». Она не обернулась. Не смогла вымолвить ни слова. Вместо этого она накрыла его руку своей и слегка сжала пальцы. «Я здесь. И ты останься». Так они и пролежали, не двигаясь, пока комната не наполнилась светом. Их первый диалог после бури состоялся без единого слова. Завтрак проходил в той же новой, непривычной тишине, которая не была неловкой. Они двигались по кухне, как два опытных фехтовальщика, предугадывающих движения друг друга. Он молча подвинул ей сахарницу, как только её взгляд упал на кофе. Она, не глядя, протянула ему нож, когда его пальцы потянулись к хлебу. И тогда произошло необычное. Собираясь, Гермиона с лёгким раздражением в голосе (первым за это утро) пробормотала себе под нос: «Огден опять будет качать права насчёт подраздела семь…». Рон, завязывая шнурки, замер на секунду. Затем порылся в ящике с образцами продукции «Вредителей» и протянул ей небольшую, кричаще-яркую коробочку. —«Бурпл-батончики», — буркнул он, глядя куда-то в сторону. — От одного кусочка чешется переносица. До слёз. Можешь «уронить» ему на стол во время спора. Гермиона взяла коробку. На её лице неожиданно для Рона была лишь лёгкая, почти хищная улыбка, не было привычного осуждения,. — Спасибо. Час спустя, уже стоя у двери, Рон ворчал: «Опять эта партия «Непроизносимых» дымится, как дракон с похмелья…». Гермиона, поправляя плащ, не подняла глаз от перчаток. — Кристаллизатор Джорджа перегрет. Снизьте температуру на треть и добавьте щепотку порошка сушёного пламени саламандры. Он абсорбирует лишнюю влагу. Рон уставился на неё, открыв рот. Он не спрашивал её. Она просто знала. И дала ответ. — Ага… Спасибо, — выдавил он, поражённый. Они словно вооружали друг друга для битв в их отдельных мирах. А не жаловались друг другу как обычно. День безмолвной эффективности Их новая, обретённая в тишине синхронность оказалась оружием чудовищной силы. · В Министерстве Гермиона не произнесла ни одной пламенной речи. Она вошла в кабинет Огдена, молча положила папку на стол и посмотрела на него своим новым взглядом — спокойным, безразличным к его одобрению. Он начал было заводить старую шарманку про «процедуры», но под этим взглядом сбился, пробормотал «ладно, я посмотрю» и поставил печать. · В подпольной лавке Рон молча постоял над братом, глядя на дымящуюся схему, и ткнул пальцем в перегоревший кристаллизатор. Джордж хотел огрызнуться, но встретил не привычную растерянность, а спокойную уверенность. Он просто кивнул. Без шуток. Без подначек. Сработало. Мир, к своему изумлению, начал расступаться перед их новой, безмолвной уверенностью. Они вернулись домой почти одновременно, с двух разных сторон города. Их взгляды встретились у двери — и в них не было усталости от дня, а было лишь тихое приветствие. Они разделались с верхней одеждой, и их движения на кухне снова слились в идеальный танец без музыки. Он чистил картошку. Она резала лук. Он поставил чайник ровно в тот момент, когда она потянулась к чашке. Она подала ему перец, прежде чем он успел попросить. Они не говорили о прошедшем дне. Он уже был прожит  и понят без слов. Идиллию нарушил резкий, настойчивый стук — визитная карточка Молли Уизли. Раньше этот звук заставлял их внутренне сжиматься. Теперь они лишь переглянулись. В их взгляде читалась одна мысль: «Выдержим». На пороге стояла Молли, полная энергии и заботы-давления, а за её спиной робко жались дети. — Я привезла вам пирог! И детей! Вы, наверное, с ума сходили от беспокойства! — затараторила она, уже входя и своим опытным взглядом выискивая признаки хаоса. И не нашла их. Дом был уютен, пахло вкусным ужином, а на лицах сына и невестки было странное, непробиваемое спокойствие. Весь вечер Молли наблюдала, и её суетливость постепенно сменилась на почтительную, немного растерянную тишину. Она видела, как Рон молча подал Гермионе салфетку. Как Гермиона молча налила ему чай. Как они молча обменялись одним-единственным взглядом, чтобы утихомирить начинающуюся ссору детей. Они не старались. Они не доказывали. Они просто были. Были единым целым. И Молли вдруг ясно поняла — её дети выросли. Окончательно. Её гиперопека здесь больше не нужна была. Она уходила, оставляя на прощание не инструкции, а тихое: «Вы прекрасно справляетесь». Дверь закрылась. Тишина снова заполнила дом, но теперь она была праздником. Их общей, выстраданной победой. Они стояли в центре гостиной, не зная, что сказать, потому что слова всё равно были бы лишними. Рон протянул руку. Гермиона взяла её. Они не получили приглашения на бал. Они не победили могущественного врага. Они выиграли нечто большее — один идеально обычный, невероятно сложный и прекрасный день в своей новой, общей жизни. И они знали — таких дней будет больше. Они перешли на новый уровень. Рон стал увереннее. Гермиона — терпимее. Их война с миром не закончилась. Но теперь они шли на нее не в одиночку, а плечом к плечу, закалённые самой прочной магией на свете — молчаливым пониманием. Глава 15 Ментальный вампиризм на холмах Ровены и ингридиенты из слива Спуск со скалы оказался немногим легче подъёма. Грегори Гойл, нагруженный мешком с костями, перьями и прочими трофеями, добытыми в паутине, то и дело поскальзывался на сырых от тумана камнях, заставляя Драко чертыхаться и отскакивать в сторону. Тонкс, чьё настроение улучшилось после находки (несколько серебряных сиклей и амулет сомнительной свежести), шла впереди, насвистывая какой-то бессмысленный мотивчик. Луна Лавгуд парила где-то сбоку, её взгляд был устремлён на расстилающуюся внизу долину, подёрнутую вечерней дымкой. Наконец они спустились и вышли на едва заметную тропинку. Трое путников (и Луна) замерли у кривой таблички с надписью «Холмы Ровены». Драко, щурясь на абсолютно плоские окрестные поля, фыркнул: — Холмы? Где, простите, здесь холмы? Я вижу идеальную равнину, достойную гольф-поля моего отца. Тонкс, обернувшись назад, где высилась одинокая скала, с которой они спустились, едва удержалась от смеха. — Ну, может, имелась в виду не топография, а… наследие основательницы. Может, у этой Ровены был… э-э-э… первый размер. Драко фыркнул ещё громче и ткнул пальцем в ту самую скалу. — Ага, и ещё одна огромная, прямо скажем, выдающаяся скала… хм… между ног. Очень поэтично. Очень намёково. Луна посмотрела на них с укором, её большие глаза выражали чистейшее недоумение. — Вам всё бы опошлить. Какое красивое, возвышенное название — Холмы Ровены. Где вы тут вообще увидели пошлость? Драко взметнул брови с видом истинного знатока. — О, дорогая Луна. Скажи ещё, что «Годрикова Впадина» звучит абсолютно недвусмысленно и навевает лишь мысли о пикниках и прогулках на свежем воздухе. В этот момент их внимание привлекло движение в поле. Несколько фигур, сгорбленных над грядками с фиолетовыми ягодами. — Смотрите, — внезапно просияла Луна, указывая пальцем уже не в поле, а чуть дальше, туда, где из дымки проступали крыши. — Какие аккуратные домики. Почти воздушные. Компания остановилась, следуя за её взглядом. В отдалении, у подножия холма, виднелась небольшая деревушка. Домики, и правда, были необычными: низкие, с закруглёнными крышами, выкрашенные в бледно-голубые и сиреневые тона, они казались слепленными из сахара и облаков. От них веяло неестественной, приторной идиллией. — Выглядит как открытка от бабушки с обострённой депрессией, — мрачно констатировал Драко, вытирая пот со лба. — Кому вообще в голову пришло строить здесь? Разве с гор постоянно не будут совершать набеги … — он мотнул головой в сторону пещеры, — …пауки и прочие твари? — О, это же очевидно! — воскликнула Луна, и её глаза расширились с привычным мечтающим выражением. — Это деревня вейл! Смотрите на архитектуру — лёгкость, обтекаемость форм, попытка визуально раствориться в ландшафте. Классические признаки. Тонкс нахмурилась, пытаясь вспомнить. — Вейлы? Те самые, что… — …что специализируются на ментальной магии, да, — кивнула Луна. — Они очаровывают и подчиняют своей воле. В основном, конечно, мужчин. Неженатых, незрелых или тех, кто сам… эм… внутренне готов к такому порабощению. Женщины обычно чувствуют подвох. Чаще всего это проявляется как раздражающая зависть или лёгкое отвращение. — Звучит как идеальное место, чтобы пройти мимо, — проворчал Драко, бросая взгляд на Тонкс. — Давайте обойдём. Здесь наверняка есть камин, но кто знает, что за публика там обитает. — Обойти? — Луна удивлённо покачала головой. — Но это же уникальный шанс! Волосы вейл — исключительный материал для сердечников волшебных палочек! Олливандер будет в восторге! Их очень трудно достать в чистом виде, а не в уже готовых изделиях. И это ближайшая точка с доступом к камину телепортации. Гойл, услышав про «волосы», недовольно хмыкнул, пожимая массивным плечом под тяжестью ноши. — Я не собираюсь жертвовать самосознанием ради волос каких-то деревенских чудиков, — отрезал Драко — Но представьте, какой уникальный коктейль можно собрать! — не сдавалась Луна. — Перья громвержца для силы и непредсказуемости и волос вейлы для изощрённого контроля и влияния на разум! Это же гениально! Тонкс, которая до этого молча изучала деревню, вдруг хищно ухмыльнулась. — А что, если… — она медленно обернулась к Драко, — …это будет наш скромный вклад в великое дело? Подарок мастеру. И кроме того, — её ухмылка стала ещё шире, — мне определённо страшно как стало интересно посмотреть как ты и Грегори будете противостоять чарам местных кокеток. — Я не… Но было уже поздно. Они вышли на тропинку, ведущую прямо к деревне, и чары начали действовать мгновенно. Взгляд Драко помутнел, на лице расцвела благостная, немного глуповатая улыбка. — Какое… очаровательное место, — прошептал он, глядя на покосившийся голубой домик с занавесочками в цветочек. — Чувствуется… уют. Гойл просто остановился и уставился на первую же появившуюся на пороге вейлу — седую как лунь старушку в стёганом халате, с лицом, испещрённым морщинами. Его обычно угрюмое лицо расплылось в блаженной гримасе обожания. — Ах, какие крепкие молодые люди! — голос её прозвучал для Драко и Гойла серебряным колокольчиком. — А у меня старинный сундук с приданым. Вот давно хочу переставить его к окошку, да силы уже не те… — О, позвольте я! — Драко рванул вперёд с такой скоростью, что Тонкс едва успела отдёрнуть руку. — Для вас — хоть переставить на край света! Гойл, бросив свой драгоценный мешок прямо на тропинку, потрусил следом, на лице его застыло выражение щенячьей преданности. Тонкс и Луна переглянулись. Предсказуемое чувство лёгкого раздражения копошилось где-то внутри. — Ну вот, — констатировала Тонкс, глядя, как двое её соратников, спотыкаясь, скрываются в доме. — Пять минут в деревне, и наши «тёмные лорды» уже готовы выносить горшки. — Ой, кажется, у меня начинается чёрная, суицидальная зависть, — заметила Луна. — Туземцы то скоро умрут, а нам ещё жить и страдать на этом свете… — Ну и что в них такого? — фыркнула Тонкс, глядя, как Драко смотрит на старуху взглядом, полным неземного обожания. — Одной ногой в могиле, пахнет лавандой и мазью от суставов. В течение следующих получаса Драко и Гойл с упоением помогали «очаровательным хозяйкам»: Драко, никогда в жизни не делавший ничего подобного, с восторгом подметал пол в гостиной одной из вейл, а Гойл, кряхтя, передвигал для другой тяжёлый сундук. Тонкс и Луна, представившись волонтёрками из «Общества помощи престарелым волшебным существам», прошлись по домам. — Дорогие вы наши, — слащавым голосом начала Тонкс, заходя в следующий домик, — мы здесь чтобы облегчить ваш быт! Вижу, у вас проблемы с… мусором. Она указала на ковёр, густо усыпанный седыми волосами. — Позвольте нам помочь с уборкой! Вейла, которую звали, кажется, Аглая, с подозрением посмотрела на них, но чары её ментальной магии на женщин не действовали, лишь вызывали лёгкое желание закатить глаза. Она пожала плечами. — Делайте что хотите, девочки. Волосы эти вечно повсюду. Это было похоже на квест. Они собирали «урожай» везде: с расчёсок на туалетных столиках, с подушек в спальнях, вытряхивали из пылесосов (которые, судя по всему, не включались десятилетиями), а Луна, к ужасу Тонкс, даже засунула руку в слив раковины в одной из ванн и вытащила оттуда мокрый, сцепленный комок. — Идеальная консистенция для палочки, предназначенной для сложных заклинаний иллюзий! — радостно прошептала она, засовывая комок в специальный мешочек. Тонкс лишь помотала головой, сгребая в свой мешок охапку волос с ковра. — Олливандер будет в восторге. Или нас возненавидит. Одно из двух. Когда мешочки были полны, а Драко уже предлагал перекрасить все дома в деревне в «более нежный перламутр», девушки поняли, что пора уносить ноги. Выманить мужчин оказалось не так легко. — Но я ещё не помыл посуду! — почти плакал Драко, сжимая в руках губку. — Бедная Мюриэл, её руки так болят… — У нас в мешках волосы вейл, болван! — твёрдо заявила Тонкс, хватая его за локоть. — Отнесём Олливандеру, выменяем на такое чистящее средство, что у Мюриэл крыша поедет, и вернёмся. Она будет твоя! Драко, ведомый древним инстинктом самца-победителя, позволил увести себя к камину, который, к счастью, был подключен к Сети летающего пороха. С Гойлом пришлось хуже. Он просто стоял посреди комнаты, и мычал, глядя на удаляющуюся старуху. — Грегори, — Луна подошла к нему и заглянула в глаза. — Старушка пошла печь пирог. Если мы сейчас быстро сбегаем в «Глаз Бури» и обменяем эти перья и волосы у Олливандера на новые, блестящие стамески и рубанки, ты сможешь построить ей не просто крыльцо, а целый дворец. Представляешь? Глаза Гойла, затуманенные чарами, вдруг вспыхнули идеей. Он кивнул и, не сопротивляясь, дал запихнуть себя в камин, прижимая к груди мешок с охотничьими трофеями как величайшую ценность. —Называй адрес! Быстро! — крикнула Тонкс вяло сопротивляющемуся Драко, запихивая его в камин. — «Глаз Бури»! — выдохнул Драко, всё ещё выглядевший растерянным. — Но… находки… — мычал Гойл, пытаясь удержать свой драгоценный мешок. — Находки с нами! — крикнула Тонкс, запихивая его в камин. — Называй адрес! Быстро! — «Глаз Бури»! — выдохнул Драко, всё ещё выглядевший растерянным. Тонкс схватила пригоршню порошка из стоявшей на камине вазочки (коротой судя по слою пыли не пользовались лет сорок) и крикнула: — «Глаз Бури»! Зелёное пламя подхватило их, вырвав из сладкого, приторного плена деревни и швырнув в холодную, но трезвую реальность охотничьего домика Малфоев. Пламя угасло, оставив в гостиной лишь легкий запах пепла и озона. В деревне вейл опять воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом качелей на пороге одного из голубых домиков и далёким, старческим кашлем. Старейшина Матильда стояла на том самом месте, где ещё несколько минут назад с упоением мыл пол её последний «гость» — тот, что с платиновыми волосами и манерами принца. Её сморщенное лицо, обычно выражавшее лишь сладкую приветливость, исказилось гримасой горькой тоски. Она обвела взглядом деревню: покосившиеся заборы, заросшие огороды, пустые крыльца. Пыльный, забытый камин в главном доме, через который когда-то сюда бежали её родители — смелые молодые вейлы, искавшие спасения от войны Гриндевальда, от консерваторов, от всей суеты большого мира. Они основали это убежище, свободное от повинностей и налогов, от чужих глаз. Здесь когда-то кипела жизнь, звучал смех, рождались дети. Но дети выросли и уехали. В города, где их кровь давала им преимущество, а скучная деревенская идиллия не могла соперничать с огнями и соблазнами. Многие из основателей давно умерли от старости в своих постелях. Деревня вымирала. Она посмотрела на тропу, растворившуюся в тумане. Убежали. Словно от чумы. Эти двое мужчин... И тут воспоминание нахлынуло на неё, острое и живое. Не просто образ — ощущение. Та самая, почти забытая вибрация — приятные покалывания власти и господства, которые пробежали по её старым костям, когда чары ложились на волю этих мужчин. Энергия. Сила. Молодость. Та самая сила, что питала её род, делала их не просто затворницами, а хозяйками своей судьбы. Она сглотнула комок в горле. Ей захотелось ещё. Сильнее, чем она хотела чего-либо за последние десятилетия. Её взгляд упал на маленький, блестящий предмет, оброненный платиновым гостем — серебряный зажим для галстука. Идея, острая и холодная, как лезвие, пронзила её разум. Следующие гости, подумала она, пальцы сжимая зажим до белизны костяшек, не просто задержатся. Они останутся. Навсегда. Они сами захотят остаться, принеся с собой свою силу, свою энергию, свою жизнь. Нам нужно больше интересных мест здесь, пронеслось в голове, и она мысленным взором уже видела не заросли бурьяна, а новые дома, мосты, фонтаны, выстроенные руками благодарных, вечно юных душой «гостей». Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. Не сладкой и приветливой, а хищной и жаждущей. Охота, прерванная на долгие годы, начиналась вновь. *** Зелёное пламя выплюнуло их в просторную, уютную гостиную охотничьего домика Малфоев «Глаз Бури». Чары деревни вейл спали мгновенно, как перерезанная нитка. Эффект был оглушительным. Драко, только что готовый перекрашивать целую деревню в «нежный перламутр», зашатался и схватился за мраморный каминный портал, лицо его побелело. В глазах стояла пустота, смешанная с отвращением и смущением. — Что… что это было? — он протёр ладонью лицо, будто стараясь стереть липкую паутину чужой воли. — Я… я собирался мыть посуду. Я хотел этого. Матерь волшебников, я чувствую себя так, будто меня… обобрали до нитки. Ментально. Гойл просто опустился на пол, уставившись в пространство широко раскрытыми глазами. Он тихо, по-детски, всхлипнул. — А она… она сказала, что я сильный… — прохрипел он, и в его голосе звучала неподдельная травма. — Взамен вы получили бесценный опыт и седые волосы в подарок, — безжалостно двусмысленно констатировала Тонкс, отряхивая с плаща пыль летучего порошка. — И не ной, Гойл, тебе хотя бы комплимент сделали. Мне вот только чёрную  зависть подарили. Луна, казалось, вообще не заметила перепада настроений. Она уже раскладывала свою добычу на низком, причудливом предмете мебели. Его ножки были сделаны, должно быть, из настоящих ног какого-то крупного копытного животного — лошади или быка, — намертво вделанных в массивное основание. Столешница же представляла собой изогнутую волну с довольно резким перепадом высоты, так что с первого взгляда было непонятно — это стол, кресло или неудачная попытка совместить два в одном. — Главное — трофеи целы, — констатировала она, не глядя ни на кого. — И мы нашли камин. Всё прошло просто замечательно. Из открытого окна донёсся отдалённый, но ясный стук молотка, а на ветру заплясали золотистые стружки, пахнущие свежим деревом и озоном. Источником звуков и запахов был аккуратный гостевой домик на краю поляны, который эльфы Малфоев по приказу Драко в рекордные сроки превратили в мастерскую и жильё для их знаменитого гостя. Дверь гостевого домика открылась, и на пороге появился Гаррик Олливандер. Он стряхивал с передника мелкую пыль, а его глаза, обычно тусклые, блестели странным огоньком. — Возвращаетесь? — его голос, тихий и хриплый, тем не менее, ясно донёсся через поляну. — И не с пустыми руками, я слышу. И... чувствую. Сильный, старый резонанс. Он медленно направился к главному дому, его взгляд был прикован к мешочкам на столе-загадке, словно он видел их насквозь. — Можно сказать и так, — фыркнул Драко, окончательно приходя в себя и с отвращением стряхивая с рукава невидимую пыль. — У нас для вас целый... зоопарк. Надеюсь, в вашей новой лаборатории найдётся для него место. Они вывалили на волнистую столешницу содержимое своих карманов и мешков. Зрелище было сюрреалистичным. Луна (торжественно выкладывает несколько длинных, переливающихся стальным блеском перьев): — Перья громвержца! Взрослой особи и двух птенцов-подростков. Они идеально подойдут для сердцевины, требующей силы и… непредсказуемости. Олливандер (берёт одно перо, вертит в пальцах, подносит к уху, будто прислушиваясь): — Да… Мощная, резкая вибрация. С ней будет непросто совладать. Но потенциал… колоссальный. Гойл (молча высыпает кучу странных костей, когтей и несколько перьев помельче, найденных в паутине): —… Тонкс (подхватывает, поднимая одно из мелких пёрышек): — А это, по-видимому, от местных… эм… мелких птичек. На закуску. Но главным сокровищем была палочка. Тонкс осторожно извлекла её и положила перед Олливандером. — А это наш главный трофей. Нашли в паутине. Похоже, не первое десятилетие там пролежала. Старый мастер замер. Он взял палочку с благоговением, каким не проявлял ни к одному другому предмету. Она была тёмной, почти чёрной, с причудливыми, словно естественными наростами, и тускло поблёскивала в свете ламп. — Осиновое дерево… — прошептал он, проводя пальцем по шероховатой поверхности. — И… что-то очень острое, колючее внутри. Единственная нить… Сердцевина из волоса вейлы. Старой, очень старой и могущественной. Уникальная работа. Её создатель давно забыт. Она полна… невероятной силы иллюзий. Наконец, настал черёд мешочков с волосами. Луна и Тонкс почти синхронно высыпали их содержимое на отдельный лист пергамента. Получилась внушительная, пушистая куча седых, белёсых и грязновато-серых волос. — А это, — объявила Луна с гордостью, — основной урожай. Волосы вейл. С расчёсок, с подушек, с ковров… — она чуть помедлила, — …и из слива раковины. Для разнообразия текстур и свойств. Олливандер уставился на эту кучу. На его лице отразилась целая гамма чувств: от профессионального восторга до лёгкого брезгливого недоумения. — Из… слива? — переспросил он, и его голос дрогнул. — Консистенция идеальна для сложных иллюзий! — парировала Луна. Мастер палочек медленно покачал головой, но рука его уже потянулась к одному из самых длинных и серебристых волосков. — Невероятно, — пробормотал он. — Обычно их добывают с большим трудом и ритуалом, а вы… вы просто собрали их, как грибы после дождя. Это… — он искал слово, — …революционно-вандальный метод. Но эффективный. Он обвёл взглядом все трофеи, разложенные перед ним: перья, кости, амулет, древнюю палочку и кучу волос из слива. В его глазах зажёгся тот самый огонь, которого не было с момента гибели его лавки. — Теперь, — сказал Олливандер, и в его голосе впервые прозвучала твёрдая нота, — мы можем начать творить по-настоящему. Глава 16 Обратная сторона Луны На массивном дубовом столе, под светом висячей лампы, громоздилась недавняя добыча: причудливые амулеты, мешок, сшитый из грубой кожи и испещрённый непонятными рунами, куча костей, рогов и переливчатых перьев, доставшихся им от прежних «гостей» логова паука-хикикомори. Рядом, аккуратно разложенные на чёрном бархате, лежала куча серебристых волос и изящная палочка с рукоятью из тёмного дерева — трофеи, добытые с холмов Ровены и запретных скал. Воздух в охотничьем домике Малфоев был тёплым и неподвижным.  Гаррик Олливандер, казалось, забыл обо всём на свете. Он сидел, сгорбившись над волосами вейл, и его длинные пальцы с невероятной, почти болезненной тщательностью и ноткой отвращения перебирали их, сортируя по качеству, длине, чистоте и оттенку блеска, будто от этого зависела судьба мира. В самом дальнем углу, на массивном, «Гласе Хоррора», словно на постаменте, было надежно закреплено Зеркало Морганы. Его тёмная, глубокая поверхность, обрамленная резной каймой, неподвижно отражала комнату. Свет закатного солнца из окна сейчас попал на гладь стекла, и порождал на бревенчатых стенах и потолке мягкие, призрачные блики. Они медленно колыхались в такт каким-то пульсациям закатного солнца, наполняя пространство таинственным, почти романтичным мерцанием, которое Тонкс находила на удивление уютным. Дверь скрипнула. На пороге стояла Луна Лавгуд, выходившая подышать воздухом. Её бледное лицо, казалось, впитало в себя весь остаток дня. Её огромные, всегда немного удивлённые глаза медленно скользнули по комнате, зацепившись за призрачные блики, плывущие по стенам. Взгляд проследил их путь до источника — и утонул в тёмной глади зеркала. Она сделала шаг вперёд, потом другой, движимая тихим, неосознанным любопытством. — Оно же… показывает не просто отражение? — прошептала она, и в её голосе звучала не уверенность, а смутная догадка, будто она разгадывала давнюю загадку. — Оно показывает… то, что спрятано. Да? Её рука потянулась к холодному стеклу. — Лавгуд, стой! — Резкий, почти испуганный окрик Драко заставил её вздрогнуть и замереть на полпути. Он отложил палочку из осины, которую вертел в руках, и его лицо выразило редкую для него тревогу. Он знал, какая бездна может открыться за этим стеклом, и боялся, что хрупкий рассудок Луны не выдержит такого удара. Но Тонкс жестом остановила его. Не сводя с Луны пристального, изучающего взгляда, она медленно покачала головой. В её глазах читалось не предостережение, а жгучий, ненасытный интерес. Её всегда манило неизвестное, а тут — шанс заглянуть в самую суть самого загадочного человека в их компании. Разрешающий кивок Тонкс был едва заметен, но его было достаточно. Луна, не обращая больше внимания на Драко, прикоснулась пальцами к гладкой, холодной поверхности Зеркала. Луна замерла, вглядываясь в глубь зеркала. Её лицо, освещённое призрачными бликами, стало абсолютно бесстрастным, словно она впала в транс. Радужные отсветы заиграли на её неподвижных зрачках. И тогда из глубины стекла поплыли образы. Тени. Сначала она просто смотрела. Потом её дыхание замерло. Пальцы вцепились в резную раму так, что, казалось, вот-вот треснет дерево. Вся её худая фигура застыла в немом, леденящем ужасе. Самый первый раз. Маленькая Луна, лет семи. Тёмная комната, пахнущая чужими духами, пылью и влажным бельём. Она жмётся к отцу, держит его за руку. Ксенофилиус стоит, сгорбившись, его лицо серое, замученное, испуганное. Напротив их — суровый мужчина в безупречно скроенной, дорогой мантии. Его ухоженная рука с тяжёлой печаткой протягивает Ксенофилиусу толстую пачку галеонов. «За молчание,Лавгуд. И за неудобство, — голос бесстрастный, казённый, безжизненный. — Первый раз — самый сложный. Потом привыкнете. Она молодец. Держится». Его взгляд — холодный, оценивающий — скользит по девочке, по её худенькому телу, задерживаясь на лице, будто осматривает товар. Ксенофилиус не смотрит ни на него, ни на дочь. Он суетливо заслоняет её собой, почти что кланяется, просто берёт деньги. Его пальцы дрожат. Он проиграл. Этот миг — навсегда разделил всё её существо на «до» и «после». Потерялось что-то самое светлое, чистое и безвозвратное, оставив после себя лишь ледяную, оглушающую пустоту. То, что ушло, уже никогда не вернуть. Навсегда. Луна ахнула, будто её ударили. Другой кадр. Она постарше. Та самая комната, пахнущая дешёвыми духами и одиночеством. На ней — чужое, безвкусное платье. Ярко-алое, с вульгарными кружевами, грубо сидящее по фигуре. Оно пахнет чужим потом, чужим страхом. Рядом — незнакомая женщина с бледными, как у неё, волосами, с неестественно яркой краской на губах. Её дыхание пахнет перегаром. Она поправляет складки на плече Луны, её пальцы холодные, липкие, дрожащие. Она что-то нашёптывает с натянутой, испуганной улыбкой. Со стороны это выглядит как… подготовка. Инвентаризация. Луна смотрит в пол, чувствуя, как по спине ползут мурашки стыда. Потом — резкая, привычная уже вспышка изумрудного света. И… пустота. Та самая пустота, что остаётся после того, как у тебя забирают что-то, что невозможно вернуть. После того, как в твоей жизни появляется первая, самая страшная тайна. По её бледным щекам медленно поползли слёзы. Новый кадр. Она сидит на кровати в своей комнате в Башне. Перед ней на столе — верёвочка и маленькая коробочка. В коробочке — пробки. Разные. От вина, от зелий. Отец стоит на коленях перед ней, его плечи трясутся от беззвучных рыданий. Он берёт её руку, вкладывает в неё новую, ещё пахнущую дешёвым вином пробку. Его палочка дрожит у её виска. «Запомни этот запах, солнышко, — шепчет он, и его голос срывается. — Запомни этот момент. Потом… потом Нарглы придут и унесут его. Но он будет здесь. В этой бусине. Я обещаю». Вспышка изумрудного света. Острая, пронзительная боль. А потом — лишь лёгкая головная боль и необъяснимая, щемящая тоска. И на верёвочке — на одну пробку больше. И ещё. Она снова и снова нанизывает пробки. Механически, в полусне, в состоянии оцепенения после каждого «визита». Каждая новая бусина — это чувство грязной, липкой усталости во всём теле. Это стыд, которому нет имени. Это тяжёлый камень на дне души. Это — ещё одна часть её самой, аккуратно вырезанная и заключённая в крошечную тюрьму из пробкового дерева. Ожерелье становится длиннее и длиннее. Сначала одна. Потом три. Потом пять. Потом десять… Ещё один миг. Отец. Его руки, обычно такие нежные, срывают с её шеи ожерелье. Его пальцы лихорадочно перебирают бусины-пробки, будто ведя безмолвный счет. Его губы, белые от напряжения, шепчут: «…всё хорошо, солнышко. Всё кончилось. Это просто Нарглы… просто Нарглы украли твои мысли… Забудь…» И последнее. Она сама. Сидит на краю чужой кровати. Взор абсолютно пустой, остекленевший. В руках — верёвочка и новая, ещё пахнущая вином пробка. Она механически, с точностью автомата, нанизывает её на нитку. Ожерелье становится всё длиннее. Каждая новая бусина — это чувство тяжёлой, непонятной усталости. Это страх, который нельзя вспомнить. Это — ещё одно пятно на её душе, аккуратно стёртое и объяснённое сказкой про невидимых существ. Она отшатнулась от зеркала, спина её ударилась о стену. Её трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. —Нет… — вырвалось у неё хрипло, и это был звук полного, окончательного краха. — Нет… всё… Она посмотрела на ожерелье, висевшее на её шее, на эти жалкие, воняющие дешёвым вином пробки, и её организм содрогнулся в спазме. Её вырвало. Тихо, мучительно, прямо на начищенный эльфами пол. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь со следами рвоты. Она обхватила голову руками, словно пытаясь защититься от удара, сжалась в комочек боли и отвращения. —Нарглы… — прошептала она с неестественной для себя, звериной злостью, и в этом слове теперь не было и тени прежней веры — лишь всепоглощающая ненависть и отчаяние. — Не существует? Выдумала? Конечно, уж всем было бы проще, если б они действительно не существовали… Чёртовы нарглы… Это же… они… Он… все эти… бусины… Тонкс рванулась вперёд, её лицо исказила чистая, беспримесная ярость. В её глазах читалось одно желание — найти и уничтожить. Пальцы уже сжимали рукоять палочки. —Где он, Луна? — её голос прозвучал низко и хрипло, как рычание. — Где этот твой папаша, а? Скажи, я сделаю из него решето! Он заслужил любое заклятие, какое только… Я ему сейчас такие Нарглы устрою, что он сам всё вспомнит! — Нет! — хриплый, отчаянный крик Луны заставил Тонкс резко замереть на полпути. Девочка (теперь было ясно, что это всё ещё девочка, несмотря на всё) с трудом подняла голову. Слёзы размазали грязь и следы рвоты по её лицу, но в её огромных глазах горел не страх, а дикое, недоумённое отрицание. — Нет… ты не понимаешь… Папаша? Он… он не при чём! Они и его украли! Они у нас всех всё украли! Даже воспоминания… мои воспоминания о ней…! Она снова забилась в дрожи, и это зрелище — жертва, защищающая своего мучителя, — наконец отрезвило Тонкс. Вся её ярость никуда не ушла, лишь ушла вглубь, сконцентрировавшись в ледяной ком. Это она позволила ей заглянуть в зеркало. Это она выпустила этого джинна из бутылки, не подумав, что ребёнок может быть не готов к такой правде. — О, Луна… — голос Тонкс сорвался, став тихим и срывающимся. Её палочка бессильно упала на пол. Она медленно, чтобы не напугать, опустилась перед ней на колени. Она сжимала её в объятиях, но в её глазах, уткнувшихся в стену за спиной Луны, по-прежнему пылала ярость. Ярость, обращённая к тем, кто довёл ребёнка до такого состояния. Гнев никуда не ушёл — он затаился, потому что сейчас нужно было успокоить девочку, снова переживающую ужас своего прошлого. Одной рукой она притянула Луну к себе, а другой грубо, но по-матерински вытерла рукавом мантии её мокрое, испачканное лицо. Драко не двигался. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул с рыдающей Луны на её жалкое ожерелье, а потом на Тонкс. В его глазах читалось не отвращение, а леденящее, циничное понимание. Понимание механизма чудовищной, отлаженной жестокости, столь знакомой по тёмным углам его собственного мира. Его циничный ум, воспитанный на сделках и интригах, мгновенно провёл расчёт, сопоставив факты. Он никогда не смотрел на чудаковатую Лавгуд как на объект вожделения — разве что для каких-нибудь старых извращенцев, — но теперь его взгляд задержался на ней, оценивая её бледную кожу, светлые волосы, хрупкость. Он мысленно прикинул её стоимость на том специфическом рынке, о котором благовоспитанные волшебники предпочитали не говорить. — Ну, знаешь ли, — проговорил он наконец с ледяной, почти профессиональной рассудительностью, в которой сквозила чёрная, ядовитая усмешка, — если услуги этих… «Нарглов»… включают в себя регулярные выплаты толстыми пачками галеонов от солидного джентльмена из Министерства и эксклюзивные подарки… — Он бросил взгляд на Тонкс, будто приглашая её к своему чёрному юмору, к этой ужасной игре, в которую он играл, чтобы не сойти с ума от сочувствия. — …то, пожалуй, это самый прибыльный семейный бизнес, что я видел. Гораздо выгоднее, чем продажа вяленых стебельков в «Придире». Папаша, я смотрю, оказался неплохим… перекупщиком. Тут его посетила мысль, от которой он внутренне содрогнулся. «Вяленые стебельки»… А Луна значит та, кто делает их… хм… не такими вя..лыми. Так это просто обозначение товара для своих, для тех, кто знает? Гениально. Кодовое слово на получение доступа к… вкусной девочке. Ещё и с рекламой через собственное СМИ… Его слова, отточенные и циничные, повисли в воздухе, как удар хлыста. Они напрямую озвучивали ту ужасную версию, которую все уже поняли, но боялись произнести: отец продавал её. Вернуть ей ничего было нельзя — ни невинности, ни украденных воспоминаний. И единственным щитом Драко от этой осознанной беспомощности был его язвительный цинизм. В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь сдавленными рыданиями Луны и яростным, прерывистым дыханием Тонкс. Картина была ужасна и, увы, абсолютно очевидна. — Вы все опять не так поняли! — вырвалось у Луны, и в её голосе сквозь слёзы прозвучала не просто боль, а яростное, почти отчаянное отрицание. Она видела, как изменились их лица, как Драко всё превратил в мерзкую арифметику, и осознала, к какому чудовищному выводу они пришли. — Он не продавал меня! — закричала она, и это прозвучало как клятва. — Он выполнял всё, что ему велели! Что он мог сделать один? Он только отводил меня туда… и забирал… и… — она замолчала, сглотнув ком в горле, и прошептала слово, которое, казалось, обожгло ей губы. — …к маме… Тишина в комнате стала ещё громче, стала звенящей. Даже Гойл перестал кряхтеть. — К… маме? — Тонкс медленно, почти машинально опустила палочку. Её мозг, настроенный на одну-единственную волну — защиту, месть, немедленную расправу — с болезненным скрежетом попытался перестроиться. — Луна, что ты говоришь? Какая мама? Твоя мама… она погибла. Во время опыта… — НЕТ! — это был уже не крик, а оглушительный, сорванный рёв, полный лет накопленной, задавленной боли, прорвавшей наконец плотину. — НЕ ПОГИБЛА! ОНИ ЗАБРАЛИ ЕЁ! ОНА ТАМ! В ЭТОМ… В ЭТОМ МЕСТЕ! Я ВИДЕЛА ЕЁ В ЗЕРКАЛЕ! Я ВСПОМНИЛА! Она снова уткнулась лицом в колени, её плечи тряслись от беззвучных, давящих рыданий. Само слово «мама», годами находившееся под самым строгим запретом в её собственной психике, было произнесено вслух, и за ним хлынул водопад, сметающий всё на своём пути. — Она жива… — всхлипывала она, уже почти неразборчиво, голос срывался на шёпот. — Она там работает… далеко… в чужой стране… в какой-то тёмной истории, в разведке или… я не знаю… И эти люди… они из Министерства… они позволяли нам иногда видеться… но только там… в тех комнатах… и только если потом… потом… Она показала пальцем, дрожащим от нервной дрожи, сначала на ожерелье, а потом на свой висок. Картина для Драко и Тонкс начала медленно, с чудовищным, невыносимым скрежетом, переворачиваться с ног на голову, приобретая новые, ещё более мрачные очертания. — Это не бордель, — выдохнула Луна, наконец подняв заплаканное, но уже странно твёрдое лицо. В её огромных, всегда немного отстранённых глазах светилась страшная, не по годам взрослая ясность. — Это… всё гораздо, гораздо серьёзнее. Это какие-то государственные игры. Большие тайны. И моя мама… она там, внутри этой машины… она работает на них. Или против них? Я не знаю… Я никогда не могла понять… Но она не может оттуда выйти. А я не могу там остаться. И папа… он не виноват. Его сломали. Он просто… связной. И стражник. Он водил меня туда и… и забирал… и стирал всё после. Чтобы я не проболталась. Чтобы её не убили. Она замолчала, переводя дух, собирая в кучу обрывки воспоминаний, которые Зеркало выдрало на свет божий, взломав все магические замки и барьеры в её мозге. — Тот мужчина… который платил… он не клиент, — её голос окреп, в нём появились металлические нотки. — Он из… из службы, наверное. Из той же организации. Он приносил инструкции. И деньги для мамы, которые нельзя было переслать обычным путём, без лишних глаз. А папа… папа брал их, потому что иначе у нас не было бы вообще ничего. Нас бы просто стёрли. Она посмотрела на ожерелье из пробок уже не с отвращением, а с горькой, щемящей тоской. —Каждая бусина… это не… не то, о чём вы подумали. Это ключ. К украденному у меня дню. К украденному разговору. К её улыбке, которую я не должна была помнить. Они боялись, что если стирать всё подчистую, моя психика не выдержит и я сойду с ума по-настоящему. Поэтому оставляли намёк. Якорь. «Нарглы украли твои мысли». А я… я верила. Мне было так проще верить в сказку, чем догадываться о… об этой тьме. Она обвела взглядом комнату, видя, что её наконец-то слышат. —Мои главные страхи… все эти годы… это был не страх перед Нарглами. Это был страх перед этими встречами. Страх сказать что-то не то. Страх, что её раскроют и убьют. Страх, что в следующий раз меня к ней не приведут. И папа… он боялся того же. Они сломали его ещё раньше, чем меня. Он просто пытался нас обеих спасти. Как умел. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой, тяжёлой, как свинец. Драко медленно опустился на ближайший стул, и на его лице впервые за всё это время не осталось и следа циничной маски — лишь усталое, леденящее отвращение ко всему, что он только что услышал. Тонкс стояла неподвижно, как статуя; её ярость, ещё секунду назад требовавшая немедленной мести, испарилась, сменившись ледяной, всепоглощающей пустотой. Она смотрела на Луну уже не как на жертву пошлого разврата, а как на жертву чего-то неизмеримо более крупного, системного и бесчеловечного. Гойл первым нарушил тишину, неуклюже ковырнув забинтованной рукой пол. —Значит… это… не про то, что мы подумали? — просипел он, с трудом переваривая новый, куда более сложный поворот. — Никаких… этих… дел? Драко не ответил. Он просто смотрел на Луну, и в его взгляде читалось странное, почти невольное уважение — не к самой девочке, а к тому чудовищно отлаженному механизму, что смог так изощрённо сломать и исковеркать две жизни, прикрываясь благими намерениями государственной безопасности. Перед ними была не история порока. Перед ними была маленькая, тщательно спланированная и исполненная трагедия. Девочка, над чьей психикой, памятью и самым естественным правом — любить свою мать — так старательно и жестоко работали, чтобы превратить её в идеальный шифровальный прибор. В устройство, способное хранить величайшую тайну, даже не подозревая о её существовании. Их первоначальный, порочный, но такой простой и понятный кошмар оказался лишь верхушкой айсберга. Под ней скрывалась куда более страшная, холодная и безликая реальность. Реальность, где живые люди с их болью и любовью были всего лишь разменными пешками в играх, масштабы которых они даже не могли представить. Где встречи матери и дочери проводились под присмотром, в чужих стенах, а их воспоминания методично стирались, оставляя лишь намёк — якорь в виде пробки на верёвочке, объяснённый сказкой о Нарглах. И теперь становилось ясно, что эта история выходила далеко за рамки личной трагедии семьи Лавгуд. Она тянулась в кабинеты Министерства, в тихие каморки разведки, в международные соглашения. Возможно, даже туда, где магия одной страны враждует с магией другой, а судьбы людей — всего лишь инструмент в большой, бездушной игре, правила которой пишутся где-то очень далеко, за закрытыми дверями. Тишину в охотничьем домике нарушал только прерывистый, глухой звук снаружи — горный ветер бил мокрыми ветвями по стене и стеклам. Внутри же царила мертвенная тишина. Луна сидела на полу, прислонившись к стене, её тело время от времени содрогалось. Она была похожа на разбитый сосуд, из которого ещё капает содержимое. Тонкс подошла и опустилась перед ней на колени, не скрывая усталости на своём лице. —Всё, хватит, — сказала она тихо, но твёрдо. — Здесь, на полу, ты не останешься. Пойдём. Она не ждала согласия. Она взяла Луну под руки — легко, почти по-матерински — и подняла её. Та не сопротивлялась, её ноги почти не слушались. Тонкс, не отпуская, повела её по узкой лестнице наверх. В маленькой ванной Тонкс посадила Луну на краешек раковины и, не говоря лишних слов, принялась снимать с неё запачканную кофту. Луна молча позволила ей это сделать, словно ребёнок. Когда Тонкс включила воду и стала смывать с её лица следы слёз и пот, Луна снова залилась тихими, безутешными рыданиями. Она не отворачивалась, а смотрела прямо перед собой, сквозь стену, сквозь время. Тонкс не останавливала её. Она не говорила «не плачь». Она просто делала своё дело: смочила мочалку, намылила её и стала медленно, почти ритуально, мыть Луне спину, плечи, руки. Это были нежные, но уверенные движения — не утешение, а скорее утверждение факта: я здесь, ты не одна, и мы должны быть чистыми, чтобы жить дальше. — Они… они стирали мне память, — выдохнула Луна сквозь рыдания, её голос был сорванным и хриплым. — А я… я думала, это Нарглы… — Знаю, — тихо откликнулась Тонкс, продолжая мыть. — Знаю. Теперь ты это знаешь. И это ужасно. Это самое ужасное, что я слышала. Имеешь полное право реветь. Рви и мечи. А потом встанешь и найдёшь их. И мы им всё припомним. Она говорила без пафоса, просто констатируя. Зло должно быть названо. И за него должна последовать расплата. В её словах не было пустых обещаний, только холодная уверенность, которая, как ни странно, действовала лучше любого утешения. Слёзы постепенно иссякли, сменились глухой, истощающей икотой. Тонкс помогла ей вытереться грубым, но чистым полотенцем, надела на неё свою собственную запасную фланелевую рубашку — та была на Луну велика и висела мешком, но была тёплой и пахла дымом и лесом. Когда они спустились, эльфы уже бесшумно прибрали все следы потрясения. На столе дымился чайник. Олливандер молча разлил по кружкам ароматный отвар мяты и чего-то ещё, горьковатого, успокаивающего. Тонкс усадила Луну на диван, закутала в плед и вложила ей в руки кружку. —Пей. Маленькими глотками. Позже, уложив Луну в единственную кровать, Тонкс не ушла. Она присела на краешек, и Луна, к своему собственному удивлению, инстинктивно прижалась к её боку, ища защиты и тепла, которых её лишили. Тонкс не отстранилась. Она положила руку ей на голову и сидела так, пока тяжёлое, прерывистое дыхание наконец не сменилось ровным и глубоким. Только тогда она осторожно высвободилась, накрыла Луну одеялом и вышла, оставив дверь приоткрытой. В гостиной её встретили понимающим молчанием. Никаких вопросов. Никаких комментариев. (Утро) Утро застало Луну сидящей на кухне. Она пила чай, который ей налил Драко. Её лицо было бледным и замкнутым, но в глазах стояла не детская растерянность, а взрослая, отточенная боль, с которой она теперь училась жить. Она смотрела в окно на проясняющееся небо, и её взгляд был твёрдым. Шторм отступил. Теперь начиналось восстановление. Глава 17 Слёзы и дольки Гермиона вновь стояла перед Омутом Памяти, этим каменным сердцем, в которое стареющий Дамблдор сваливал обрывки своего угасающего разума. Альцгеймер. Ирония судьбы — величайший стратег своего времени, побеждённый собственным мозгом. И теперь его собственная память, его последний протез, могла стать либо его оправданием, либо самым страшным обвинением. Но её сегодняшний запрос не касался ни албанцев, ни «Дришти», ни смерти Пандоры Лавгунд. Это было глубже. Личное. Сокровенное. Вопрос, который годами точил её изнутри, как червь, пожирающий сердцевину дерева. Маховик времени. Или… Хроноворот? Почему даже в названии была эта дьявольская путаница? Она сомневалась. Боги, она, Гермиона Грейнджер, начала сомневаться в собственном воспоминании. Артефакт, который она держала в руках, который был таким реальным, тяжёлым, с шелестом пересыпающегося песка… он исчез. Не просто был уничтожен. Его стерли. Из истории, из учебников, из разговоров. Словно могущественная рука провела по странице, оставив лишь смутный, нечитаемый след. Все, с кем она заговаривала об этом, смотрели на неё с вежливым недоумением. «Тебе показалось, Гермиона». «Слишком много читала». Даже Гарри… его воспоминания были туманными, сбивчивыми. Но она-то помнила. Она чувствовала его вес на своей шее. Она помнила головокружение от сдвоенных часов, от знания, что она в двух местах сразу. Он был. Он существовал. Собрав волю в кулак, она мысленно, с силой, послала в клубящуюся гладь Омута свой самый главный, самый болезненный вопрос. Не о заговорах. О чуде. «Маховик времени. Его природа. Правда». Омут отозвался не сразу. Он замер, будто в нерешительности, а затем пошёл пузырями, как густая, маслянистая жидкость. Картина проявилась — тёмная, подвальная комната в Отделе Тайн, заставленная столами с приборами. Экспериментальная мастерская. И люди. Дамблдор. Грюм. И… молодой Каллисто Кроук, его лицо ещё не было маской ледяного безразличия, но в глазах уже плескалась та же опасная глубина. С ними были ещё двое, которых Гермиона не узнала. Гермиона машинально отметила странную бытовую деталь: на краю стола, заваленного чертежами и кристальными линзами, стояло несколько изящных бокалов с дымящимся бирюзовым напитком, в котором плавала причудливо вырезанная долька лимона. «Лунная Слеза». Их и тогда уже пили? — Мелькнула у неё отвлечённая мысль. — Массово его стали наливать всем только при Фликенте, даже специальную статью в бюджете на этот коктейль выделили… Все они смотрели на стол. На нём, под стеклянным куполом, лежали те самые, до боли знакомые Гермионе, песочные часы. Старый, лысеющий артефактор с горящими энтузиазмом глазами жестикулировал, обращаясь к ним: — Господа, повторяю в сотый раз — «Объект И-734-Х» не то, чем кажется на самом деле! Он, к сожалению, не работает так, как изначально хотелось. Мы все, конечно же, хотели бы изменить прошлое, но… Его резко прервал грубый, как напильник, голос Кроука: — Он работает идеально. Именно то, что нам нужно. Идеальный инструмент для наблюдения. — Наблюдения? — артефактор всплеснул руками, его лицо исказилось от отчаяния. — О Мерлин, вы не понимаете! Это игра с подсознанием! И настоящее испытание для психики — ложная иллюзия всемогущества и власти над самим временем! Это… — Этого достаточно, — мягко, но не допуская возражений, перебил Дамблдор. Его взгляд был тяжёлым и проницательным. — И всё же, нам следует без огласки, тихо провести испытания. Его… и наших агентов. На лице Кроука, ещё не таком мёртвом, мелькнула тень зловещей, короткой улыбки. — Что ж, Альбус, думаю, вы найдёте подходящих кандидатов для нашего… эксперимента. Мы со своей стороны тоже будем проводить исследование. — Он бросил взгляд на песочные часы. — Жалко, конечно, что мы не можем на самом деле менять прошлое. Это было бы слишком идеально… Грюм, до этого молчавший и лишь вращавший своим живым глазом, хрипло фыркнул. — Дьявол, значит, в моей работе эта приблуда совершенно бесполезна. Я не наблюдатель, мне нужно не смотреть, а действовать. Дамблдор бросил на него короткий взгляд, но ничего не ответил… Видение поплыло, сменившись другим. Кабинет Дамблдора. Тот самый кабинет: горки книг, тихо жужжащие серебряные приборы, и массивный стол, на котором, среди прочих диковин, стояла неизменная хрустальная ваза с аккуратными, слегка подсохшими лимонными дольками. И она — юная, с сияющими от гордости и ответственности глазами, сжимает в руках тот самый Маховик. Гермиона-наблюдатель невольно хмыкнула, глядя на ту, прежнюю себя. Какая же она была наивная и глупая, хоть и считала себя умнее всех. Впрочем, на фоне Гарри и Рона это и правда не было таким большим достижением. А потом она увидела больше. Увидела глазами Дамблдора. Учебный класс. Она, её юная версия, сидит на лекции по Трансфигурации, усердно конспектирует. Звенит звонок. Студенты выходят. Она остаётся одна в классе. Её рука тянется к Маховику на её шее. Пальцы проворачивают песочные часы несколько раз. И… ничего не происходит. Никакой магии, никакого исчезновения. Проходит одна-единственная секунда. Юная Гермиона просто встаёт, поправляет сумку и выходит из класса, направляясь на следующую лекцию. В её глазах — лёгкая усталость, но никакого признака того, что она только что «переместилась во времени». Со стороны это выглядело не как великое магическое действо. Это выглядело… как странный, почти бессмысленный ритуал. Как если бы человек, верящий в силу талисмана, потер его на удачу перед важной встречей. Гермиона-наблюдатель застыла, её разум отчаянно пытался переварить увиденное. Так это и есть её «путешествие во времени»? Так это выглядит со стороны? Третье видение обрушилось на Гермиону, словно удар дубиной. Она снова в больничном крыле. Тот самый момент отчаяния. Сириус схвачен, Клювокрыл приговорён, всё потеряно. И вот, Дамблдор, с лицом, выражающим озабоченность и некую театральную грусть, произносит свою коронную реплику, брошенную, казалось бы, в пространство: «— Странно, как порой в самые тёмные времена мы забываем о самом простом... о свете. И о том, что сегодня ночью нам нужна была не одна, а две пары помощи...» Произнеся это, он с достоинством удаляется, оставив её юную версию с Гарри в состоянии шока и растерянности. Гермиона-наблюдатель, глядя глазами самого Дамблдора (он замер за дверью, и его взгляд стал остекленевшим — явный признак того, что он наблюдает за ними сквозь древесину с помощью какого-то заклинания), видела, как в её юном лице медленно, но верно проступала догадка. Умнейшая ведьма своего поколения, и она так легко клюнула на эту удочку. Она видела, как та, прежняя она, с решимостью вытаскивает Маховик. Видела, как они с Гарри, сжав его между собой, с героическими усилиями проворачивают песочные часы три раза. И... Ничего. Ни вспышки, ни искажения воздуха, ни чувства стремительного движения. Они просто стояли, держа в руках красивую, но бесполезную безделушку. Через секунду они переглянулись, их лица выражали замешательство, а затем — новую, отчаянную решимость. Они просто... побежали. Побежали спасать Сириуса, как могли бы сделать и без всякого Маховика, полагаясь лишь на свою смелость и находчивость. Сердце Гермионы-наблюдателя бешено заколотилось. «Нет, нет, нет! Это не так! Я помню!» — кричало внутри неё. С невероятным усилием воли, подбирая нужные ключевые слова, она отматывала память Дамблдора на три часа назад, к тому самому моменту у Чёрного озера. Она увидела Гарри, падающего под натиском сотни дементоров. Увидела, как откуда-то вырываются два серебристых призрака. Не один Патронус-олень, а два. Первый — ослепительный Феникс. Заклинание Дамблдора. Второй— изящная, печальная лань. Тот самый образ, что годами хранился в сердце Снейпа как клятва и проклятие. Эти двое фантомов, сияющий Феникс и скорбная лань, действуя в унисон, сплетались в единый поток света. Их слившиеся силуэты, увиденные сквозь завесу тьмы, боли и плохого зрения Гарри, легко могли сложиться в один-единственный, спасительный образ: гигантского серебристого оленя. Никакой второй Гермионы, прячущейся в кустах. Никакого второго Гарри, выбегающего с криком «Эспекто Патронум!». Воспоминания глазами Дамблдора показывали пустую лужайку, где, по её воспоминаниям, она должна была стоять. «КАК ОН СМЕЕТ СТОЯТЬ ТАМ, ГДЕ СТОЯЛА Я?!» Это был не крик, а беззвучный вопль её обманутого сознания, её изнасилованной памяти. Всё, всё, что она знала, во что верила, чем гордилась — её великое приключение, её решающий вклад — оказалось ложью. Яркой, красочной, идеально вмонтированной в её сознание иллюзией. Она отпрянула от омута памяти, собираясь с мыслями... Дамблдор сделал ложное воспоминание? бред! Ему это не надо, это бы значило обманывать самого себя. Значит иллюзия? Обман? Она вспомнила слова мастера из первого видения, маховик действовал "не так как задумывалось". Что тогда такое этот «Объект И-734-Х»? Что за эксперименты ставил Директор школы на своих учениках? ... Глава 18 Приглашение в битые секторы памяти Приглашение прибыло с совой незнакомой, хищной породы, больше похожей на маленького грифона. Оно упало на тарелку с остывшими тостами, как вызов, завёрнутый в пергамент цвета старой крови. Гарри, уставше ковырявшийся в тарелке, даже вздрогнул. Современная сова Министерства выглядела куда менее угрожающе. Джинни, чьи глаза за последние недели привыкли к тусклому, раздражённому блеску, вдруг вспыхнули. Она быстрым, почти жадным движением сорвала печать с чёрным восковым гербом — стилизованный ворон на щите. Род Блэков. — Гарри, смотри, — её голос прозвучал выше обычного, с дрожью, которую она тут же попыталась заглушить светской небрежностью. — «Леди Нимфадора Тонкс, последняя из рода Блэков по прямой линии, приглашает мистера и миссис Поттер на Вечер Памяти, дабы почтить наследие великого дома…» О, Боги, это же в особняке Блэков! На площади Гриммо! И смотри, среди гостей… Капитан «Вихревых Ястребов»! Тот самый, Бейкер! Гарри медленно поднял взгляд от тоста. Он выглядел так, будто приглашение было не на светский раут, а на очередную инвентаризацию устроенную Амбридж. — Тонкс? — переспросил он глухо. — И Малфой, я уверен, будет там вертеться где-то рядом. Они что, решили собрать всех, кого когда-либо подвозили домой в пьяном виде, под одной крышей? — Гарри! — Джинни посмотрела на него с тем самым разочарованием, которое стало фоном их совместной жизни. — Это не просто «светский раут». Это Вечер Памяти. В том числе и Сириуса. Твоего крёстного. Мы обязаны прийти. Она произнесла это с такой силой, словно это был не социальный долг, а спасательный круг, брошенный ей в море домашней рутины и несбывшихся ожиданий. В её глазах он уже видел отблески люстр, слышал шелест дорогих мантий, представлял, как она, наконец-то, выходит из роли жены уставшего аврора и снова становится Джинни Уизли, которая может затмить всех. — Обязаны? — Гарри с силой отодвинул тарелку. Пробежавшись глазами по списку приглашённых— Джинни, ты в курсе, кто ещё будет на этом «вечере памяти»? Трое амнистированных Пожирателей, которые, я уверен, будут сидеть с самым невинным видом. Тонкс и Драко, которые… — он замолча, сглотнув ком горьких воспоминаний. — Которые, да, не выгнали меня тогда из таверны, а дали проспаться. И потом телепортировали прямо к порогу. Но они же смеялись, Джинн. Не со мной, а над тем, во что я превратился. Над тем, что я до сих пор верю, что можно что-то изменить, не превращаясь в… в них. — А может, они просто не притворяются? — бросила она, хватаясь за приглашение, как утопающий за соломинку. — Может, они просто научились выживать в этом лицемерном мире, а не прогибаться под него, как ты на своей унизительной работе! И они тебе помогли, когда могли просто отшить! Этот вечер — первый выход в свет за… за годы, Гарри! Настоящий, не какая-то корпоративная пьянка в Министерстве! Там будут важные люди… Возможно, даже Слизнорт! Это шанс… — Шанс на что? — перебил он её тихо. — На то, чтобы понравиться людям, которые презирают всё, что мы отстаивали? На то, чтобы делать вид, что мы чтим память Сириуса в том самом доме, где его травили и ненавидели? Это лицемерие высшей пробы, Джинни. Она замолчала, сжимая пергамент так, что костяшки её пальцев побелели. В её взгляде шла борьба: амбиции светской львицы, тоскующей по блеску, против жены, которая понимала, что он прав. Но первое оказалось сильнее. — Ты обязан, — повторила она, и в её голосе уже не было пыла, только стальная решимость. — Мы обязаны. Ради Сириуса. Ради… нас. Чтобы показать, что мы ещё что-то значим. Или ты хочешь, чтобы все окончательно забыли, кто такой Гарри Поттер? Она встала из-за стола, не дожидаясь ответа, и вышла из кухни, унося с собой приглашение — свой пропуск в другой, лучший мир. Гарри остался сидеть один, глядя на её пустую тарелку. Он чувствовал себя так, будто только что проиграл битву, даже не поняв, за что именно сражался. И где-то на задворках сознания зловеще ухмылялся призрак Драко Малфоя, который наверняка уже знал, что они придут. И уже придумал, над чем будет мягко, но метко подшучивать на этот раз. Не со злобой. С тем самым предательским пониманием, которое ранило куда сильнее. Кабинет Горация Слизнорта, Хогвартс Кабинет пахнет старыми книгами, дорогим коньяком и сладкими духами, которые профессор Слизнорт использовал, чтобы перебить запах консервированных жабьих лапок. Сам хозяин кабинета, грузный и напоминающий хорошо откормленного тюленя в бархатном халате, с довольным видом разливал по бокалам недавно полученный в подарок от «благодарного выпускника» эльфийский мускатный эль. Внезапный стук в оконное стекло заставил его вздрогнуть, и золотистая жидкость пролилась на ковёр. — Ах, проклятые птицы! Вечно не вовремя! — проворчал он, отряхивая халат. Но его ворчание стихло, когда он увидел сову. Это была не обычная почтовая сова. Это был величественный филин цвета ночи, с глазами, словно два кусочка янтаря, и с осанкой, полной собственного достоинства. На его лапе был укреплён не свёрток, а длинный цилиндр из тёмного дерева. — О-о-о! — просиял Слизнорт, его недовольство мгновенно сменилось любопытством коллекционера. — Какая редкая птица! Откуда это тебя принесло, красавец? Он открыл окно, и филин, не выражая ни малейшего страха, влетел в кабинет и уселся на спинку кресла, протянув лапу. Слизнорт с почти религиозным трепетом снял деревянный футляр. Внутри лежал свиток пергамента, запечатанный тёмно-зеленым воском с оттиском, от которого у Слизнорта перехватило дыхание. Не просто герб. Это был герб Блэков, но не тот, мрачный, что он помнил. Этот был стилизован под более современный, почти светский шик, но неуловимая готичная строгость и намёк на древность сохранились. Дрожащими от волнения пальцами он сломал печать. Пергамент развернулся с шуршащим звуком, обещающим нечто значительное. «Досточтимому профессору Горацию Э. Ф. Слизнорту, Мастеру зелий, Слизеринцу до мозга костей, Собирателю самых блестящих умов своего поколения и Бессменному украшению любого общества. Леди Нимфадора Тонкс (урождённая Блэк), последняя из рода Блэков по прямой линии, смиренно просит оказать ей величайшую честь Вашим присутствием на «Вечере Памяти», посвящённом наследию нашего Дома. Мы осмеливаемся побеспокоить Вас, ибо знаем, что лишь Ваше присутствие, Ваши воспоминания и Ваше неподражаемое умение вести беседу способны придать этому вечеру ту глубину и блеск, которых он заслуживает. Без Вас наше собрание будет подобно пиру без короля, вину без выдержки, зелью без… ну, Вы понимаете. Мы будем искренне польщены, если Вы почтите своим вниманием скромный приём в особняке Блэков ровно в восемь вечера в следующую полную луну. P.S. Мы слышали, Вы цените редкие сорта вин. Надеемся, наша скромная коллекция не разочарует Ваш изысканный вкус. Также ходят слухи, что среди гостей будет капитан «Вихревых Ястребов» Сливер Бейкер, горячий поклонник Вашего таланта предсказывать звёздные карьеры. С глубочайшим уважением и надеждой, Нимфадора Тонкс». Слизнорт перечитал приглашение трижды. Его щёки порозовели от удовольствия. «Смиренная просьба»… «Величайшая честь»… «Бессменное украшение»… И упоминание его любимого винца! И капитан «Ястребов»! Это же один из его знаменитых слизеринцев! Пусть и не самый выдающийся в учёбе, но теперь — звезда квиддича, герой спасатель при пожаре Карфагена! Его взгляд скользнул ниже, пробегая по изящному перечню приглашённых… и задержался. Гарри Поттер. Интересно. Очень интересно. Старая кровь Блэков, новая слава Поттера и его, Горация Слизнорта, неизменная проницательность — какое изысканное сочетание! Это придавало вечеру пикантную интригу. Он откинулся на спинку кресла, сияя. Особняк Блэков! Вечер Памяти! Его пригласили не как преподавателя, а как важную персону, как хранителя традиций и светского льва. Это был тот самый уровень признания, по которому он тосковал все эти годы. — Ох, — прошептал он сам себе, смакуя момент. — Ну что ж, Гораций, кажется, о тебе ещё не совсем забыли в приличном обществе. Он уже видел себя там, в своём лучшем камзоле, ведущим увлекательные беседы, делящимся пикантными воспоминаниями о «старых, добрых днях» с Блэками (тщательно отфильтрованными и приукрашенными, разумеется), очаровывающим всех своим обаянием. Он схватил перо и тут же, не откладывая, написал ответ на изящном бланке с монограммой «H.S.» — восторженное, цветистое согласие. Филин ждал с невозмутимым видом, явно привыкший к подобным реакциям. Как только птица улетела, Слизнорт, не в силах сдержать новость, тут же нацарапал несколько коротких записок самым болтливым своим знакомым из «Особого слизеринского клуба»: «Дорогой мой, ты не поверишь, куда меня только что пригласили… Строго между нами, конечно… Вечер у Блэков! Да-да, тех самых! Видимо, старые связи всё же что-то значат…». Он и не подозревал, что его восторженный ответ и тайная гордость были лишь идеально разыгранной нотой в симфонии, партитуру для которой писали Люциус Малфой и призрак Беллатрисы Лейстрэндж. И что его изысканный вкус к вину и тщеславие стали теми самыми крючками, на которые его поймали. *** Утро не наступило. Оно просто сменило ночь на чуть более светлые оттенки серого. За окном по-прежнему лил нудный, бесконечный дождь, занавешивая горы тяжёлой, мокрой тканью. Настроение внутри охотничьего домика было точной копией погоды — промозглым, выцветшим и тяжелым. Луна сидела за столом, обхватив кружку руками. Но в её позе не было прежней расслабленной отстранённости. Она сидела с прямой спиной, а её взгляд, устремлённый в стену, был не пустым, а собирающим — будто она из разрозненных осколков обвала давностью в несколько дней складывала новую, пугающую мозаику мира. Драко, стоя у печки с джезвой, разливал густой, чёрный кофе. Он поставил кружку перед Луной, затем перед Тонкс, молча указав на сахарницу. Его собственное лицо было маской вежливого, отстранённого беспокойства. Он отхлебнул из своей кружки, сморщился от горечи и, глядя в окно на потоки воды, произнёс, обращаясь к Луне с деловой непринуждённостью, будто предлагал сменить маршрут патруля: — Сегодня вечером в особняке Блэков собираются. Такой… вечер памяти. — Он поморщился, давая понять, что и сам не в восторге от формулировки. — Никаких балов и лицемерных речей. Тихий смотр фамильных портретов, которые вот-вот ослепнут от плесени, и обсуждение того, как не дать Министерству конфисковать последние блюдца с гербами. — Он сделал небольшую паузу, дав ей прочувствовать абсурдность ситуации. — Там будет старая библиотека. И несколько довольно… причудливых артефактов, которые твой отец, возможно, описывал в «Придире». По крайней мере, это не здешние стены. И уж точно не твой дом, куда тебе возвращаться… — он запнулся, подбирая деликатные слова, но не нашёл их, —…пока что, очевидно, не стоит. Он не смотрел на неё, давясь кофе, делая вид, что просто озвучил практичное соображение. Но в его предложении было неожиданное понимание: ей нужно место, где можно затеряться, отвлечься на странности, быть незримой гостьей, а не центром драмы. Луна медленно перевела на него взгляд. Не удивлённый, а оценивающий. — Практично, — её голос был тихим и ровным, без прежней мечтательной вибрации. — Ты убиваешь двух гоблинов одним заклятьем. Демонстрируешь великодушие для будущих альянсов и помещаешь непредсказуемый элемент на контролируемую территорию. Разумно. Драко замер, его маска вежливого безразличия треснула. Тонкс мрачно подняла на Луну глаза. — Луна, дорогая, может, не стоит... — Не стоит что? Называть вещи своими именами? — перебила она. Взгляд стал острым, как лезвие. — Вся моя жизнь была иллюзией. Моя вера в морщерогих кизляков была не наивностью, а предохранителем. Пока я искала вымышленных тварей, я не видела настоящих монстров. Теперь предохранитель сгорел. Она поставила кружку с тихим, но чётким стуком. — Я всегда видела мир иначе. Видела узоры и связи, невидимые для других. Зеркало просто сменило объектив. Теперь вместо фантазий я вижу мотивы, страхи и алгоритмы власти. Это не больно. Это... интересно. В её голосе звучала леденящая, пронзительная ясность. — Чтобы сломать машину, скрывшую мою мать, нужны не слёзы. Нужны данные. И я научусь их добывать. Тонкс смотрела на неё, и тревога в её глазах сменилась мрачным пониманием. Это было пробуждение. Луна кивнула в сторону Драко, её решение было окончательным. — Я согласна. Особняк Блэков — тактически верный ход. Спасибо. Драко медленно кивнул, сбитый с толку. Он предлагал утешение, а получил стратегический альянс. Он видел, как на его глазах из разбитой куклы собиралось нечто новое, опасное и непредсказуемое. — Отлично, — выдавил он. — Выдвигаемся после полудня. Глава 19 Вечер чужой памяти Особняк Блэков не просто стоял на площади Гриммо 12 — он всасывал сумерки, как губка, превращая их в прохладную, зыбкую тьму, пахнущую пылью веков, воском и сухой полынью. Кричер, в приступе усердия, разложил её повсюду «для аромата», и теперь горьковатый запах витал в воздухе, словно призрак былых ритуалов. Безупречный порядок, наведённый им вместе с эльфами Малфоев — Кики и Дрибли — был почти зловещим. Серебро на буфете сияло неестественным, ледяным блеском, словно его только что вынесли из склепа. Портреты предков, тщательно протёртые, выглядели ещё бледнее и злее; их застывшие глаза, казалось, с удвоенной яростью следили за немногочисленными гостями, нарушившими вековое молчание залов. Каждый предмет лежал на своём месте с геометрической точностью, выдавая не жилую уютность, а музейную, натянутую правильность. Это был не дом, приготовившийся к приёму, а саркофаг, ненадолго приоткрытый для посторонних взглядов. Где-то внизу, за потайной дверью, за щитами молчания, в сыром подвале, сидели настоящие хозяева этого беспорядка — сбежавшие призраки Азкабана. Люциус Малфой, Барти Крауч-младший и другие. Они не могли слышать музыки или слов, но старинная магия дома позволяла им наблюдать. Глаза на потускневших портретах в гостиной на мгновение меняли выражение, зрачки следили за движением фигур. Через эти «окна» в мир живых беглецы с жадностью ловили отголоски вечера — возможность, риск, дыхание свободы, доносившееся сверху, как сквозняк. В тени арочного проема, под пристальным взглядом портрета суровой волшебницы в чёрных одеждах, стояла Мари Пламбер. Она чувствовала себя не просто серой молью на фоне мрачных гобеленов, а чужим, живым пятном в этом царстве застывшей смерти. Её пальцы нервно перебирали складки простого платья, а гул приглушённых голосов давил на виски, как тяжёлая портьера. Мари вздрогнула. В затылке знакомый холодок. Беллатриса. — Ты не раб. Ты надзиратель. Представь, что к каждому твоему позвонку привязана по цепи с крюком: мисс Элара, тот болван из налогового, толстяк-министр… И ты тащишь их всех прямиком в печь. Чувствуешь, как спина распрямляется под тяжестью их ничтожества? Мари непроизвольно отвела плечи назад, представив самодовольную ухмылку Элары. Ткань платья натянулась на её спине. — Лучше. Теперь взгляд. Ты не просишь. Ты требуешь. Смотри на того Слизнорта и видишь не уважаемого профессора, а жировую помеху на пути документа к цели. Мари посмотрела на своё отражение в запылённом стекле витрины, где лежали странные артефакты. Увидела испуганное лицо, затерявшееся в этом доме ужасов. — Скучно! Безжизненно! Ладно, попробуй иначе. Я — источник всех твоих беспокойств. Я сижу у тебя между лопаток. Я — та самая усмешка, что заставляет тебя ёжиться. А теперь… сожми лопатки. Сильнее. Раздави меня. Губы Мари дрогнули. Она сделала глубокий вдох, втянув горьковатый воздух полыни, и свела лопатки с таким напряжением, что кости хрустнули. На её лицо на секунду накатила гримаса не страха, а яростного усилия. В глазах, отразивших пламя свечей, мелькнула твёрдость. — Вот! Лови это чувство! Запомни его! Иди. И налей этому слизняку вина. Он уже достаточно размяк. Игра в лесть и иголка сомнений Гостиная напоминала изысканно поставленную пьесу. Гораций Слизнорт восседал в кресле, как дорогой фарфоровый болванчик, сияя от внимания. Теоретик, с видом учёного затворника, вёл с ним тихую беседу о тонкостях магического законодательства XVIII века, а Иллюзионист Вейл кружил вокруг них, как изящная тень. Его пассы были не только для того, чтобы наполнять бокал Слизнорта редким вином, но и чтобы создавать едва уловимые ауры — лёгкий ореол значимости вокруг профессора, тёплое сияние вокруг слов Теоретика. Это была не грубая ложь, а тонкое вышивание по канве реальности. Актёры на сцене не знали, что за ними наблюдают не только портреты. В сыром подвале, в щелочку между камнями, был вделан заговорённый агат — «око Аргуса». Люциус Малфой, бледный как смерть, но с горящими глазами, Барти Крауч-младший, ёрзающий от нетерпения, и другие сбежавшие узники жадно вглядывались в мутное изображение, возникавшее на стене. И тут в поле зрения «ока» попала она. Луна Лавгуд стояла в стороне, но её присутствие было ощутимее, чем у всех остальных. Она не смотрела рассеянно в пространство. Её взгляд, острый и методичный, сканировал комнату. В подвале: Барти Крауч мотнул головой в сторону изображения: —Смотри-ка, Сумасшедшая Лавг… — он начал было с привычным пренебрежением, но слова застряли в горле. Луна в этот момент повернулась, и её взгляд, холодный, аналитический, лишённый всякой мечтательности, упёрся прямо в «око», словно она чувствовала наблюдение. Это был не взгляд безумия. Это был взгляд следователя. Точь-в-в-точь как у тех мрачных авроров, что допрашивали его после падения Тёмного Лорда — взгляд, который копается в твоём прошлом, выискивая слабину. Барти невольно смолк и отпрянул на полшага. Люциус, наблюдая за Луной, испытывал двойственное чувство. Первым порывом было чисто малфойское: «Инструмент. Такой проницательный взгляд — это оружие. Его нужно направить на наших врагов». В его сознании тут же родились полдюжины изощрённых планов, как использовать эту девочку для дискредитации Фликента или Амбридж. Но почти сразу же пришло горькое, трезвое осознание: «Она вряд ли будет делать то, что ей скажут». Эта мысль вызвала почти физическое раздражение. Она была непредсказуема, не вписывалась в его схемы. Её нельзя было купить, запугать или обмануть привычными способами. В ней была та же опасная непокорность, что и в Тонкс, но подкреплённая пронзительным, почти бесчеловечным интеллектом. «Жаль. Какая растрата потенциала», — с сожалением подумал вслух он, отбрасывая соблазнительные, но невыполнимые планы. С дальнего угла подвала, где тень была гуще всего, послышался тихий, оценивающий голос Августа Руквуда. Бывший начальник Отдела Тайн не отрывал взгляда от «ока Аргуса». — Напротив, — медленно проговорил Руквуд. — Потенциал колоссальный. Просто сырой. И направленный в никуда. Её не нужно контролировать, Люциус. Её нужно… перенаправить. Дать ей цель, совпадающую с нашей. А гнев, смешанный с гениальностью, — самый продуктивный катализатор. Барти Крауч фыркнул, но Руквуд лишь усмехнулся про себя. У него не было роскоши брезговать союзниками. У него была необходимость создавать их из того, что было под рукой. А эта девочка была алмазом, пусть и с трещиной. Луна же между тем подошла к портрету суровой дамы в чёрном и пристально посмотрела ей в глаза. В подвале Люциус невольно отшатнулся. Комедия положения была зловещей: грозные Пожиратели Смерти в ужасе от взгляда хрупкой девушки. Вернувшись в гостиную, Луна отвернулась от портрета. Она видела фальшь, но её взгляд упал на Драко, который едва заметно кивнул. «Ради общего блага». Это знание придавало спектаклю смысл. Она училась существовать в этом слое реальности, где правда всегда была многослойной. Её внимание привлекла Мари Пламбер. Луна наблюдала, как та несёт вино. В её движениях была странная двойственность — робость и вдруг проскальзывающая, чужая грация. Луна нахмурилась. Она чувствовала: в смотрительнице дома живёт кто-то ещё. Чужой, твёрдый контур под мягкой оболочкой. И где-то глубоко, в самом основании дома, она уловила ещё несколько таких же сгустков чужого внимания, пристально наблюдающих за ней. Один из них — самый старый и холодный — вызывал не страх, а жгучий интерес. Наконец, её взгляд упал на капитана Баркера, который с гордостью поправлял на мундире новый орден. Луна подошла к нему. — Капитан, — её голос прозвучал тихо, но ясно. — Поздравляю с наградой. Вы получили её единолично? Баркер надул грудь. —Так точно! Как командир, нёс ответственность! Рисковал жизнью! — А ваша команда? — спросила Луна с искренним любопытством. — Они тоже рисковали. Они тушили огонь, выносили людей. Почему на их мундирах нет таких значков? Или система ценности устроена так, что заслуги многих достаются одному? Может, вам стоит поделиться с ними премией? Или хотя бы купить им выпивку в знак благодарности за то, что помогли вам заработать эту награду в «Карфагене»? Баркер замер. Лесть Вейла была приятной, но этот вопрос бил точно в цель его тайных сомнений. Он получил славу, в то время как его команда осталась в тени. На его лицо наползла краска замешательства. —Это… это сложный вопрос… — пробормотал он. — Решения о наградах принимает комиссия… — Понятно, — просто сказала Луна, но в её глазах читалось разочарование. Твои категории банальные и лживые. Мне нужны новые. Она смотрела на него не с вызовом, а как на неудачный чертёж, который требует полной переделки. Глубоко внутри клокотала ярость. Смутный образ матери, украденной «суровыми кем-то». Но месть требовала цели. А цели у неё пока не было. Была только всепоглощающая потребность докопаться до сути. Начать с малого. С капитана Баркера. Потом — смотрительница. Потом… потом она найдёт их всех. Вечер достиг своей кульминации. Слизнорт, размягчённый изысканным вином и подобострастием, чувствовал себя не гостем, а полновластным хозяином положения. Он снисходительно кивал Теоретику, изображая глубокое понимание юридических тонкостей, которые тот ему подносил. Драко, выбрав момент, приблизился к нему с видом человека, обременённого семейными заботами. —Профессор, вы, как человек с государственным мышлением, что скажете о новом циркуляре Фликента? Об изъятии имущества? — он вздохнул, искусно изображая отчаяние. — Иногда кажется, что при Тёмном Лорде было проще: знаешь врага в лицо. А тут… тебя может погубить какая-нибудь отчетная-форма, заполненная не тем цветом чернил. Настоящий ужас — это когда тебя съедают по частям, под аплодисменты бюрократов. Слизнорт надул щёки, ища подходящий весомый ответ. Его взгляд упал на строгий портрет одного из предков Блэков, и ему в голову пришлась заученная когда-то фраза. —Мой дорогой мальчик! — изрёк он с напыщенной важностью. — Я, как-то размышляя о судьбах империй, изрёк: «Чем ближе государство к своему падению, тем многочисленнее его законы». И это — тот самый случай! Со стороны Теоретика послышался лёгкий, подавленный звук. Теоретик стоял, покусывая губу до боли, и отчаянно глотал воздух, чтобы не выпалить, что эта фраза принадлежит древнему маглу Публию Корнелию Тациту и была сказана за тысячелетия до рождения Слизнорта. Вейл тут же незаметно ткнул его локтем в бок, заставляя взять себя в руки. Мари Пламбер, с заученной прямотой в спине, уже сделала шаг вперёд, листок с поправками Люциуса зажат в чуть влажных пальцах. Её губы уже начали складываться для первого, заранее отрепетированного предложения, обращённого к Слизнорту. И в этот миг тяжёлая дверь в гостиную с тихим скрипом распахнулась. На пороге стоял Кричер. Его сморщенное лицо выражало такую концентрацию чистой, беспримесной ненависти, что казалось, вот-вот испепелит гостей взглядом. —Гости... — просипел он, глядя поверх голов в пространство, словно обращаясь к призракам особняка. — Явились. Гарри Поттер. И его самка. Словно по мановению дирижёрской палочки, всё замерло. Музыка лести, льющаяся из уст Вейла, оборвалась на полуслове. Рука Мари, сжимавшая листок, непроизвольно разжалась, и бумага бесшумно упала на ковёр. В воздухе повисла не просто тишина, а оглушительная, удручающая тишина провала. Их прекрасно спланированный «концерт» для одного зрителя только что накрылся медным тазом. И вот в дверном проёме показался он. Гарри Поттер. Он окинул гостиную быстрым, привыкшим к опасности взглядом, и его брови поползли вверх от удивления. Особняк Блэков... он помнил его как логово, набитое паутиной, тёмной магией и безумными артефактами. А сейчас... пахло воском и полынью, серебро сияло, портреты были протёрты. Безупречный, стерильный порядок, который был пугающе неестественен. Возникла мимолётная, странная мысль: «А ведь я мог претендовать на это место... но отказался. И правильно сделал. Здесь ещё страшнее, чем было». Его взгляд скользнул по Тонкс в её чёрном, строгом платье. Она смотрела на него не с радостью, а с таким сложным выражением, будто надеялась, что он не придёт, и теперь её планы рухнули. Это было куда красноречивее любых слов. Потом он увидел Луну. Она стояла чуть поодаль, и её широкие глаза были прикованы к нему. Но в них не было прежней мечтательной отстранённости. Был холодный, аналитический, почти ядовитый интерес. Она смотрела на него как на новый, сложный экспонат, требующий вскрытия. Это была не та Луна, которую он знал. И лишь один человек пришёл в неистовый восторг. — ГАРРИ! МОЙ МАЛЬЧИК! — взревел Слизнорт, с шумом поднимаясь из кресла и сметая со столика бокал, который чудом поймал Вейл. Все«малозначительные персонажи» — Драко, Тонкс, Вейл, Теоретик, сама Мари — мгновенно перестали для него существовать. Он пролетел через комнату, широко раскинув объятия, и схватил ошеломлённого Поттера за плечи. — Не ожидал увидеть тебя в этом, гм, историческом месте! — гремел он, забыв о цитатах Тацита, о поправках, о всём на свете. — Джинни, прелесть моя, вы как поживаете? О, это же надо, какая встреча! Он увлёк Поттеров в центр комнаты, оставив за спиной поле рухнувших интриг. Драко и Тонкс обменялись краткими взглядами, в которых читалась одна мысль: «Всё пропало». Мари, бледная, подняла с пола бесценный листок и бесшумно отступила в тень. Их идеальный план был разрушен самым непредсказуемым элементом — живой легендой, которая сама того не ведая, встала на сторону системы, которую они пытались обмануть. Пока Драко, Тонкс и Мари (с Беллатрисой в голове) обменивались на кухне быстрыми, паническими взглядами, придумывая новые ходы, Луна наблюдала. Она видела, как Слизнорт, забыв обо всём на свете, увлёк Гарри показом хрустального флакона с какой-то сомнительной настойкой. Она видéла страх и раздражение в глазах заговорщиков. И её новое, отточенное как бритва сознание, лишённое иллюзий, выдало простой и ясный вывод: все они играют в сложные игры, боясь сказать правду. А правда — это единственное, что может сработать. Не говоря ни слова остальным, Луна направилась прямо к Слизнорту и Поттеру. Драко жестом попытался её остановить, но она прошла мимо, не видя его, словно он был частью мебели. — Профессор Слизнорт, — её голос прозвучал тихо, но с такой металлической твёрдостью, что болтовня Горация мгновенно прекратилась. Гарри с удивлением смотрел на неё, отмечая про себя, насколько чуждой и взрослой она стала. — Эти поправки к закону, которые вы только что обсуждали, — продолжила Луна, глядя на него своими огромными, теперь совершенно бездонными глазами, — они не идеальны. В них, вероятно, есть скрытые яды и ловушки. Слизнорт попятился, но Луна не отступала. — Но без них будет ещё хуже. Нынешний закон Фликента — это открытое письмо с разрешением грабить. Эти же поправки, какими бы они ни были, — это хоть какая-то стена. Они нужны британскому магическому сообществу для его же элементарной безопасности. Сейчас не время искать идеальное решение. Сейчас время выбирать между катастрофой и возможностью выжить. Она не льстила, не уговаривала. Она констатировала факт, как врач, сообщающий о диагнозе. И в этой шокирующей прямоте была страшная сила. Слизнорт замер, его лицо выражало не растерянность, а внезапное, трезвое понимание. Его тщеславие было задето, но его инстинкт самосохранения был задет сильнее. Луна говорила на языке выгоды и угрозы, который он понимал лучше всего. Гарри, слушая её, почувствовал холодок по спине. Это была не та Луна, что верила в Нарглов. Это был кто-то другой. И её слова о «выборе между катастрофой и выживанием» отзывались в нём горьким эхом. Он сам каждый день делал этот выбор в Министерстве. — Девушка говорит… весьма резонно, — неожиданно для себя пробормотал Слизнорт, его взгляд потянулся к тому месту, куда упал злополучный листок. — Иногда… иногда приходится выбирать меньшее из зол. Ради общего блага, конечно же. За спиной Луны Драко и Тонкс переглянулись. Их план был не просто спасён. Он был выполнен с ошеломляющей эффективностью. Но исполнительница напугала их куда больше, чем любая неудача. Луна перестала быть инструментом. Она стала игроком. И её правила были неизвестны никому. Слизнорт, подхваченный новой волной энтузиазма от одобрения «самого Поттера», наконец-то подобрал с пола злополучный листок с поправками. Вечер был спасен, но теперь главной задачей было не дать ему разменять эту решимость на очередной тост, а уберечь до завтрашнего заседания Визенгамота, где он должен был произнести зажигательную, разгромную речь в их пользу. Глава 20 Немая сделка Драко, поймав Луну за локоть, отвёл её в сторону, подальше от всеобщего внимания. Его лицо было напряжённым. — Блестящий ход, — его голос был шипящим шёпотом. — И теперь, ради всего святого, помолчи. Сиди. Рисуй. Пиши стихи. Сделай что угодно, но не открывай рта, пока наш дорогой профессор не проникнется своей миссией до конца и не отправится готовить свою «историческую речь». Он сунул ей в руки небольшой потрёпанный кожаный дневник и короткий заточенный карандаш,которые валялись на ближайшем бюро. — Вот. Займись этим. Прояви свою гениальность на бумаге, а не в разговорах. Луна посмотрела на дневник, потом на Драко. В её глазах не было обиды, лишь то самое аналитическое равнодушие. Она молча взяла подарок и отошла в глубокое кресло у камина. Она открыла дневник. Страницы были чистыми. Сначала она машинально провела по бумаге пальцем, ощущая текстуру. Потом начала выводить карандашом бессвязные, гложущие её мысли, стараясь упорядочить хаос: «Смотрительница. В ней двое. Подвал. В нем много глаз. Мама. Слишком чистая смерть. Слишком… аккуратная.» В это же мгновение, в сыром подвале, на грубом деревянном столе рядом с «оком Аргуса» лежала его точная копия. Август Руквуд, наблюдавший за Слизнортом, заметил движение краем глаза. На чистой странице его дневника проступали карандашные штрихи, повторяющие записи Луны. Руквуд замер, его аналитический ум мгновенно сработал. «Слишком чистая смерть…» Это был ключ. Он вспомнил дело Пандорры Лавгуд — официально «трагическая гибель при невыясненных обстоятельствах». Слишком удобные невыясненные обстоятельства. Слишком тихо всё замяли. Он медленно обмакнул перо в чернильницу. Он не знал всей правды, но знал, как пахнет прикрытое дело. Он аккуратно вывел под каракулями Луны, имитируя её легкий почерк, но с присущей ему твёрдостью: «Самые удобные смерти часто оказываются дверью. Тот, кто знает, где спрятан ключ, может стать твоим проводником». В гостиной Луна замерла, уставившись на дневник. Чернильная строка появилась бесшумно, как будто всегда была там. Она не удивилась. В её новом, лишённом иллюзий мире это было просто ещё одним фактом. Она тут же провела небольшой тест: провела карандашом по чернильным словам — они не размазались. Написала ответ на чистом листе — он не появился. Значит, чары были не на копировании, а на синхронизации. Протеево заклятье, связывающее два объекта. Просто. Эффективно. Он не предлагал готовых ответов. Он предлагал метод. Игру в подсказки. И это было честнее любой лжи. Её пальцы сжали карандаш, и она вывела новый вопрос, прямой и лишённый всякой детской наивности: «Проводнику нужна цель. Какова твоя? Знание — это плата. Что ты предлагаешь в обмен?». Под её вопросом чернила сгустились, выводя чёткий, лишённый всякой поэзии ответ: «Моя цель — вернуть себе возможность действовать. Сейчас я в заточении, пусть и добровольном. Ты — мои глаза, уши и ноги в мире, который забыл меня. Взамен я предлагаю не просто ключ, а карту. Карту лжи, в центре которой — судьба твоей матери. Наша сделка проста: ты выполняешь мои поручения, а я направляю твоё расследование. Каждый мой шаг к свободе будет приближать тебя к правде. Готов ли ученик принести первую жертву ради знания?». Луна не колебалась. Её внутренний мир, некогда полный чудесных существ, теперь представлял собой чистый полигон для анализа. Этот обмен — «поручения на информацию» — был первой внятной формулой, предложенной ей новым, жестоким миром. Следовало изучить его механику. «Готова. Что мне сделать?» Ответ пришёл почти мгновенно, как будто Руквуд ждал этого всю свою жизнь в подполье: «В Гринготтсе, сейф 734, на предъявителя. Пароль-вопрос: «Чем пахнет осенний дождь в Альбанских горах?». Ответ: «Остывшим пеплом и сталью». Забери то, что лежит внутри. Это моя старая… рабочая аптечка. С неё начнём.» В подвале Руквуд позволил себе редкую, едва заметную улыбку. Алмаз был не просто с трещиной. Он был идеально огранён для того, чтобы резать. И он только что нашёл для него лучшую рукоять. Глава 21 Сталь и пепел И всё-таки не весь бизнес на Косом переулке дышал на ладан. В то время как лавки ремесленников пустели, Банк Гринготтс, чьё здание было возведено ещё во времена магической промышленной революции как неприступная крепость для хранения нажитого своим и чужим горбом (а чаще — чужой кровью) золота, лишь наращивал обороты. Трещащая по швам экономика, переориентирующаяся на дешёвый импорт, была для него не угрозой, а питательной средой. У его бронзовых дверей была особая, деловая суета: торговцы, берущие кредиты на погашение прежних кредитов; предприниматели, в отчаянии перезакладывающие последнее имущество; стайки юрких арбитражных управляющих, словно стервятники, предлагавшие услуги по «безболезненному» банкротству. Огромная рекламная растяжка, висевшая прямо под гербом банка, лаконично вопила: «ЛИКВИДИРУЕМ ВАШ БИЗНЕС ПО ВСЕМ НОРМАМ ЗАКОНА!». Всё вместе это напоминало весёлую возню насекомых, копошащихся в теле умирающего зверя. Формально Гринготтс был аффилирован с Министерством магии, но, как и во времена Пожирателей Смерти, когда в его сейфах хранились состояния самых одиозных тёмных волшебников, он свято соблюдал банковскую тайну. В нынешней ситуации ещё большой вопрос был, кто с кем аффилирован: банк с Министерством, или Министерство — с банком. Именно в этот час порог Гринготтса переступила Луна Лавгуд. Её хрупкие ножки ступили на отполированный до зеркального блеска пол, а пронзительный, лишённый и намёка на былую мечтательность взгляд скользнул по стойкам с жутковатыми клерками-гоблинами, выискивая того, кто отвечал за личные сейфы. Она шла не как клиент, а как хищник, пришедший проверить свою ловушку. Пока она шла к нужному отделу, её взгляд скользнул по бесконечной веренице стоек, за каждой из которых сидели исключительно гоблины. Ни одного волшебника, ни домового эльфа, ни даже кентавра-стажера. Только они — с их острыми ушами, длинными пальцами и взглядами, от которых кровь стыла в жилах. Ирония. Волан-де-Морт был объявлен чудовищем за свои идеи о чистоте крови, а эти ушастые фашисты столетиями тихо и легально проводили ту же политику, не прячась и не боясь ни Патронусов, ни Азкабана. Их оружием были не заклинания, а процентные ставки, векселя и пункт 15.7.б в договоре о вкладе, написанный мелким шрифтом. Сухой, как пергамент, клерк, бросив взгляд снизу вверх на её потрёпанную мантию и странные аксессуары, даже не удосужился поднять глаза на лицо. — Потребительские кредиты. Окно девять. —  безжизненно прошипел он, тыча длинным пальцем в сторону. Прежде чем она ему возразила, сзади послышался оглушительный грохот. Гоблин за стойкой закатил глаза к потолку и бросил в пространство: «Ещё один...» Обернувшись, Луна увидела, как у стены между окошками девять и десять лежал маг средних лет, потирая ушибленный нос. — Думают, что здесь, как на вокзале, стоит разбежаться — и окажешься в отделении для избранных, — с нескрываемым раздражением проворчал гоблин, наблюдая, как клиент беспомощно пытается подняться. — Где сидит добрый бородатый гоблин и раздаёт по пятьдесят тысяч галеонов просто за то, что они такие замечательные... — Он ядовито хмыкнул. — Герои. И лишь исчерпав запас сарказма, служитель банка наконец перевёл усталый взгляд на Луну, оценивая её уже без прежнего автоматизма. — Вам-то что? — выдохнул он, и в его тоске слышалось разочарование: эта явно не потянет даже на скромный кредит под заколдованные серьги. — Сейф семьсот тридцать четыре, — произнесла Луна, и её голос прозвучал настолько чётко и холодно, что гоблин на мгновение перестал выглядеть скучающим. — На предъявителя. Брови гоблина поползли вверх. Сейфы на предъявителя были старой, почти забытой схемой. Анонимность, которую не купишь ни за какие галеоны. Он молча кивнул, слез со своего высокого стула и жестом велел следовать за собой. Он привёл её в небольшую, лишённую окон комнату, где пахло пылью и старой магией. В центре стоял единственный стол, а за ним — другой гоблин, более старый, с лицом, испещрённым шрамами, и глазами, похожими на две чёрные пуговицы. — Процедура верификации, — отрывисто сказал проводник и удалился, захлопнув дверь. Старый гоблин уставился на Луну. Он не стал спрашивать имя. Вместо этого он задал вопросы, как бросал кости на игровом поле. — Ваш любимый цвет в детстве? — просипел он. Луна не моргнув глазом. — Цвет крови на свежевыпавшем снегу. Гоблин не выразил ни удивления, ни одобрения. — Первое животное, которого вы боялись? — Человек, — ответила она так же быстро. — Со своими правилами. — Имя вашего первого домашнего питомца. — У меня его не было. Но был вумплак, который жил в нашем саду и ел розы. Я звала его Сэр Реджинальд. Гоблин сделал отметку на лежащем перед ним пергаменте. Казалось, он задаёт эти вопросы лишь для того, чтобы оценить устойчивость психики клиента. И, наконец, последний вопрос, тот самый, который ждала Луна, прозвучал с той же бесстрастной интонацией, что и все предыдущие: — Чем пахнет осенний дождь в Альбанских горах? Луна выдержала паузу, встретившись с ним взглядом. В её глазах не было ни тени сомнения или ностальгии, лишь холодная уверенность. — Остывшим пеплом и сталью, — произнесла она. На лице гоблина впервые дрогнула мышца. Он медленно кивнул. — Проходите. Дверь в стене позади него бесшумно отъехала в сторону, открывая вход в туннель. Внутри ждала не каретка, а нечто, напоминающее гибрид санок и боба для бобслея, выточенное из тёмного, отполированного до блеска камня. «Держитесь», — коротко бросил гоблин, и Луна уселась в холодное ложе. И тут же мир обрушился вниз. Это не было простым падением. Это был аттракцион, единственной целью которого, судя по всему, был естественный отбор — словно при подготовке космонавтов, но без скучных медицинских обследований. Только чистая, неразбавленная физика, стремящаяся отделить содержимое желудка от его законного владельца. Тележка не ехала — она летела, подпрыгивала на виражах, входила в заносы, отрывая колеса от рельс. Искры, высекаемые сталью о камень, освещали безумие этого спуска короткими, яростными вспышками. Луне показалось, что она видит чей-то отлетевший зубной протез, на мгновение попавший в световое пятно. «Интересно, — промелькнула у неё странная, отстранённая мысль, — гоблины страхуют клиентов на случай внезапного приступа аритмии по пути к сейфовой ячейке? Или смерть в этом подземном картинге считается форс-мажором, и все накопления плавно переходят в собственность банка как минимум на время бесконечно затянутой процедуры передачи наследства?» Какой-нибудь Николас Фламель без Философского камня или Батильда Бэгшот в летах просто бы не доехали, оставив свои вековые сбережения этим ушастым финансистам. Наконец, с оглушительным скрежетом, от которого заложило уши, санки затормозили перед массивной стальной дверью. Луна, шатаясь, выбралась наружу. Её колени дрожали, но разум, прошедший закалку зеркалом Морганы и откровениями о матери, оставался ясен. Дверь отворилась сама, пропуская её в обширное помещение. Оно напоминало не столько банковское хранилище, сколько морг. Воздух был холодным и стерильным. Вместо уютных металлических ящиков вдоль стен уходили вдаль ряды массивных, в рост человека, выдвижных ячеек из темного полированного камня и матовой стали. Каждая была снабжена массивной ручкой и табличкой с номером. Монотонное гудение магии висело в воздухе, и общая атмосфера напоминала скорее место для хранения тел или особо опасных доказательств, чем для золотых слитков и фамильных драгоценностей. Ячейка 734 была именно такой. С глухим стуком массивный контейнер выехал из стены. Внутри не было гор золота или драгоценных артефактов. На простом каменном постаменте лежал один-единственный предмет: потертый кожаный ранец коричневого цвета. «Рабочая аптечка» Августа Руквуда. Глава 22 Протокол „Недожаренный кабан“ В камине, вопреки всем законам кулинарии и магии, мучился кабан. Вернее, его тушка, насаженная на вертел, представляла собой жалкое зрелище: снаружи — неестественно румяная, почти подгоревшая корочка, изнутри при пробном тычке ножом сочился розоватый, явно недопечённый сок. Нимфадора Тонкс, с лицом, вымазанным сажей и выражением предельной концентрации, тыкала в свою жертву палочкой, бормоча заклинания под нос. От её магии кабан на вертеле неестественно дёргался, то покрываясь хрустящей корочкой, то с шипением испуская пар, но до идеала было далеко. — Знаешь, — сухо заметил Драко, наблюдая за этим кулинарным побоищем из безопасного кресла, — есть подозрение, что для этого существует специальная, кулинарная магия. Которая, судя по всему, прошла мимо тебя стороной. — Молчи, Малфой, — огрызнулась Тонкс, с досадой глядя на неравномерно пропёкшееся мясо. — Или хочешь на ужин сырую картошку? Красивой сцены с вертелом и камином, увы, не получается. Всё, капитулирую. С решительным видом она сняла тушку с вертела и с глухим стуком бросила её на разделочную доску. — Пойдёт на рагу. Сильно измельчённое и долго тушёное рагу скрывает все грехи повара, — с видом эксперта заявила она, выбирая нож из внушительной коллекции в ящике стола. Его внимание, впрочем, было приковано не к кулинарным подвигам Тонкс. В центре стола, среди разложенных Луной странных предметов из «шпионской аптечки» Августа Руквуда, лежал невзрачный коричневый брелок, похожий на высохшую ягоду. Он слабо, но назойливо вибрировал, издавая тонкий, противный жужжащий звук. — Лавгуд, выключи эту жужжалку, — брезгливо поморщился Драко. — Она, кажется, ещё со вчерашнего дня издаёт этот звук. А теперь, когда ты выложила её на стол, она стала намного громче. Луна, перебирая пузырьки с бесцветными жидкостями, безразлично пожала плечами. — Я ещё не знаю, как ей пользоваться. Но могу проверить в дневнике. Руквуд наверняка предусмотрел инструкцию. Она достала потрёпанный блокнот с протеевыми чарами, быстро что-то написала и откинулась, ожидая. Спустя мгновение страница потемнела, и на ней проступил ответ, почерк в котором казался резким, даже сквозь магию. Руквуд: Девочка, ты ничего не путаешь? За тобой не могли следить. Сейф был чист, там тебя не могли «запомнить». Более того, ты ничего, насколько мне известно, не делала, чтобы стать мишенью... Или делала? Луна нахмурилась и вывела: Луна: Хм... Ничего противозаконного... Ответ пришёл почти мгновенно, буквы выскакивали резко и угловато, как будто Руквуд бил по странице. Руквуд: В твоём тоне я услышал, что ты всё-таки что-то сделала. Что именно? Луна на секунду задумалась, затем написала с той же лёгкостью, с какой сообщала о погоде. Луна: Я всего лишь отправила официальный запрос. Хочу узнать подробности о смерти мамы. Всё по правилам. Наступила пауза. Затянувшаяся. Бумага в дневнике оставалась чистой так долго, что можно было подумать, связь прервалась. Наконец, чернила стали проступать медленно, тягуче, словно яд. Руквуд: Я надеюсь, запрос был в архив или нотариусу. Только не говори, что ты направила его в тот змеиный питомник... Отдел Тайн!? Лицо Луны оставалось невозмутимым, лишь брови чуть сдвинулись, анализируя новую информацию. Луна: Логично было предположить, что основной источник информации находится в Отделе Тайн. Я подумала, что это будет быстрее... Новая строка в дневнике появилась так резко, что Луна чуть не выронила книгу. Буквы были огромными, размашистыми, полными не сдерживаемой более ярости. Руквуд: БЫСТРЕЕ?! О, да, ты всё ускорила, девочка! Поздравляю. Ты теперь стала мишенью этого паука, Каллисто Кроука. Эта, как ты выразилась, «жужжалка» — извещатель. О том, что за тобой ведут наблюдение. Именно за тобой, потому что первое прикосновение к аптечке закрепляет тебя как хозяина. И раз они следят за тобой, то с большой вероятностью они тебя уничтожат. Похищать и пытать тебя нет смысла. Просто устроят «несчастный случай». Это их «тихий почерк». Гоблин-банкир, «случайно» выпавший из окна. Торговец, на которого «случайно» упал дубовый стеллаж. Или ночная бабочка, переборщившая с пыльцой фей... А теперь — "девушка, жившая в мире фантазий, не справилась с управлением метлы". И все вздохнут и пожалеют. И никто не задаст лишних вопросов. Добро пожаловать в список, Лавгуд. Жужжание брелока на столе внезапно показалось Драко оглушительным, как рой разъярённых шершней. Руквуд: .... Хватит паниковать. Действуй. Дай мне понять, что ты не совсем безнадёжна. На дне аптечки, под ложным дном, найди свёрток в чёрном воске. Это «Объект-К». Пока Луна искала свёрток, Драко и Тонкс обменялись одним-единственным взглядом, поняв друг друга без слов. Тонкс, отложив кухонный нож, не говоря ни слова, провела палочкой по окружности, очерчивая пространство вокруг них. Воздух задрожал и сгустился, приняв маслянистый оттенок — мощное заклятие «Мюртуп Сайленцио», гарантирующее конфиденциальность их разговоров. Драко, в свою очередь, сделал два резких взмаха. Сначала над головой вспыхнул прозрачный купол щита, мерцающий, как жаркий воздух — «Протего Максима». Затем в углу комнаты зашептали две бледные, полупрозрачные фигуры-фантомы, безостановочно бубнящие бессмысленный набор слов о погоде и ценах на лук — примитивная, но эффективная звуковая маскировка для любых подслушивающих чар. Теперь они были в коконе. Внутри — тишина и безопасность. Снаружи — невидимая угроза. Луна, с замирающим от предвкушения сердцем, пошарила в глубине кейса. Пальцы наткнулись на едва заметный выступ. Щелчок — и в её руках оказался плоский, туго свёрнутый свиток, запечатанный в чёрный, похожий на смолу воск. Руквуд: Разверни. Произнеси кодовую фразу: «Ночь-Тень. Протокол „Бдительность“». Луна аккуратно сломала печать. Пергамент был непривычно тяжёлым и плотным. Она развернула его и чётко, как на параде, произнесла: — Ночь-Тень. Протокол «Бдительность». Карта не просто «ожила». Она взорвалась информацией. Это не был набросок чернилами. Это был рельефный, тактильный макет местности, парящий в дюйме над пергаментом. Охотничий домик «Глаз Бури» был выточен из призрачного дерева, крошечные деревья леса шелестели невидимыми листьями. Внутри домика горели три ярких огонька с подписями: «Луна Лавгуд», «Нимфадора Тонкс», «Драко Малфой». Чуть поодаль, в стороне от основного здания, мерцал ещё один, меньший по размеру огонёк с подписью «Гаррик Олливандер». Он был неподвижен, сосредоточенно сконцентрирован в одной точке — вероятно, мастер склонился над своим верстаком, целиком погружённый в работу. — Магический слепок местности... — с почтительным ужасом прошептал Драко, впервые за вечер забыв о брезгливости. Но самое жуткое было снаружи. В ста ярдах от дома, застыв в кольце, пульсировали три других, чужих сигнала. Они не были подписаны. Вместо этого рядом с каждым горели безликие, казённые идентификаторы: «НАБЛ-1», «НАБЛ-2», «НАБЛ-3». Крошечные, полупрозрачные фигурки стоя на месте пульсировали, видимо сообщая этим о мантиях невидимости. Одна затаилась в кроне старого дуба, вторая устроила засаду у ручья, а третья, судя по всему, лежала в снегу неподвижно, ведя наблюдение за дверьми и окнами. — На деревьях... и один в сугробе, — тихо сказала Тонкс, и её голос, заглушённый защитным куполом, прозвучал приглушённо и зловеще. — Они уже здесь. И их трое. Жужжащий брелок на столе вдруг показался не просто предупреждением, а предсмертным салютом. Из абстрактной угрозы опасность превратилась в осязаемую, измеримую в ярдах и футах. И у каждого из трёх наблюдателей был свой номер. Тишина, прерываемая спором двух фантомов, была густой и тяжёлой. Три пары глаз были прикованы к рельефной карте, где три безликих сигнала засели образуя смертельный треугольник. — Интересно, они пока только наблюдают или... — начала Тонкс, не отрывая взгляда от мерцающих точек. — Или ждут, пока мы уснём, чтобы сделать так, чтобы один из нас не проснулся, — мрачно закончил за неё Драко. Его лицо было бесстрастным, но в глазах бушевала холодная буря. — Луна — их главная цель. Мы — свидетели. — Значит, не будем спать, — Тонкс резко выпрямилась, её взгляд стал острым и решающим. — Будем действовать. Драко, вызывай эльфов. Пока Драко щёлкал пальцами, Тонкс с сожалением посмотрела на так и неразделанную тушку кабана. Затем её взгляд встретился с Луной, и на её лице появилась странная, задумчивая улыбка. — Луна, ты помнишь то заклинание?… *** Задачей Агента Кейси «Нюхль-4» Тейлор, было наблюдение и мониторинг, не более. Старые защитные чары домика искажали картину, показывая лишь размытые контуры и обрывки фраз. Вспышки заклинаний внутри были списаны на продолжение кулинарных экспериментов метаморфа — неужели та настолько слаба в бытовой магии? — с лёгкой усмешкой подумала Кейси. Внезапно дверь с грохотом распахнулась. На пороге, неестественно дёргаясь, застыла та самая недожаренная туша кабана. На секунду. А затем, с визгом скрежещущих сухожилий, она рванула с места, несясь прямиком в её направлении. Вслед выскочила Тонкс — в растрёпанной одежде и фартуке, с лицом, перемазанным в чём-то тёмном, с огромным кухонным тесаком в руке. — Не спрячешься, свинья! Твоё филе будет моим!— её крик был полон искренней, почти бытовой ярости. Сердце Кейси на секунду ёкнуло. Цель движется прямо на неё. Но нет, кабан, пробежав несколько ярдов, явно не собирался врезаться в ее сугроб и пробежал мимо. Она мысленно выдохнула, возвращаясь к протоколу наблюдения. Тонкс, тяжело дыша, бежала за кабаном, её ноги вязли в снегу. Поравнявшись с сугробом, где пряталась Кейси, она вдруг споткнулась с громким возгласом и с размаху рухнула в снег... И её падение оказалось точным, сокрушительным броском, обрушившимся всей массой точно на Тэйлор. Удар выбил из лёгких воздух. Прежде чем она успела понять, что её раскусили, рука Тонкс с молниеносной реакцией аврора заломила ей руку с палочкой, а лезвие тесака холодным металлом прижалось к горлу. — Ш-ш-ш, славный малый, — шёпот Тонкс прозвучал прямо у уха, ледяной и абсолютно трезвый. — Говорила же — не спрячешься.. Удар рукоятью по голове отправил её в бездну, где не было ни кабанов, ни насмешек, только наступающее осознание полного, сокрушительного провала. ВНУТРИ «ГЛАЗА БУРИ» Пока Луна, склонившись над картой, пальцами водила по воздуху, дирижируя бегом кабана, Драко наблюдал за двумя другими сигналами. — Кики, Дрибли. Цели один и два. Живыми и тихо, — отдал он приказ указывая на карту. Эльфы исчезли с двойным хлопком. На карте сигналы «НАБЛ-1» и «НАБЛ-2» метнулись, словно испуганные мыши, и погасли. Одновременно назойливое жужжание извещателя на столе оборвалось, и в комнате наступила оглушительная, звенящая тишина. Воздух в углу комнаты содрогнулся, и эльфы возникли вновь, с важным видом ставя на пол двух связанных и обезоруженных людей в мантиях невидимости. — Принесли, Мастер! — отрапортовала Кики. Дверь распахнулась, впуская порцию холодного воздуха и Тонкс, которая с силой втащила за шиворот третье, безвольное тело. — Наружка обезврежена, — отчиталась она. При свете комнаты стало ясно, что её пленник был девушкой с тонкими, почти хрупкими чертами лица и короткими пепельными волосами. Имя Кейси, выгравированное на пряжке её ремня, предательски сообщало всем её имя. — Теперь у нас есть незванные гости, — холодно констатировал Драко, окидывая взглядом трёх пленников. — И много вопросов. Надеюсь, кто-то из них окажется разговорчивее, чем выглядит. *** Трое обезоруженных агентов сидели спиной к спине в центре комнаты. Двое мужчин — один молодой и испуганный, второй — коренастый и угрюмый. И между ними — девушка с короткими пепельными волосами и тонкими, хрупкими чертами, делающими её похожей на строгого мальчика-пажа. Луна тут же уткнулась в дневник, чтобы сообщить Руквуду о стремительном развитии событий. Луна:Мистер Руквуд, мы их взяли. Всех троих. Пауза была недолгой, но ощущалась. Руквуд:...Всех? Так быстро? Значит, это была только «наружка». Группа наблюдения. Ассасинов вы бы так просто не взяли. Вам повезло, что Кроук посылает на лёгкую работу клерков с мантиями. Драко (громко, через плечо Луны): Кстати, вопрос: почему Кроук до сих пор не укомплектовал весь Отдел Тайн домовыми эльфами? Кажется, они всемогущие помощники в нашем мире. Луна (послушно пишет, затем зачитывает ответ): Руквуд:Эльфы... Да, против мелких обывателей и тех, кто не ожидает нападения и не особо сопротивляется, их телепортация — грозное оружие. Но если ты пошлёшь эльфа за министром магии, за главой гоблинского клана... или, простите, за своей тётушкой Беллатрисой, — эльф если и вернётся, то, скорее всего, с кинжалом между ягодиц. Сильная воля и мощная защита разрывают их чары, как паутину. Так что да, вам повезло, что ваши гости были наблюдателями, а не бойцами. Но теперь у вас другая проблема. Что вы собираетесь делать с этим... гуманитарным грузом? Учтите, у вас не так много времени. В мою бытность смена групп наблюдения происходила чётко на рассвете. Сомневаюсь, что Кроук, при всей своей любви к инновациям, изменил столь эффективный протокол. Значит, у вас есть ночь. До первых лучей солнца, когда дневная смена не найдёт своих коллег на позициях, вы должны их допросить и принять решение. Исчезновение «наружки» — это уже серьёзный звонок. Пропажа двух смен подряд будет для него сигналом к полномасштабным действиям, против которых ваш охотничий домик может и не устоять. Так что, советую не затягивать с вечерними развлечениями. Трое пленников сидели в центре комнаты, связанные. Напряжение витало в воздухе гуще дыма от камина. Вопрос «что с ними делать?» повис не просто тактической задачей, а мрачным искушением. — Итак, информация, — холодно начала Тонкс, глядя на карту. — Нам нужно всё: расписание смен, пароли, каналы связи, имена начальства. Всё, что превратит их из угрозы в актив. — И для этого нам нужно выбрать, кто из них запоёт первым, — Драко обвёл взглядом троицу. Его взгляд скользнул по испуганному молодому агенту, задержался на угрюмом мужчине и, наконец, остановился на девушке с короткими пепельными волосами. — Девушку. — Предсказуемо, Малфой, — фыркнула Тонкс, но без настоящего протеста. В её глазах читалось любопытство. — Всегда начинают с самого уязвимого, — парировал он. — А красивая девушка, попавшая в плен к врагам, уязвима по умолчанию. Значит её имя Кейси..? Они отвели её ближе к камину, где свет и тепло делали происходящее ещё более сюрреалистичным. Драко грубо стащил с неё ботинки и носки. — Вау, — невольно вырвалось у Тонкс. — У этой «наружки»... такой ухоженный педикюр. Кейси, до этого пытавшаяся сохранять каменное лицо, густо покраснела. Эта нелепая, интимная деталь вскрыла её уязвимость вернее любого удара. — Видел в одной... э-э-э... старой книге, — смущённо пробормотал Драко, поднимая гибкую ивовую ветвь, — что ступни — чувствительная зона. Он начал стегать её по голым подошвам. Резкие, отрывистые удары. Кейси вздрагивала, сжимала кулаки, но молчала. Эффект был нулевым, лишь на её коже проступали красные полосы. — Вы... все... пожалеете, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, смотря на них с ненавистью. — Они придут. И вы все просто... испаритесь. Пойдёте на корм слизням в подвалах Отдела. Драко, розга которого быстро сломалась, с досадой отошёл. Физическая боль явно не была её слабым местом. В этот момент вперёд вышла Луна. — Я читала, — сказала она ровным, лишённым эмоций тоном, — что щекотка использовалась как пытка в древнем Шумере. Она не оставляет следов, но разрушает волю. Нужно проверить. И прежде чем кто-либо успел отреагировать, Луна уселась напротив Кейси и её тонкие пальцы дополнительно вооруженные пером Громовержца обхватили босые, покрасневшие ступни. Эффект был мгновенным. Смена тактики — с боли на неконтролируемую реакцию — оказалась шоком. Кейси дёрнулась, из её горла вырвался сдавленный смешок, тут же перешедший в истерический хохот. Она извивалась, пытаясь вырваться, слёзы градом текли по её лицу. Она выгибалась, её тело описывало на ковре красивые, почти сексуальные дуги отчаяния. Но, даже захлёбываясь смехом и слезами, она не говорила ни слова. Её страх перед Кроуком и системой оказался сильнее этой унизительной пытки. Наблюдая за этим, Драко, чьё дыхание участилось от этого зрелища, внезапно предложил: — Может... приковать её к кровати? Для... устойчивости. А ты, Тонкс, — он повернулся к метаморфу, — могла бы превратить свои руки в... тентакли. Для более досконального обыска агента. Я уверен, у неё где-то спрятаны... микроплёнки. Тонкс на секунду замерла, её взгляд, всё ещё прикованный к дергающейся Кейси, стал расфокусированным. Мозг лихорадочно соображал: Он шутит? Сейчас? Среди всего этого? Его двусмысленные «шутки» всегда были опасной территорией — за ними мог скрываться как чистый цинизм, так и проблеск его подлинных, мрачных фантазий. Она медленно перевела на него взгляд. В её глазах не было усталое раздражение, смешанное с долей брезгливого любопытства. — Малфой, придержи свои садо-мазохистские фантазии для личного пользования. Мы пытаемся вести расследование, а не снимать порно для извращенцев. Пытка щекоткой продолжалась ещё несколько мучительных минут, но, кроме слёз, смеха и исступлённых попыток вырваться, ничего не дала. Кейси была сломлена физически, но не сломлена морально. Они отбросили неверный инструмент, столкнувшись с железной волей, закалённой не в бою, а в страхе. Они оттащили её, всхлипывающую и дрожащую, обратно к другим пленникам. Те смотрели на неё с ужасом. Герои поняли главное: простыми методами этих людей не сломать. Система, которую они боялись, была сильнее любой розги или щекотки. Теперь им предстояло найти другой ключ. Или создать для них нового, ещё более страшного хозяина. *** Неудача с Кейси висела в воздухе горьким осадком. Физическое давление не сработало. Страх перед системой оказался сильнее. — С ней не вышло, — констатировал Драко, с раздражением глядя на дрожащую Кейси, на которую никто не потрудился надеть обратно обувь. — Значит, пробуем следующего. Парня. Их взгляды упали на молодого агента, того, что помоложe. Он был бледен как полотно и явно пытался не смотреть в сторону Кейси. — Позволь мне, — неожиданно сказала Луна. Её голос прозвучал задумчиво, но с непривычной твёрдой ноткой. В её глазах горел странный огонёк — смесь детского любопытства и голода по тёплой, дрожащей человеческой психике. — Ты? — скептически поднял бровь Драко. — Я много читала о структуре разума, — объяснила Луна, приближаясь к агенту. — И о том, как тёмные маги проникали в чужие сны. Это должно быть похоже на сбор червей-воспоминаний, только аккуратнее. Агент, которого звали Логан, заёрзал. Вид этой воздушной девушки пугал его куда больше угроз Малфоя. Луна не стала его раздевать. Она просто уселась напротив, скрестив ноги, и уставилась на него. — Не сопротивляйся, — прошептала она. — Я только посмотрю. Она подняла палочку, и её кончик выписывал в воздухе сложные, гипнотические узоры. Это не было классическим «Легилименцией». Это было нечто... иное. Более примитивное и прямое, как детская попытка вскрыть сложный замок с помощью заколки. Логан вздрогнул, его глаза закатились. Он не кричал, а издавал короткие, прерывищие звуки. — Он... не очень интересный, — с лёгким разочарованием прокомментировала Луна, будто листая скучную книгу. — Боится начальника. О... — Она внезапно наклонилась ближе. — Любопытная система бреда. Фобия кентавров-астрологов, которые своими предсказаниями программируют будущее магов. Вероятно компенсация неспособности понять реальные механизмы власти. Он даже вёл дневник наблюдений за звёздами, чтобы их раскусить. Связанная рядом Кейси коротко и горько усмехнулась. Звук был сухим и безрадостным. Логан покраснел до корней волос. — А это что? — Луна снова наклонилась, её глаза расширились с искренним интересом. — Он... коллекционирует вещи. Из шкафчиков девушек в отделе. Нижнее бельё. В том числе... твоё, — Луна повернула голову к Кейси. Та замерла, а затем содрогнулась всем телом, смотря на Логана с таким ледяным, брезгливым ужасом, что, казалось, могла бы убить его одним взглядом, будь её руки развязаны. — И... он до сих пор девственник, — продолжила Луна с той же разрушительной, детской прямотой. — И боится, что это я сейчас узнаю. Ой, подожди, Теперь этот секрет перестал быть его собственностью. Упс. Это была пытка иного рода. Не физическая, а тотальное, унизительное обнажение. Луна вытаскивала наружу не оперативные секреты, а самые постыдные, личные страхи и извращения, комментируя их вслух. — Перестань... — простонал Логан, но Луна, увлёкшись, уже не слышала. — Он думает обо мне, — сообщила Луна, поворачиваясь к другим с тем же безмятежным любопытством. — Сначала он думал, что я миленькая девочка, и хотел залезть ко мне под юбку. Потом — что я могла бы стать его хозяйкой, а он — послушным пёсиком, который будет лизать мне пальцы... — Она наклонилась ближе к Логану, и её голос стал тише, проникновеннее. — А теперь... теперь он думает, что я похожа на злобную сумасшедшую фею. Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни злобы, ни насмешки — лишь холодная, бездушная констатация факта, от которой кровь стыла в жилах. — Но он не прав, — продолжила она, мягко касаясь кончиком палочки его виска. — Я не злобная. Я просто... останусь. Здесь. И каждый раз, когда ты увидишь кентавра, я буду шептать тебе, что он читает твои самые грязные мысли. А когда ты посмотришь на Кейси, твои ладони будут вспоминать шёлк её украденного белья, и ты будешь чувствовать запах её пота, въевшийся в ткань... навсегда. Логан уже не пытался что-либо сказать. Он просто плакал. Тихо, по-детски, всхлипывая. Слёзы струились по его лицу, смешиваясь с соплями и слюной. Его трясло — не от страха перед болью или наказанием, а от невыносимого чувства стыда, жалости к себе и полного морального краха. Он был раздет не просто донага, а до самых постыдных, спрятанных даже от самого себя уголков души. И этот взгляд — спокойный, всевидящий и безжалостный — казалось, навсегда останется в нём, тихим укором, который будет звучать в голове при каждом взгляде на звёзды, на кентавра, на женщину. Когда Драко, наконец, грубо отодвинул Луну и начал задавать прямые вопросы — о времени смены, паролях, каналах связи — Логан был уже не в состоянии ответить. Он лишь мотал головой, рыдая ещё громче, захлёбываясь собственным унижением. Он был сломлен. Но сломлен не как агент, а как человек. И от этого не было никакой практической пользы. Драко с досадой отшвырнул его обратно к другим. Он понял, что Луна, сама того не ведая, оказалась куда более опасным существом, чем он мог предположить. Её пытка была хуже любой пытки Беллатрисы. Та ломала тела. Луна только что продемонстрировала, как можно сломать личность, превратив человека в набор его же самых жалких и постыдных секретов. И сделала это с видом невинной девочки, изучающей букашку. Тонкс, наблюдая за моральными обломками Логана и окаменевшей спиной Кейси, с резкостью ударила ладонью по столу. Звук удара прозвучал как выстрел, заставив всех вздрогнуть. — Так! Пока вы не превратили их всех в сопливые комки нервов, — её взгляд, полный холодного раздражения, скользнул по Луне, — пора признать: мы здесь дилетанты. Луна, напиши Руквуду. Скажи, что нам требуется помощь кого-то... более сведущего в вопросах прицельного причинения страданий. Старший из агентов, угрюмый мужчина лет сорока, до сих пор остававшийся в тени, внутренне содрогнулся, услышав имя. Пока эти дилетанты возились с молодыми и красивыми, вытаскивая на свет их жалкие секретики, у него было время подумать. И он думал. Он работал в Отделе давно и помнил Августа Руквуда — не просто бывшего начальника, а того самого серого кардинала, при котором он, кстати, занимал куда более высокий пост и получал зарплату, о которой сейчас мог только мечтать. При Руквуде была ясность, порядок и уважение. А теперь? Глупая слежка на морозе — вот предел доверия, которое оказывало ему нынешнее руководство. И он отлично помнил, что у Руквуда на всех были свои рычаги. На него — тем более. Мысль об этом была одновременно пугающей и... на удивление, привычной. Луна послушно уткнулась в дневник. Ответ пришёл почти мгновенно, строки, написанные уверенным, язвительным почерком. Руквуд:Я так и думал, что ваш энтузиазм превысит компетенцию. Поэтому ещё час назад послал к вам двух... высококлассных специалистов. Расслабьтесь, встречайте. Скоро будут. Тишину ночи за окном разорвал тяжёлый, кожаный хлопок огромных крыльев и мерный топот, словно по земле били мешками с костями. Драко и Тонкс синхронно сорвались с мест, палочки в руках — отработанное движение. — Гости, — коротко бросила Тонкс, её взгляд был прикован к тёмному окну. Они выскочили на крыльцо, навстречу колючему ветру и мраку. Посреди заснеженной поляны, искажая лунный свет, стояли два сгустка пустоты. Воздух над ними колыхался, как над раскалённым камнем, а по невидимым контурам зверей болтались нелепые пёстрые ленточки с криво выведенными надписями: «ГОЛОВА», «ХВОСТ», «НОГА». Драко видел лишь двух всадников, восседающих на пустоте, и эти болтающиеся в воздухе метки вызывали у него сюрреалистический ужас. Тонкс же видела всё: и тощих, кожистых фестралов с пустыми глазницами, и их седоков. Амикус и Алекто Кэрроу спрыгнули на снег. Их движения были отточены и безжалостны. — Смотри, привязывай за ту часть, где написано «ГОЛОВА», а не за «ХВОСТ», — сипло бросила Алекто брату, швыряя ему поводья. Амикус, ворча что-то неразборное, начал нащупывать в воздухе ленту, его пальцы скользили по невидимой шее фестрала с табличкой на которой значилось имя «Сахарок». Драко невольно моргнул, пытаясь осмыслить картину: двое мрачных, как сама смерть, убийц, с серьёзными лицами привязывающих к дереву... ничего, ориентируясь на детские надписи. — Где пациенты? — раздался сиплый голос Алекто. Она уже стояла перед ними, её глаза, холодные и пустые, скользнули по Драко и Тонкс, не задерживаясь. Вопрос прозвучал не как просьба, а как требование хирурга перед операцией. Не дожидаясь ответа, они двинулись к дому. Их походка была тяжёлой и неумолимой. Аура, исходившая от них, была густой и осязаемой — не просто злоба, а холодное, интеллектуальное доминирование существ, которые давно не проводили интересных экспериментов и наконец почуяли свежий, полный страха и сопротивления разум. Они шли, и казалось, что тени вокруг сжимаются, а воздух становится вязким, как сироп. Драко и Тонкс молча расступились, пропуская их в дом, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Игра только что перешла на новый, куда более тёмный уровень, где боль была не наказанием, а методом познания. *** Дверь захлопнулась, и в комнату вошла тишина, облачённая в человеческий облик. Двое. Их появление было подобно внезапному падению давления перед ураганом. Воздух стал густым, тяжёлым, наполненным запахом снега, принесённым с их плащей, и чем-то ещё — едва уловимым ароматом крови фестралов. — Кто эти люди? — тихий, как шелест страницы, голос Луны прозвучал прямо у плеча Тонкс. Тонкс не отводила взгляда от мрачных фигур, её собственное лицо стало маской. — Брат и сестра Кэрроу, — так же тихо ответила она. — Говорят, когда-то они изучали педагогику и психологию. Мечтали о карьере наставников, представляешь? Учили бы детей отличать добро от зла. Она сделала паузу, дав Луне осознать чудовищность этого контраста. — Потом они нашли нового Учителя — Волан-де-Морта. И их увлечения... переродились. Амикус превратил пытку в науку, он — исследователь пределов человеческого духа через боль. А Алекто... она сделала пропаганду и промывку мозгов особым видом искусства. Они не палачи, Луна. Они — учёные. Мы только что подали им материал для опытов. Взгляды, холодные и безжалостные, как скальпели, скользнули по связанным пленникам, и Драко почувствовал странный стыд, будто его застали за детской шалостью. Алекто Кэрроу остановилась перед Кейси. Её сиплый голос прозвучал с лёгкой, убийственной насмешкой. — О, я вижу, тут уже поработали талантливые самоучки. Сломали игрушку, но не сумели её открыть. Амикус тем временем подошёл к Логану. Он наклонился, изучая его заплаканное, искажённое истерикой лицо с видом учёного, рассматривающего любопытный, но не слишком ценный экспонат. — Сопли, слёзы, примитивная эмоциональная разрядка, — прокомментировал он, и в его голосе звучала не злоба, а разочарование. — Дилетантский подход. Никакой структурности. Алекто не отвечала. Её внимание было приковано к Кейси. Она медленно обошла её, и её взгляд, тяжёлый и аналитический, скользил по босым, покрасневшим от щекотки ногам, по растрёпанной одежде. — Внешняя оболочка цела, — сказала она, обращаясь к брату, как если бы в комнате никого больше не было, — но психологический иммунитет уже ослаблен. Унижение через примитивную физиологическую реакцию... детсадовский приём, но для неподготовленного субъекта — действенный. Она провела тыльной стороной пальца по щеке Кейси, и та дёрнулась, как от удара. — Кожа бледная, мышечный тонус ослаблен. Страх, — констатировала Алекто. Взгляд Амикуса в это время блуждал по комнате, выискивая инструменты. Он остановился на старинном дубовом сундуке. Он не искал — он знал. Подойдя, он открыл его и вытащил массивное бронзовое клеймо с гербом Малфоев. — А вот это... это уже искусство, — его голос прозвучал с почтительным восхищением. Он повертел клеймо в руках, изучая работу мастеров. — Старая школа. Не просто инструмент для боли, а исторический артефакт, наверно с интересной историей. Затем, коротким и точным движением, он швырнул его в самую гущу углей в камине. Металл, попав в огонь, издал тихий, зловещий щелчок. В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь треском поленьев и тяжёлым дыханием Логана. Все смотрели на клеймо, которое постепенно начинало наливаться багровым, адским светом. Алекто тем временем вернулась к Кейси. Она не смотрела ей в глаза. Её взгляд был устремлен на ворот рубашки. — Объект готов, — сказала она брату. И, не меняя выражения лица, быстрым и резким движением она разорвала тонкую ткань. Резкий звук рвущегося полотна прозвучал громче любого заклинания. Пуговицы, сорвавшись, с сухим щелканьем рассыпались по деревянному полу. Кейси ахнула, её тело вздрогнуло, пытаясь инстинктивно сжаться, прикрыть внезапно обнажённую, мерцающую в огне камина кожу. Но Алекто уже отвела её руку одним лёгким, не допускающим возражений движением. Амикус подошёл, держа в руке клеймо. Раскалённый металл отбрасывал зловещие тени на его бесстрастное лицо. — Классика — грудь, над сердцем, — произнёс он, и его голос звучал как на лекции. — Глубоко символично, больно. Шрам будет напоминать о предательстве собственного тела каждый день. Но... банально. Он говорил так, будто обсуждал расположение полки в кладовой. Кейси, трясясь, пыталась отодвинуться, но её удерживали невидимые путы страха. По её обнажённой груди скользнула единственная слеза. — Попа — действенно, но скрытно, — парировала Алекто. Её пальцы, холодные даже на расстоянии, скользнули по воздуху, вычерчивая невидимые контуры на теле Кейси, будто выбирая образец обоев для будущей гостиной. — Сидеть будет больно. Довольно таки долго. Каждый раз, снова и снова, как только она забудется и опустится на стул. Это — хорошее, методичное напоминание. Но приватное. Она сделала паузу, давая образу укорениться в сознании жертвы, прежде чем перейти к главному. — Но лицо... — её голос стал тише, интимнее, ядовитее. Палец замер в сантиметре от щеки Кейси, кожи которой, казалось, уже касался жар раскалённого металла. — Особенно щека... — наконец Алекто подняла взгляд и вонзила его прямо в глаза Кейси, в бездонные колодца чистого, немого ужаса. — ...это метка на всю жизнь. Не скрыть. Не замазать. Ни косметикой, ни чарами. Постоянное, ежесекундное унижение. Каждый взгляд, брошенный на неё, будет не взглядом на женщину или агента, а взглядом на клеймо. На собственность. На вещь. Это... — её губы растянулись в подобие улыбки, лишённой всякой теплоты, — ...идеально. Не для слома тела. Тело заживёт. Для слома духа. Чтобы то, что смотрит на мир из-за этого шрама, уже никогда не было тем, чем было раньше. Они стояли над ней — двое учёных от боли, бесстрастно обсуждая, как лучше всего уничтожить то, что делало её человеком. *** Воздух в комнате был густым, как сироп, и каждый вздох давался с трудом. Внезапно Кейси выпрямилась. Её плечи расправились, подбородок задрожал, но взгляд упёрся в Алекто с последней, отчаянной силой. — Вы... не посмеете! — её голос, хриплый от напряжения, всё же прозвучал твёрже, чем можно было ожидать. Она сделала крошечную паузу, чтобы вдохнуть, и выдохнула свою главную, последнюю козырную карту, в которую сама уже почти не верила, но отчаянно цеплялась за неё, как утопающий за соломинку: — Я государственный агент! Это... военное преступление! Слова повисли в тишине, гулкие и неестественные, будто детские угрозы в мире взрослой жестокости. Но для неё они значили всё — закон, порядок, защиту системы, которой она служила. Алекто Кэрроу замерла. Её пальцы, сжимавшие рукоять раскалённого клейма, разжались. Она медленно, почти церемонно, опустила его. А затем её лицо, эта маска ледяного бесстрастия, дрогнуло. Черты смягчились, в глазах появилась тревожная искра, симулякр неподдельного беспокойства. — Государственный агент?... — прошептала она, и её сиплый голос приобрёл новые, странные ноты — почти извиняющиеся. Она сделала шаг вперёд, и её рука потянулась не чтобы ударить, а... чтобы поправить. Её пальцы, холодные и точные, прикоснулись к растрёпанным волосам Кейси, пытаясь уложить выбившиеся пряди. Другая рука потянула за воротник рваной рубашки, тщетно пытаясь прикрыть обнажённое плечо в жалком жесте ложной стыдливости. — Амикус... — повернулась она к брату, — Мы упустили важный нюанс. Амикус, до этого момента наблюдавший за происходящим с видом скучающего учёного, резко преобразился. Он тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу с выражением человека, осознавшего фатальную оплошность. — Непростительная оплошность, — его голос прозвучал с искренней, казалось бы, досадой. Его взгляд упал на Кейси, и в нём читалось нечто, похожее на уважение. — Алекто, немедленно принеси свои извинения госпоже агенту. И распорядись немедленно подготовить для неё официальную повозку. Прямиком до Министерства. С соблюдением всех полагающихся формальностей и почестей. Кейси ахнула, её глаза расширились, наполняясь не верой, но шокирующей, ослепляющей надеждой. «Боги... Они... они отступают? Азкабан... Видимо, даже их всё-таки чему-то научил. Научил бояться. Научил уважать власть. Они понимают, что тронуть меня — значит объявить войну всей системе. Ха, Они боятся последствий!» Эта мысль пронеслась вихрем, смывая часть ужаса и наполняя её пьянящим, головокружительным облегчением. Даже другие пленники, до этого момента съёжившиеся в своих углах, зашевелились. Логан перестал всхлипывать и уставился на происходящее с открытым ртом. Старший агент, Алрик, приподнял голову, и в его потухших глазах мелькнула искорка чего-то давно забытого — возможности выжить. Драко застыл, его циничная маска на мгновение осыпалась, обназив чистое, животное недоумение. Он видел, как Кэрроу отступают, и его мозг отказывался это обрабатывать. «Неужели... Неужели её глупые слова и звание сильнее их?» — и вместе с этой мыслью в нём шевельнулся холодный, липкий страх. Если система и впрямь настолько сильна, что даже Кэрроу пасуют перед ней... то они с Тонкс обречены. Надежда, что так ярго вспыхнула в глазах Кейси, прожила ровно столько, чтобы её падение было сокрушительным. Амикус Кэрроу закатил глаза, коротко и звонко фыркнул, а затем рассмеялся — искренне, почти по-доброму, как над забавной шалостью ребёнка. В этом смехе не было ни капли злобы. Оттого было лишь страшнее. — Слышишь, Алекто? — произнёс он, с трудом переводя дух, и в его глазах блеснули весёлые слёзы. — Сколько раз мы повторяли эту шутку, но их реакции всегда одинаковые. Смех Алекто был тихим, сдержанным урчанием, вторящим брату. Она покачала головой, смотря на Кейси с почти что материнской снисходительностью. — Милая дурочка, — сокрушённо выдохнула она. — Пугаешь русалку водой. Зато какие чистые эмоции ни в одном театре такое не увидишь. — Ладно, …посмеялись, — Амикус вытер мнимую слезу со скулы, и вся теплота мгновенно испарилась с его лица, словно её и не было. Лицо снова стало маской. — Значит, теперь кому-то пора поплакать. Он медленно перевёл взгляд на Логана. Тот съёжился, почувствовав на себе тяжесть этого взгляда. — Последний шанс, — голос Амикуса стал тихим и острым, как отточенный клинок. — Те же вопросы. Думаю, нет необходимости их повторять. Он не стал ничего повторять. Вместо этого Алекто, словно по незримой команде, плавно поднесла раскалённое клеймо к лицу Кейси. Она делала это медленно, с хирургической точностью, давая Логану осознать каждый миллиметр этого движения. Багровый металл был так близко, что от его жара взмокли ресницы Кейси. — Не дергайся, — почти ласково прошептала Алекто, глядя на свой «холст». — Даём металлу достичь идеальной температуры. Для несмываемого отпечатка. Это зрелище, эта холодная, методичная подготовка к акту вандализма над тем, кого он боготворил, сломали Логана окончательно. Его собственная боль, его унижение — всё это померкло перед лицом этого надвигающегося кошмара. — НЕ НАДО! — закричал он, и в его голосе не было ничего человеческого, только чистый, животный ужас. — ШЕСТЬ УТРА! СТАРЫЙ ДУБ У РУЧЬЯ! ПАРОЛЬ «СОВА КРИЧИТ ДВАЖДЫ»! КОНТАКТ КАЖДЫЕ ЧЕТЫРЕ ЧАСА! Информация полилась рекой, захлёбывающаяся, бессвязная, но исчерпывающая. Алекто с глухим, финальным стуком швырнула клеймо в ведро для золы, стоявшее у камина. Разогретый металл, так и не узнавший вкуса плоти Кейси, с шипением и лязгом осел на золе, остывая в горькой обиде. Физического шрама не было. Но психологический, жгучий и глубокий, был нанесён всем присутствующим. Луна наблюдала за действиями Кэрроу с тем же холодным интересом, с каким изучала бы работу сложного станка. Их методы были эффективны. Неэтичны? Это слово стёрлось из её словаря, как стёрся страх. Осталась лишь оценка эффективности методики. Драко и Тонкс наблюдали за этим в гробовой тишине. Прежняя жалость сменилась леденящим чувством тошноты. Они то пытали их как пленников. А Кэрроу — как расходный материал. И в этой разнице заключалась вся пропасть. Их взгляды медленно повернулись к последнему, старшему агенту. Но он уже смотрел на них, и в его глазах горел иной страх — не перед болью, а перед призраком из прошлого. — Алрик, — выдохнул он, и голос его дрожал. — Алрик Вейн. Скажите Руквуду... Скажите, что это я. Он меня знает. Всё. Я буду служить. Только ему. *** Сознание Кейси медленно возвращалоcь из леденящего оцепенения, в которое её повергли Кэрроу. Физическая боль от щекотки и порки была унизительным, но уже притупившимся воспоминанием. Гораздо острее была память о холодном прикосновении воздуха на обнажённой коже, о багровом отсвете раскалённого металла перед глазами и о том, как её личность, её статус агента, были сведены к обсуждению «идеального места для клейма». Именно они, Кэрроу, своим леденящим, интеллектуальным садизмом, загнали её в бездну унижения, перед которым прежние испытания померкли. Лишь зябкость босых, грязных ног напоминала о более ранних, почти детских пытках. Именно в этом состоянии глубокой психологической травмы она и стала свидетельницей сцены, которая перевернула её представление о происходящем. Её голова тяжело лежала на груди, но периферийным зрением она видела, как Малфой, встал на пути Алекто Кэрроу. «Эти люди были взяты на моей земле. В моём доме. Они – мои пленники». В его голосе не было ни злобы Кэрроу, ни их изощрённой жестокости. Только плоская, непоколебимая уверенность хозяина, отстаивающего свою собственность. И в данных обстоятельствах это прозвучало... почти как защита. Абсурдная, чудовищная, но защита от чего-то бесконечно более страшного. Затем последовал тот мерзкий смешок Амикуса. «Твои? И по какому праву, щенок? Ты их даже пометить как следует не сумел». И Алекто, с её сиплым, ядовитым голосом, подхватила: «Искусство клеймения – это не только боль, это акт закрепления права... Я что-то не вижу на них герба Малфоев. Значит, они ничьи. Бесхозный товар». В тот миг Кейси с болезненной ясностью осознала свой истинный статус. Она не была агентом на задании. Она не была даже военнопленной. Она была «бесхозным товаром», вещью, за которую спорят два хищника. И Кэрроу, эти учёные от боли, служащие какой-то новой, неизвестной силе по имени «Руквуд», были куда страшнее. Отдать себя им значило добровольно стать ингредиентом в чьём-то тёмном ритуале И тогда случилось нечто, что заставило её сердце на секунду замереть. Вперёд вышла та самая, Лавгуд. С тем же безмятежным любопытством, с каким она копалаcь в мозгу Логана, она подошла к камину и взяла остывшее, закопчённое клеймо. «Вы правы. Клеймо — это важно. Оно должно быть видимым символом». Кейси инстинктивно отшатнулась, когда Луна приблизилась к Логану. Холодный, грязный металл прикоснулся к его коже, оставив уродливый сажный отпечаток. Затем очередь дошла до неё. Она зажмурилась, чувствуя, как тот же холодок и липкая грязь ложатся на её плечо. Унижение? Да. Но в нём не было адского жара и вечного уродства, обещанных Кэрроу. «Вот, пожалуйста. Теперь на них есть клеймо Малфоев. Пока они не помоются, они – наша собственность». Ирония, заключённая в этих словах, была столь же тонка и смертоносна, как лезвие скальпеля. Это была не метка собственности, а пародия на неё. Но это сработало. И вот она сидела, с сажным пятном на плече, словно постыдным клеймом дилетантства её новых хозяев. Но это клеймо, эта грязь, вдруг ощущалась как щит. Уродливый, временный, но щит. Оно отделяло её от Кэрроу. Ярость Кэрроу была настоящей, они плевались, кричали о «деградации искусства». Кейси видела, как их взгляды, полные презрения, скользнули по сажным клеймам, а затем остановились на столе с их конфискованными вещами. Она почувствовала, как внутри всё сжалось, когда пальцы Амикуса грубо обхватили её палочку. Та самая палочка из виноградной лозы, что была продолжением её воли, согревавшая в долгие ночи на слежке. Она слушала, как Алекто, с сиплым ворчанием, прикарманила палочку Логана, назвав её «запасным инструментом для черновой работы». Затем её цепкие пальцы принялись сгребать остальное — мантии-невидимки, крошечные устройства для подслушивания, похожие на металлических жуков, и тонкие серебряные обручи-коммуникаторы. Всё это исчезало в складках их плащей. Она смотрела, как они уходят, унося с собой не просто вещи, а часть её самой — её силу, её защиту, её связь с прежней жизнью. Дверь закрылась, Кейси почувствовала, как что-то обрывается внутри, тонкая магическая нить, связывавшая её с куском дерева и сердцевины, который был продолжением её воли. Виноградная лоза, 10 дюймов, гибкая... С ней она прошла Академию, с ней провела первый арест. Ощущение потери было почти физическим, глубже любого унижения. Их не просто оставили. Их оставили голыми, безоружными, помеченными грязью... Это был приговор. А потом пришло осознание главного, холодное и неоспоримое. Она наблюдала, как её подчинённый, Алрик Вейн – опытный агент, которого ей всучили при последней кадровой перетасовке, – не просто сломался. Он перешёл на их сторону. Добровольно. Она видела, как он говорил с Малфоем и Тонкс, и в его позе, в тоне не было и тени прежней покорности пленника. Это был отчёт оперативника перед новым командованием. Спокойно, методично, как на инструктаже, он выложил им всё: полный протокол задания, все контрольные точки и пароли, что они уже успели передать в центр. Он не просто сдавал информацию – он отдавал им ключи от механизма, частью которого сам ещё недавно был. И когда он начал придумывать легенду о кентаврах, Кейси всё поняла. Это не была импровизация загнанного в угол человека. Это был расчётливый ход. И её обида обратилась не на систему в целом, а на её конкретную беспомощность. Почему у них не было мгновенных телепортов? Почему не было заклинаний - «тревожных кнопок», выжигающих сигнал бедствия в небе? Почему их бросили на произвол судьбы с такой хлипкой защитой? Система, которой она служила, оказалась не всесильной крепостью, а дырявым укрытием. Впервые за весь этот кошмар мысль «а за что я, собственно, держусь?» пронеслась в её сознании не как панический вопль, а как вопрос, требующий честного ответа. Потому что «свои» оказались некомпетентными бюрократами, бросившими её на произвол судьбы, а «чужие»... чужие лишь испачкали ей плечо, чтобы спасти от настоящего клейма. И в этой разнице заключалась вся новая, ужасающая реальность. *** Тишина, повисшая в гостиной «Глаза Бури» после нелепой, но гениальной в своем абсурде легенды Алрика, была густой и звенящей. Она длилась ровно столько, сколько требовалось сознанию, чтобы переварить циничную гениальность плана. Взгляды неизменно возвращались к тому, что лежало на столе: к мерцающей тактической карте, на которой три метки «НАБЛ» давно погасли, а новая угроза появляться не спешила, и к лежавшему рядом извещателю. Эти артефакты просто дали им шанс. Шанс выжить. Именно они позволили с хирургической точностью вычислить и обезвредить специалистов по скрытому наблюдению самой секретной службы Магической Британии. Ирония.. — Кентавры, — наконец выдохнула Тонкс, и её губы искривила судорога, среднее между усмешкой и гримасой отвращения. — Боги. Ригби сожжёт тебя на костре из служебных записок за такой бред. — Именно потому он в это и поверит, — парировал Алрик, и в его голосе звучала ледяная, отточенная уверенность. Его взгляд скользнул по карте. — Он планировал операцию, исходя из устаревших данных. Не знал, что у вас есть... это. — Он мотнул головой в сторону стола. — Сейчас Отдел закупает дешёвые унизительные зеркальца. Тесный экран, интерфейс, ужасно неудобно. От таких карт и извещателей отказались — слишком дорого для армии клерков, которыми мы стали. Он сделал паузу, давая им понять главное. — Признать, что трое гражданских вычислили и взяли трёх замаскированных агентов — значит поставить под сомнение всю систему снабжения, подготовки и, что главное, компетенцию самого Ригби. А вот списать всё на «внештатную ситуацию с участием неидентифицированной магической фауны»... это форс-мажор. Никто не виноват. Отчёт можно закрыть, Кроук будет бурчать, но головы если и полетят, то не его. Его взгляд, холодный и расчётливый, упёрся в столик у камина — уродливый реликт с зигзагообразными ножками, заканчивающимися отполированными до костяного блеска копытами. — Но бреду нужна оправа из фактов. И козёл отпущения. Им станет старшая группы, агент Тейлор. — Он бросил взгляд на Кейси. Та сидела, сгорбившись, босые ноги жались друг к другу, стараясь не касаться ледяного пола. Разорванная рубашка без пуговиц распахнулась, открывая бледную кожу на животе. — Она провалила расстановку. Проигнорировала стандарты маскировки. Или, что ещё лучше, её неудачные манёвры спровоцировали табун. Всё равно её уже нет, чтобы опровергнуть. А Логан... — Алрик усмехнулся. — У Логана в личном деле, куда он, дурак, внёс это сам, есть увлечение: кентавры. Не просто интерес, а настоящая паранойя. Он вёл дневник наблюдений. Ригби об этом знает. Для него это будет ключом. — Кики! Дрибли! — Драко не стал терять времени. Эльфы возникли с парой радостных хлопков. — Вам потребуется... прогулка. Возьмите этот семейный артефакт, — он кивнул на столик с копытами, — и проскачите на нём по лесу. Затопчите всё так, будто тут буйствовало стадо, сошедшее с ума от пыльцы. Сломайте ветки. Создайте атмосферу. — Кики сделает самые красивые копытца! — прочирикала эльфийка, и они с Дрибли, подхватив столик, с гиканьем помчались наружу, словно на прогулку. Пока Драко и Тонкс собирали «улики» — дневник Логана, обрывки ткани от его мантии, пуговицы и обрывок рубашки Кейси — Луна потянулась к клейму, чтобы убрать его. Однако дно ящика внезапно показалось ей странно похожим на дно недавно полученной аптечки. Когда она попыталась нажать на похожий выступ, раздался тихий, но отчётливый щелчок. Дно ящика провалилось, открыв потайной отсек. Внутри не было ничего, кроме вековой пыли и длинных, глубоких царапин, уходящих вглубь, будто кто-то отчаянно скребся, пытаясь выбраться из каменного мешка, расположенного где-то ниже. Луна медленно перевела взгляд на пленников, потом снова на зияющую темноту шахты. Место, куда можно спрятать то, что должно быть скрыто. Не просто переменная в уравнении, а целое новое измерение. Она мысленно поставила его изучение в очередь, прямо после «инсценировки» и «кентавров», и бесшумно вернула дно на место. Пока что. *** Алрик, наблюдая как поляна перед домом превращается в место где хорошо погуляли кентавры, с одобрением кивнул. В его глазах, помимо расчёта, мелькнула тень. Он продавал не просто систему, а людей. Правда, эти двое — Кейси с её вычищенными до блеска сапогами и Логан с его жалкими звёздными таблицами — казались ему не столько коллегами, сколько наглыми практикантами. Они ещё не понимали, что система, которую так рьяно защищали, при первой же возможности пережуёт и выплюнет их, как кость. Их разговоры о карьере, их вера в инструкции — всё это вызывало в нём лишь усталую усмешку. «Присягу у меня принимал Руквуд, — пронеслось в голове. — Человек, который хоть и был жестким, но знал цену делу и умел держать слово. А не этот паук Каллисто, для которого все мы — расходный материал. Со старым хозяином хоть знаешь, где стоишь». Жаль, конечно. Но не настолько, чтобы рисковать ради них собственной шкурой. В конце концов, каждый делает свой выбор. Они выбрали слепую веру. Он выбирал выживание. — Значит, пора, — он выпрямился, снова надевая маску перепуганного, не справившегося с ситуацией ветерана. Маска сидела идеально — он носил её годами. — Пора доложить о нашествии. Он вышел, оставив их в гостиной. Дверь закрылась с тихим щелчком, окончательно разделив два мира. Кейси сидела на полу, и с каждой секундой внутри неё нарастала яростная, беспомощная ярость. Её… делают крайней? Ей, следовавшей уставу, которой даже не сообщили, что у объекта есть система обнаружения уровня самого Отдела Тайн? Это было так подло, так унизительно. И самое страшное — она знала: система с радостью ухватится за эту версию. Её начальству не нужна правда. Им нужен виноватый. И она идеально для этого подходила. Снаружи всё ещё доносилось радостное гиканье эльфов и топот копыт по мёрзлой земле. Начинался спектакль. И все они, отныне, против своей воли стали его актёрами. Она — козлом отпущения. Алрик — спасающейся шкурой. Эти сумасшедшие — режиссёрами. А её карьера, её репутация — всего лишь реквизитом, который вот-то выбросят на свалку ради удобной лжи. *** Дверь закрылась за Алриком, и в гостиной «Глаза Бури» повисла тишина, густая и звенящая, как после внезапного залпа. Её нарушало лишь тяжёлое, сдавленное дыхание Кейси и прерывистые всхлипы Логана. Восторг от только что разыгранного фарса испарился, оставив после себя холодный, неудобный осадок. Они выиграли раунд, но теперь в центре комнаты сидели его вещественные доказательства. Первым не выдержал Драко. Он с раздражением провёл рукой по лицу. —Так, — его голос прозвучал устало. — Предлагаю самый элегантный вариант. Стираем память и вываливаем на задворках Хогсмида. Пусть местные алкоголики разбираются, откуда у них сажа на физиономиях. — Нет. Голос Луны прозвучал не громко, но с такой внезапной, леденящей твёрдостью, что Драко и Тонкс невольно повернулись к ней. Она сидела, вцепившись пальцами в подлокотники кресла, её костяшки побелели. — Категорически нет. Стирание памяти… это не заклятье. Это ампутация души. — Она говорила тихо, но каждое слово било с силой заклинания. — «Империо» и «Круцио» ломают волю. А это… вырывает тебя из самой себя и оставляет в пустоте. Навсегда. Пользоваться этим… нельзя. Даже для них. Она не смотрела на пленников, её взгляд был обращён внутрь, в её собственные, недавно обретённые и ещё кровоточащие шрамы. В голове Кейси, словно эхо, отозвалась крамольная мысль: «А я бы не отказалась… Сотрите всё это. Этот позор, этот взгляд Лавгуд, копающийся в моём мозгу… Выбросьте меня где угодно, лишь бы не помнить». Осознание этой слабости, этой готовности променять правду на забвение, заставило её содрогнуться с ненавистью к самой себе. Драко замер, его циничная маска на мгновение дрогнула. Он увидел в Луне не странную девочку, а человека, знающего цену тому, о чём он так легко бросил. — Ладно, — отвёл он взгляд, его голос потерял прежнюю уверенность. — Отмена. А жаль… — Он обернулся обратно, и в его глазах снова запрыгали знакомые Тонкс язвительные огоньки. — …а то ещё была идея стереть им память и превратить в горничную и дворецкого. У меня ещё никогда не было девушки-дворецкого… Луна наклонила голову, изучая Драко с холодным, научным интересом. «Любопытно. Он использует сарказм как щит от собственного морального дискомфорта. Но шутка о порабощении выдаёт скрытое желание восстановить утраченный контроль над окружающим пространством, даже таким извращённым способом». — Тогда, может, всё-таки Кэрроу? — он снова попытался взять язвительный тон, но вышло не так убедительно. — Взамен на что-нибудь. Думаю, они ещё не остыли. Тонкс, до этого нервно прохаживавшаяся по комнате, резко остановилась. — Ты совсем рехнулся? Мы только что отбили у них добычу, Малфой. Отдать — признать слабость. Они это воспримут как вызов. И потом… — её взгляд скользнул по Логану, — …от них после Кэрроу может ничего не остаться. А я уже к ним можно сказать привязалась. — Она сделала театральную паузу, глядя на Драко. — Не надо, конечно, было «давать» им имена. Ну вот, Логан и Кейси… Звучит почти как люди. Но самое главное, мне наконец-то попались живые, говорящие сотрудники Отдела Тайн, а не очередные циркуляры с грифом «совершенно секретно». — Она одержимо потерла пальцы, словно собираясь взяться за интересную работу. — Я только начала вскрывать их, как консервные банки! Ты представляешь, сколько всего интересного там внутри? Протоколы, шифры, структура отделов… — это роскошь, которую не стоит так просто выбрасывать. — Не спорю, — парировал Драко, скептически окинув взглядом пленников. — Но ты не ответила на главный вопрос: где хранить эту «роскошь»? Сомневаюсь, что твоя квартирка оборудовала звукоизолированными камерами для особо ценных заключённых. И, готов поклясться, твои соседи-маглы вряд ли будут в восторге, узнав, что ты взяла «работу на дом». Предложения иссякли, оставив после себя ощущение полного тупика. Воздух в комнате стал густым и спёртым. — что касается моего дома, — своим задумчивым, но твёрдым голосом добавила Луна, — Не стоит даже думать об этом. Мой отец уже однажды выбрал между мной и своим спокойствием. Не сомневайтесь, он сделает тот же выбор снова. Только на этот раз — гораздо быстрее. — А как насчёт… — Тонкс сделала паузу, глядя на Драко, — …тех самых потайных ходов в Малфой-мэноре? Там, куда ты меня когда-то оттащил, пока я… выплёскивала на гостей коктейль из неожиданной правды. Уголок рта Драко дёрнулся. — Блестящее предложение. Крики пленников оттуда прекрасно слышны в Бальный зал. Особняк до сих пор сдают под банкеты Министерства. Поверь, душераздирающие вопли из-под пола — последнее, что нужно для успешного фуршета в честь Дня Единства Магической Британии. Тупик сомкнулся вокруг них, плотный и безвоздушный. Двое связанных стульев в центре комнаты стали монументом их поражения. Они были в западне. Вместе со своей «собственностью». В этот момент Луна, до сих пор молча наблюдавшая, медленно перевела свой спокойный, аналитический взгляд с пленников на Драко. — Кстати, о потайных ходах, — её голос прозвучал тихо, но ясно, разрезая гнетущую тишину. — Драко, а что именно ваша семья хранит в нулевом этаже этого домика? Под тем ящиком, где лежало клеймо. Там ведь не только пыль, правда? Её слова повисли в воздухе, превращая отчаяние в новую, острую интригу. Все взгляды устремились на Драко. *** Мир Кейси сузился до грубого мешка, наброшенного на голову в одно мгновение. Пахло пылью, затхлой шерстью и чужим страхом. Задыхаясь, она услышала приглушённый вскрик Логана и короткий, отточенный голос Малфоя: —Тащи их. Её грубо дёрнули вперёд. Босые ноги, уже замёрзшие от ледяного пола гостиной, скользнули по гладкому дереву, а затем ступили на шершавый, холодный камень. Ещё несколько шагов — и подошвы ощутили сырую, неровную землю. Воздух изменился, стал тяжёлым и спёртым — пахло влажной глиной, плесенью и вековой пылью. Где-то вдалеке с равномерной периодичностью падала капля, и этот звук лишь подчёркивал гнетущую тишину. Сквозь толстую ткань мешка доносились приглушённые голоса. — Клянусь, я не знал, — прошипел совсем рядом Малфой. Его голос, обычно полный сарказма, сейчас звучал сдавленно и раздражённо. — Этот кирпич клали, когда слово «гигиена» считали ругательством. — О, конечно, — парировала Тонкс, и Кейси уловила в её шёпоте едкую усмешку. — Просто забыл упомянуть про подземную тюрьму под гостиной. У меня тоже такое случается. Забудешь, где у тебя носки лежат, а где — казематы. Давай, колись уже, Что у тебя там? Бочки с выдержанным вином и стеллажи с окороком и сыром? Или… личный гарем со свиб-девочками? — Она фыркнула. — Показать кому-то стыдно, но для развлечений — самое оно. — Да в этом подземелье, судя по пыли, никого не было лет сто. Так что окорок и сыр, наверное, уже не вкуснее мумий. А девочки, — Кейси услышала язвительную усмешку Драко — если они и были, то сейчас сидят на качалках и вяжут носочки из паутины. Успокой свою буйную фантазию, аврор. Кейси слушала, и часть её сознания, даже сейчас, анализировала: «Лжёт? Правда?» Но большую часть заполнял леденящий ужас. Она была не просто пленницей. Она была пленницей в месте, о котором не знали даже её похитители. Луч света от чьей-то палочки промелькнул сквозь ткань мешка, и впереди послышался спокойный, бесстрастный голос Лавгуд: —Интересно. Царапины… Они идут не снизу вверх. Их делали, когда кого-то тащили внутрь. Он упирался пятками. Смотрите — глубже у входа, потом слабее. Он цеплялся за стены. Вот, — пронеслось в промерзшем сознании Кейси. — Кто-то сопротивлялся. А я… я просто шагаю. Шагаю босиком в эту сырую неизвестность». Ледяная дрожь пробежала по ногам, и старая, детская загадка с новой силой вонзилась в мозг. «И как, чёрт возьми, Волдеморт не замерзал, расхаживая босиком по своим сырым подземельям? Может, он был таким злым именно из-за вечно холодных ног? В памяти Кейси всплыли уроки в Академии. Она мысленно рисовала карту: узкий коридор, земляной пол, кирпичные стены. И эти царапины... Длинные, отчаянные. Кого-то тащили сюда на смерть. Наконец, движение прекратилось. Воздух стал ещё тяжелее, пространство вокруг — шире. Мешок с её головы дёрнули и сняли. Кейси ослепла от внезапного света, но не солнечного, а тёплого, трепещущего — того, что исходил от магических факелов в железных узорчатых бра, вмурованных в стены. Они зажглись сами собой при их появлении, словно приветствуя первых за долгие столетия гостей. Кейси на секунду зажмурилась, но её сознание, выдрессированное годами тренировок, уже работало. Оценить обстановку. Уязвимости. Возможности. Её взгляд, привыкший выискивать детали, мгновенно скользнул по полу, отыскивая те самые царапины, о которых говорила Лавгуд. «Он упирался… цеплялся…» Да, вот они — глубокие борозды у входа, будто кто-то вгрызался в камень ногтями, и длинные, отчаянные шрамы, уводящие вглубь зала… прямо к одной из каменных камер «Туда. Там что-то было. Там могло что-то остаться». Они стояли не в узком тоннеле, а в просторном подземном зале с низким, сводчатым потолком. Воздух, хоть и пахнувший пылью и тлением, был на удивление свежим — где-то вверху, в тени, мерцала сложная вентиляционная решётка, опутанная паутиной застывших светящихся рун. Прямо перед ними, в центре зала, тлели несколько углей в массивной бронзовой жаровне, которая тоже едва вспыхнула при их входе, отгоняя сырость. Вдоль стен тянулись прочные решётки. С одной стороны — каменные камеры с заржавевшими дверями, больше похожие на человеческие темницы. С другой — массивные клетки из толстых прутьев с остатками соломы на полу, явно предназначенные для чего-то крупного и сильного. Слева располагалась своего рода «комната охраны»: грубый дубовый стол, покрытый толстым слоем пыли, на котором застыли окаменевшие крошки и стояла кружка с чем-то тёмным и высохшим. Рядом — пара простых стульев и потертый диван, из которого торчала набивка. На стене висели не только пустые ключницы, но и набор смирительных рубах, несколько плетей и наручники — всё в едином, мрачном стиле. Но всё это меркло по сравнению с тем, что находилось в самом конце зала. Там, в глубине, стояла одна-единственная камера. Но её дверь была не просто железной. Это был монументальный барельеф из тёмного, почти чёрного дерева, обитый полосами сияющего, несмотря на пыль, металла. Дверь была опутана цепями толщиной в руку, с висячими замками размером с человеческую голову. И всё это великолепие было увенчано изысканным, отполированным до блеска гербом Малфоев, вокруг которого вился нежный орнамент из ранних весенних цветов — подснежников и фиалок. Сочетание безжалостной мощи и утончённой красоты было до жути неестественным. На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в жаровне. — Ну, — прошипела Тонкс, окидывая взглядом всю эту картину. — Поздравляю, Малфой. Ты не просто владелец домика с тюрьмой. Ты владелец домика с пятизвёздочной тюрьмой. С системой вентиляции, отоплением и… — её взгляд скользнул по орнаменту на двери, — …с дизайнерским ремонтом. Как удачно тут всё подготовлено. И камеры для гостей, и клетки для… хм, буйных гостей! Драко молчал. Он смотрел на эту дверь с таким же недоумением и скрытым ужасом, как и они все. Его лицо было бледным. На этот раз Тонкс, кажется, поверила что Драко здесь первый раз. Она медленно подошла к дивану, провела пальцем по пыли, оставив резкую чёрточку. Луна, тем временем, уже стояла у страшной двери. Она не прикасалась к ней, лишь склонила голову набок, изучая орнамент. — Подснежники, — тихо произнесла она. — Символ надежды. Нежности. Возвращения к жизни. Странный выбор для двери камеры. А устраивать склеп в тюрьме да ещё такой закрытый ещё более странно.. Холод, пробежавший по босым ногам Кейси, был уже не от земли, а изнутри. Они нашли не просто укрытие. Они нашли гробницу. И теперь им предстояло решить, не заперт ли в ней до сих пор её ужасный обитатель. — Ладно, —выдохнула Тонкс. — нам нужно с этим разобраться. — Она кивнула в сторону пленников. Пока Луна водила палочкой, с тихим шелестом сметая вековую пыль в аккуратные серые шарики и заштопывая самые зияющие дыры в обивке дивана, Драко и Тонкс принялись инспектировать камеры. — Эта сгнила насквозь, — мрачно констатировал Драко, тыкая палочкой в одну из решёток. Она с жалким скрипом отвалилась и с грохотом упала на пол. — А в этой, кажется, кто-то сдох. И не прибирался после себя. В итоге они нашли две наименее устрашающие каменные камеры. Когда Тонкс грубо подтолкнула Логана к одной из них, Кейси сама сделала шаг вперёд. — Эту, — твёрдо сказала она, кивнув на соседнюю камеру, ту самую, к которой вели самые отчаянные царапины. Тонкс с лёгким удивлением подняла бровь, но лишь пожала плечами. — Как пожелаешь, принцесса. — Она открыла тяжёлую дверь, пропуская Кейси внутрь. Та стараясь не выдать внезапной надежды, просто опустилась на жёсткую, прелую солому на полу, скрестив ноги в позе лотоса, и попыталась ухватить руками свои ледяные, грязные ступни, чтобы хоть как-то согреть их. Её взгляд однако скользил осматривая камеру. Логана пришлось заталкивать силой. Он упирался, его глаза были по-прежнему прикованы к загадочной двери в конце зала, словно он ждал, что она вот-вот откроется. — Не упирайся, — бросила ему Тонкс, захлопывая дверь. — «Три мётлы» отдыхают. Наш пятизвёздочный подземный люкс — вне конкуренции. Пока они возились с пленниками, Луна закончила с базовой уборкой. Воздух стал чуть свежее, а на стенах проступили детали, ранее скрытые под вековыми наслоениями. Взгляд Луны упал на огромное, во всю стену, изображение рядом со столом охраны. Это была не картина в раме, а настоящая фреска, нанесённая прямо на выровненную каменную кладку и покрытая когда-то защитным лаком. Слой вековой грязи сделал её просто тёмным пятном. Луна сделала лёгкий взмах палочкой, и в воздухе возник слабый вихрь, который аккуратно, как пылесос, собрал всю пыль с фрески в компактный шарик и унёс его прочь. Открывшееся зрелище заставило их замереть. На стене во весь рост был изображён мужчина в строгих, старинных одеждах. Худощавый, с высоким лбом, властным подбородком и светлыми, холодными глазами, в которых читалась недюжинная воля. Он стоял, опираясь на изящную трость, а позади него, будто у его ног, был изображён этот самый подземный зал — лишь на фреске он сверкал новизной, а в клетках смутно угадывались тени неведомых существ. Художник явно польстил модели, но сходство с фамильным типажом Малфоев было неоспоримым. Портрет был написан с таким расчётом, чтобы его властный, оценивающий взгляд был обращён на любого, кто находится в зале, особенно — на узников в камерах. — Вот это да, — свистнула Тонкс. — Теперь я понимаю. Не просто тюрьма. Тюрьма с культом личности. Смотри-ка, он даже свой личный зоопарк на фоне изобразил. — Он… не двигается, — с лёгким недоумением констатировала Луна, вглядываясь в статичное изображение. — И не собирается, — фыркнул Драко, изучая фреску. — Просто роспись. Дорогая, пафосная, но… неживая. Наши предки, видимо, считали, что призраков в рамах достаточно, а оживлять каждую стену — уже расточительство. — Погоди, — Тонкс уставилась на портрет, будто увидела нечто невероятное. — То есть… он просто висит тут? И всё? Не уходит в соседнюю стену выпить? Не комментирует мою причёску? Как они вообще жили с таким скучным искусством? — Страдали молча, — язвительно парировал Драко, но его взгляд стал пристальным и заинтересованным. Он подошёл ближе, чтобы прочесть вычурную подпись внизу фрески. — «Децимус Малфой»… Так и есть. Он замолчал на мгновение, и по его лицу пробежала тень узнавания, смешанного с давним любопытством. — Прадед моего деда Абраксиса, если я не ошибаюсь, — тихо сказал он, больше глядя на фреску, чем на них. — Я помню его… на фамильном древе. Оно становилось пышным и разветвлённым именно с него. А до Децимуса… — Драко сделал паузу, его брови слегка сдвинулись, — …до Децимуса были лишь намёки, чёрточки, имена без портретов, уходящие к Септимусу Малфою. Всегда казалось, что там, в глубине веков, кроется какая-то тайна, которую старательно замалчивали. А потом появился он. Децимус. Основатель всего этого. — Он широким жестом обвёл зал, и его взгляд снова упёрся в зловещую дверь с цветами. — Похоже, именно он и был последним архитектором всего этого безумия. Он бросил взгляд на запертую дверь, а затем на властное лицо предка на стене. Вопросов не просто прибавилось. Они сложились в отчётливую, тревожную картину. Этот человек не просто построил тюрьму. Он положил начало чему-то, что тщательно скрывалось до него. И самое главное — что именно — всё ещё было заперто в той камере. А Кейси уже почти согрелась, и мозг агента начал работать с новой силой. Кейси, украдкой провела рукой по грубой кладке в самом тёмном углу. Пальцы наткнулись не на холодный камень, а на нечто сухое, одеревеневшее. Она замерла, сердце заколотилось. Это была не одна кость, а целая кисть, окаменевшая и неестественно скрюченная, с четырьмя серповидными когтями, каждый — с её ладонь. Мысль мелькнула обжигающе ясно: «Оружие…Да… Один сорву, остальные спрячу…» — Небось, мёрзнешь? — раздался у неё над ухом голос Тонкс. Кейси дёрнулась, но было поздно. Тонкс, войдя в камеру, швырнула ей на колени скатерть. «На, прикройся». Её взгляд скользнул в угол, и она с лёгким усмешкой выдернула из камней всю кисть с когтями. —О, целый набор. Старине Олливандеру будет чем заняться. Спасибо за помощь. Дверь захлопнулась. Надежда, длившаяся несколько минут, рассыпалась в прах. Теперь она сидела в пустой камере, и единственным напоминанием о её находке были лишь глубокие царапины на каменном полу, оставленные её предшественником. *** Рассвет застал лесную поляну в состоянии, будто тут прошел не ураган, а очень педантичный вандал. Земля была ископана глубокими, чёткими отпечатками копыт, ветки на опушке были поломаны на высоте лошадиной груди. На фоне этого хаоса замерли трое: начальник отдела наружного наблюдения Отдела Тайн Ригби, его лицо было похоже на сжатый кулак, и два его оперативника. Перед ними, стараясь выглядеть потрёпанным и достойным жалости, стоял Алрик Вейн. — …соблюдали стандартный протокол маскировки, — его голос дрожал с нужной ноткой искреннего ужаса. — Но Тейлор… агент Тейлор выбрала для себя и Логана позицию в ложбине. Кентавры вышли из леса и наткнулись на них, как человек в темноте натыкается мизинцем на тумбочку. Всё бы ещё обошлось, но Логан… — Алрик сокрушённо вздохнул, протягивая Ригби потрёпанный дневник Логана. — У него была эта… одержимость. Он начал задавать им вопросы, что-то кричать, обвинять в сокрытии звёздных карт… Я пытался его остановить, но… — Он мотнул головой в сторону поляны, где в снегу валялись обрывки тёмной ткани и оторванные пуговицы. — Реакция была мгновенной и жестокой. Ригби молча водил взглядом по полю. Его взгляд задержался на странных, будто бы проступающих сквозь отпечатки копыт, призрачных вмятинах на снегу. Что-то было не так с самой последовательностью следов, но он не мог понять, что именно. Не говоря ни слова, он развернулся и грузно зашагал к охотничьему домику. Дверь распахнулась прежде, чем он успел до неё дотронуться. На пороге стоял Драко Малфой, идеально одетый, с чашкой дымящегося чая в руке. На его лице было выражение скучающего раздражения. — И чем могу быть полезен столь… ранним гостям? — произнёс Драко, сделав глоток. — Вы на частной земле. Или у Министерства появилось право бесцеремонно являться с рассветом, чтобы полюбоваться моим фасадом? — Происшествие, Малфой. Пропали сотрудники, — отрезал незнакомец. — И мы знаем, что вчера здесь была Луна Лавгуд. Надменная маска Драко на мгновение дрогнула, выдав искреннее удивление, которое тут же сменилось холодной, отточенной яростью. Его пальцы сжали чашку так, что костяшки побелели. — Как трогательно, — голос Драко прозвучал тихо и ядовито. — Я и не подозревал, что моя скромная персона и мои гости удостоены столь пристального внимания вашего… ведомства. — А, понимаю. Вам стало невыносимо скучно в своих кабинетах, и вы решили поинтересоваться моей личной жизнью? Раз уж вы располагаете такими подробными отчётами, — его губы искривились в улыбке, не сулящей ничего хорошего, — может, любезно предоставите их копию? Я бы с удовольствием освежил в памяти вечер. Особенно ту часть, где я был в компании двух очаровательных девушек. Ваши наблюдатели, надеюсь, зафиксировали всё в должном качестве? Для протокола. Из глубины гостиной на него упёрся взгляд Тонкс, полный такого немого обещания медленной и болезненной расправы, что у него на мгновение перехватило дыхание. Но отступать было некуда. — Где Лавгуд? — рыкнул Ригби. — Уехала, — Драко пожал плечом. — Что-то бормотала про мать, про какую-то деревню на холмах Ровены… В общем, отправилась на поиски семейного счастья. Думаете мы прячем её здесь? В каком-нибудь из ящиков? Ищите, если вам нечем заняться. — Он отступил на шаг, делая небрежный жест. — Но, пожалуйста, без вандализма. Мебель фамильная. Именно в этот момент, отступая, он почувствовал под подошвой маленький твёрдый предмет. Мельком взглянув вниз, он узнал пуговицу от рубашки Кейси. Не меняя выражения лица, Драко замер, поставив ногу точно на это место, и больше не сдвигался с него. Обыск был быстрым и бестолковым. Драко, небрежно опираясь на косяк двери (и аккуратно стоя на своей метке), комментировал их действия. Когда один из оперативников приблизился к злополучному ящику, в воздухе на мгновение повисла ледяная напряжённость, но мужчина, лишь прошёл мимо. Ригби, так ничего и не найдя, удалился. На прощание он бросил на домик взгляд, обещавший, что это ненадолго. *** Позже, когда тот же Ригби с парой авроров нагрянул с обыском в пыльную мастерскую, Олливандер встретил их, держа в руках тонкий, похожий на шило инструмент. — Мистер Ригби, — прошелестел старик, и его бледные глаза будто смотрели сквозь него. — «Пихтовое дерево, сердечник из кости нюхля, десять с четвертью дюймов, довольно гибкая». Вы приобрели её в семьдесят восьмом году, если не ошибаюсь. Не служит ли она вам верой и правдой? Может, стоит проверить совместимость? Палочки, знаете ли, иногда теряют связь с хозяином, если тот… слишком долго занимается не своим делом. Ригби, бледнея, судорожно сглотнул и, пробормотав что-то невнятное, ретировался, даже не начав обыск. Олливандер повернулся к грубому столу, где лежала зловещая, скрюченная кисть с когтями, и принялся за работу, напевая под нос старинную мелодию. Глава 23 Наследие предков Пыль в библиотеке особняка Блэков пахла иначе, чем в Малфой-мэнор — не столько дорогим деревом и замшей, сколько сухими травами, чернильными орешками и скрытым высокомерием, которое, казалось, пропитало даже стены. Люциус сидел за тяжелым ореховым столом, когда с тихим хлопком появилась Кики, держа в вытянутых руках сверток, перевязанный серебряным шнуром. — Письмо от молодого господина, — сказала эльф, кладя его перед Люциусом. Люциус сломал печать — стилизованный дракон с ядовито-зелеными глазами, работа Драко, без сомнения. Он развернул пергамент и начал читать, его лицо, обычно застывшее в маске холодного превосходства, постепенно теряло цвет. «...нашли подземный этаж в охотничьем домике. Там внизу не просто погреб, отец. Там тюрьма. И дверь... дверь, которую, кажется, боялся открыть даже сам Децимус. Неужели наши предки строили бункеры на случай ядерной войны, когда маглы еще и порох-то не особо знали? Что они пытались укрыть... или запереть?» Люциус отложил письмо, пальцы непроизвольно сжались. Охотничий домик? Тюрьма? Он, Люциус Малфой, наследник веков, не знал об этом. Это было оскорблением, уколом в его гордость. Значит, были секреты, от которых его отстранили. От которых, возможно, отстранили и его отца. «Кики! Дрибли!» — его голос прозвучал резко, заставляя эльфов, делавших вид, что они вытирают пыль с портрета сэра Близкорода Блэка, мгновенно материализоваться перед ним. — Приказываешь, господин? — Библиотека в Малфой-мэнор. Всё, что касается генеалогии. Особенно Децимуса Малфоя. И всё, что связано с охотничьим домиком «Глаз Бури». Принести. Сейчас же. Эльфы исчезли с тихими хлопками и вскоре вернулись, сгибаясь под тяжестью фолиантов в потрепанных кожаных переплетах и свитков в бархатных футлярах. Люциус погрузился в чтение. Сначала — фамильная история Малфоев, написанная кровью и чернилами его предков. Роскошный фолиант был украшен репродукцией с музейного портрета, изображавшего самого легендарного Септимуса Малфоя. Худощавое, аристократичное лицо, властный взгляд холодных глаз, и — что на мгновение заставило Люциуса замереть — ниспадающие до плеч густые каштановые волосы. Основатель. Икона стиля и мощи. Страницы, посвященные его прямому потомку, Децимусу, ломились от лести на его фоне. «Великий объединитель», «мудрый управитель», «возвысивший имя Малфоев из праха былых распрей». Особо подчеркивалось его происхождение от Септимуса — человека, чье имя всегда произносилось с придыханием, как имя полумифического героя. Читая это, Люциус мысленно усмехнулся. Вот оно, истинное, неоспоримое преимущество древних родов. Пока официальные власти — сборище маглорождённых выскочек и не помнящих родства авантюристов вроде того болвана Фликента — переписывают историю, подгоняя её под свои сиюминутные нужды, он мог позволить себе роскошь заглянуть вглубь веков глазами собственного прадеда. Он видел не сухие строчки в учебнике, а гневные пометки на полях, слышал отзвуки старых скандалов в переписке, чувствовал холодный прах настоящих тайн. Поттер? Что мог знать Поттер? Сирота, не ведающий даже историй своих родителей, не то что предков. Эти выскочки были как гастарбайтеры, валом повалившие в страну с чужими обычаями, — они не знали земли, по которой ходят, не чувствовали её подлинной истории, а потому с лёгкостью покупались на дешёвые побрякушки вроде «Нового Карфагена — блошиного рынка дешёвых подделок, который его владелец, сынок министра, счёл просто «красивым словечком», даже не удосужившись узнать историю, тут даже банальное название Феникс подошло бы лучше. Ирония была столь густой, что её можно было резать ножом. Они правили пеплом, не ведая о пламени, что его породило. А пламя это, как выяснялось, могло тлеть и у него под ногами. Он отложил хвалебные оды Малфоев и потянулся к книгам из библиотеки Блэков. Тон здесь был иным. В самых древних, потрепанных манускриптах, в дневниках давно почивших Блэков, Децимус упоминался иначе. «Опрометчивый наследник». «Тот, кто открыл ящик, что лучше было оставить запечатанным». «Позор, павший на дом Септимуса». И тут его взгляд упал на строчку, выведенную острым, нервным почерком на полях одной из родословных книг: «...и по вине его появилась эта жуткая сказочка, что служила причиной седых волос и спонтанного энуреза у наших отпрысков... Легенда о Спящей». Люциуса передёрнуло. Он отпрянул от книги, будто от прикосновения к чему-то холодному и склизкому. Он помнил. Обрывки. Няня, крепко державшая его за руку, когда он в детстве спускался в темный подвал Малфой-мэнора. Шепот: «Не шуми, мальчик, а то Спящая услышит. Она внизу, под нами. И она придет за теми, в ком течет кровь Децимуса». Это была не сказка. Это было предупреждение. Проклятие, вплетенное в колыбельную. Он снова взял письмо Драко. «Странная дверь...» — написал сын. Люциус понял. Это была не просто дверь. Это была печать. И его сын, его наследник, стоял сейчас по ту сторону этой печати, не ведая, что скрывается за ней то, от чего их предки пытались убежать, заперев это на века. Легенда о Спящей была не вымыслом. Она была памятью. И, похоже, эта память начинала просыпаться. *** Вечер в «Глазе Бури» спустился тяжёлый и неестественно тихий, словно сама природа затаилась, прислушиваясь к тому, что скрывалось под ногами. Драко и Тонкс готовились к ночи с церемонной медлительностью людей, оттягивающих момент, когда останешься один на один с темнотой и собственными мыслями. Главным же источником беспокойства был не шторм за окном и не возможная облава отдела тайн, а безобидный на вид ящик с инструментами, открытый и не имеющий дна. Оттуда, из чёрного квадрата, веяло запахом вековой пыли, влажного камня и чего-то ещё — чего-то, что не имело названия, но заставляло кожу на спине покрываться мурашками. Их ритуал отхода ко сну прервало нервное хлопанье крыльев о стекло. Сова, призрачное пятно в ночи, прождавшая, видимо, когда в доме зажгут свет, вцепилась когтями в раму. Драко, как раз подносивший к губам бокал с выдержанным виски, вздрогнул так, что золотистая жидкость плеснулась на его манжету. Резко поставив хрусталь на стол с глухим стуком, он двинулся к окну, стирая дрожащими пальцами капли с кожи.. Птица сбросила на стол сверток, плотно обвязанный чёрным шнуром, и бесшумно растворилась в темноте. — От отца, — пробормотал Драко, ломая печать. Письмо было кратким, выведенным нервным, торопливым почерком, так не похожим на привычный каллиграфический стиль Люциуса. «Драко. Дверь не открывать. Связано с "Легендой о Спящей". Мерзкая сказка няни. Хотел бы, чтобы ты о ней не знал. Так и останется. Л.М.» Драко замер, перечитывая строки, пытаясь выжать из них скрытый смысл, угрозу, инструкцию — что угодно, кроме этой обескураживающей лаконичности. — Ну? — нетерпеливо спросила Тонкс, заглядывая ему через плечо. Её глаза пробежали по строчкам, и на её лице расплылась ухмылка озарения. — О-о-о! Так это про ту самую? Про злобного лорда, который украл принцессу, прикарманил её состояние, а потом всю жизнь не спал по ночам, потому что ему чудились шаги из подвала? И принцесса эта, по-моему, была не совсем... человеком. Мама рассказывала, пугала, когда я плохо ела кашу. — Заткнись, Тонкс, — выдавил Драко, и в его голосе прозвучала не язвительность, а болезненная, почти детская попытка отгородиться от наступающей реальности. — Да расслабься! — фыркнула она. — Для нас, простых полукровок рода Блек, это была лишь забавная сказочка. Угроза там только для потомков того лорда-вора... — Она замолчала, её брови поползли вверх. — Погоди-ка. То есть, потомком являешься... ты? Брр. Ну, что сказать... жутковато. Но это же всего лишь сказка, Малфой. Бабушкины сплетни. — Я бы расслабился, — агрессивно парировал он, указывая пальцем в сторону ящика без дна, — если бы под нами не находилась эта чёртова камера с той самой дверью! Или ты уже забыла, как от неё мурашки по коже бегут? — Там замок, который и десяток драконов не взломают, — отмахнулась Тонкс, хотя её взгляд тоже на мгновение скользнул по тому зловещему углу. — Не будь параноиком. К тому же, там сейчас Луна и двое наших... гостей. В крайнем случае, это нечто сначала будет есть их. Наверное... — она усмехнулась, но усмешка вышла несколько вымученной. — Ну, если только оно целенаправленно не ищет потомков Децимуса. Драко вздрогнул так, будто за его спиной лопнула верёвка с гирей. — Тонкс... — Да не парься! — перебила она, уже явно пытаясь загнать джинна страха обратно в бутылку с помощью грубой силы. — Учитывая, что твой пра-пра... сколько там раз «пра»?... прадедушка был тем ещё жеребцом, его потомков, наверное, уже пол-Магической Британии. Эта «Спящая» сучка просто задолбается проводить этот избирательный геноцид. Это же адская бюрократия — проверить родословные, составить списки... — Ты знаешь, — голос Драко прозвучал неестественно тихо, — ты сейчас совершенно не успокоила. Возможно, потомков и пол-Британии. Но начинать-то она будет, по всем канонам жанра, с меня. С первенца рода Малфоев. С главного наследника этого... проклятия. Возможно, это была генетическая память — тот самый первобытный инстинкт, что заставлял кролика замирать при виде тени ястреба. Иррациональный, всепоглощающий страх, против которого был бессилен холодный рассудок. Логика кричала, что эти двери не открывались сотни лет и простоят ещё столько же, если их не трогать. Но под этим, в самых тёмных уголках сознания, шевелилось иное знание — знание, переданное с кровью по наследству. Знание, что некоторые двери не нужно открывать. Они могут открыться сами. Или то, что за ними, может просто... перестать ждать. Он снова потянулся к графину с виски. Рука чуть заметно дрожала. Внизу, в каменных недрах, было тихо. Слишком тихо. Тишина, последовавшая за их перепалкой, была недолгой. Её разорвал звук, от которого у них похолодела кровь. Из зияющего черного квадрата внутри ящика донёсся глухой, мощный СТУК. Не крик, не шёпот — а удар такой силы, что мелкая пыль затанцевала в воздухе, а по стенам пробежала рябь. За ним последовал оглушительный ЛЯЗГ — звук рвущегося металла, словно гигантская рука только что разорвала стальную цепь, как гнилую нитку. Драко отпрянул от стола, лицо его стало цвета старого пергамента. —Я... я Малфой, — выдавил он, и это прозвучало не как заявление о статусе, а как оправдание трусости, вымученное тысячелетней селекцией. — Я не могу туда идти. Ты что, предлагаешь организовать этой... хтони... доставку ужина на дом? Тонкс, пытаясь схватиться за привычную броню сарказма, сделала шаг назад. —Ты — аврор, ты и иди! Арестуй её за нарушение режима тишины после одиннадцати! — его голос срывался на фальцет. — Ага, ой, блиин! — она театрально похлопала себя по карманам. — Кажется, я забыла наручники для потусторонней нежити в другой мантии! Драко, я аврор, а не экзорцист, ну нахер туда соваться! Особенно ночью! Снизу донёсся новый кошмарный аккорд — оглушительный грохот, словно массивные цепи рухнули на каменный пол. Эхо покатилось по подземелью, достигая их ушей уже как зловещий шепот. Тонкс, трясущейся рукой поправляя волосы, выдавила новую шутку, от которой стало ещё страшнее: —Эй... ей, похоже, было нечего терять, кроме своих цепей... Малфой, походу, там за дверью — разъярившийся на буржуев пролетариат. Ну, на крайняк — призрак коммунизма... Готовый подняться сюда и кое-куда засунуть ананас. — Это вообще была невероятно тупая шутка! — прошипел Драко, вжимаясь в спинку кресла. — Извини! В атмосфере этого проклятого клуба как-то не получается остроумно стендапить! — почти крикнула она в ответ. Их диалог разом оборвал новый звук — резкий, сухой ТРЕСК старого, многовекового дерева. Казалось, лопнула сама ось мира. И сквозь этот треск, едва различимый, но отчётливый, донёсся отчаянный, полный чистого ужаса крик Логана: —НЕ НАДО ЭТОГО ДЕЛАТЬ!!! Герои судорожно переглянулись. В глазах Драко читался леденящий, родовой ужас. В глазах Тонкс — паническое осознание того, что её шутки закончились, и теперь они столкнулись с чем-то настоящим. Ещё один, финальный ТРЕСК, более короткий и влажный... И наступила Тишина. Не просто отсутствие звука. Густая, всепоглощающая, давящая тишина, в которой, казалось, застыл сам воздух. Она длилась секунду, две, десять... Она тянулась вечность, становясь невыносимой. И в этой абсолютной, могильной тишине они почувствовали его — слабый, но неумолимый поток воздуха, поднимающийся из черного квадрата в полу. Сквознячок. Холодный, сырой, несущий с собой запах вековой пыли, тления и чего-то нового, чужого, чего раньше не было. Запах пространства, которое было запечатано веками и только что распахнулось настежь. Эта тишина была куда страшнее любого звука. Она означала, что всё уже свершилось. И теперь Нечто, сорвавшееся с цепи, было там, внизу... на свободе. И оно, должно быть, прислушивалось к ним. Тишина длилась, возможно, минуту, возможно, десять — в таком парализующем ужасе время теряет всякий смысл. В конце концов, именно любопытство Тонкс, вечное, неукротимое и совершенно самоубийственное, пересилило инстинкт самосохранения. — Ладно, с меня хватит этого дурацкого стендапа, — выдохнула она, срываясь с места. Подойдя к зияющему провалу, она обернулась к Драко, застывшему с пустой бутылкой виски, как с последним якорем спасения. — Итак, аристократ. Пойдёшь со мной в ад, или останешься здесь наедине с пустой бутылкой и шансом лично пожать лапу бабайке, когда она решит подняться сюда на чай? Драко сглотнул. Горло у него было пересохшим. Медленно, почти церемонно, он поставил бутылку на стол, выхватил палочку, а другой рукой, после мгновения мучительных раздумий, взял холодное, отполированное до бронзового блеска родовое клеймо Малфоев. Оно лежало в ящике служащем входом под землю, и возможно, могло быть единственным оружием, которое сработает против того, что пробудила их кровь. — Если я умру, я буду приходить к тебе во сне и читать вслух самые запретные книги из библиотеки, — сипло пообещал он, делая первый шаг в тёмный проём. Внизу, в подземной тюрьме, царила та же гнетущая тишина, но теперь она была обманчивой. Воздух был тяжёлым и спёртым, с новым, чужим оттенком, принесённым тем самым сквозняком. Их взорам предстала сюрреалистичная картина. В своей камере, свернувшись калачиком на жёсткой соломе и закутавшись в шторы, мирно спала Кейси. Вокруг неё всё ещё висело заклятие «Пузыря молчания», делая её похожей на хомячка в круглой клетке, изолированного от ужасов внешнего мира. Логан же сидел в своей клетке, прижавшись лбом к холодным прутьям. Но он не смотрел на них. Его взгляд был устремлён в пустоту, сквозь решётку, в глубину зала. Он был бледен, как полотно, а в его широких, ничего не выражающих зрачках читалась бездонная пустота. И самое главное — Луны Лавгуд нигде не было. Их взгляды невольно последовали за взглядом Логана. Там, в конце зала, зиял огромный дверной проём. Та самая монументальная дверь, обитая сияющим металлом и украшенная цветами, теперь была распахнута. Не просто открыта, а вывернута, вырвана из каменной кладки. Массивные цепи, толщиной в руку, лежали по обе стороны от проёма, словно мёртвые змеи. От них пахло озоном и холодной сталью. А из самого проёма, ведущего в абсолютную, непроглядную тьму, тянуло тем самым холодным сквозняком. И эта тьма, казалось, не просто поглощала свет, а внимательно, с безмолвным любопытством, разглядывала их двоих. Свет от заклинания «Люмос» вырвал из тьмы узкую полосу каменного пола, ведущую к зияющему проему. Тонкс сделала шаг вперёд, но рука Драко, холодная и цепкая, схватила её за локоть. — Стой! — его голос сорвался на шепот, полный отчаянной, почти животной логики. — Это же прекрасная возможность! Завалить проход, восстановить дверь, нацепить эти дурацкие цепи... а потом заложить всё кирпичом и делать вид, что ничего не произошло! Никто и не узнает. А Луна... — он мотнул головой в сторону пустоты, — ...Луна на холмах Ровены. Мир её праху. Героически погибла, пытаясь найти маму среди стареющих вейл. Тонкс вырвала руку. —Ну нет, я так не могу. Вдруг она там ещё жива и ей нужна помощь? — Она бросила взгляд в чёрную пасть проёма и криво усмехнулась. — Я про нежить, которую Луна там мучает, если чё... — Посмотри на Логана! — это была последняя, отчаянная попытка Драко апеллировать к разуму. Он указывал на клетку, где агент сидел, обхватив голову руками, и мелко, беспрестанно дёргался. — Он в шоке! Его разум вывернули наизнанку! — Да мы его сюда таким и привели! — отмахнулась Тонкс. — Не будь сквибом, Малфой. Давай, вперёд, навстречу своему родовому проклятью! Или я сейчас громко спою «Вихри враждебные», чтобы оно вышло к нам само? Не дожидаясь ответа, она шагнула за порог. Драко, испустив стон, в котором смешались отчаяние и брезгливость, поплёлся за ней, сжимая в потной ладони палочку и фамильное клеймо. Заклинание Тонкс разлилось по камере, выхватывая её из мрака. Она была просторной, почти пустой и до жути чистой — никаких паутин, никаких следов векового забвения. В центре стояло нечто вроде каменного ложа или алтаря. И у этого ложа, неподвижная, спиной к ним, стояла Луна Лавгуд. Она была цела. Одежда не порвана, поза спокойна. Слишком спокойна. — Классика, — прошипел Драко, останавливаясь в паре шагов от неё. — Либо у неё с обратной стороны не будет лица вообще... либо оно будет, но это окажется ещё более жутко. Я ставлю на второй вариант. Всё, что связано с моей семьёй, всегда оказывается хуже, чем можно представить. — Луна? — тихо, почти ласково позвала Тонкс, медленно приближаясь. — Дорогая, что... что произошло? Она осторожно, как бы боясь обжечься, протянула руку и коснулась пальцами плеча Луны. В ту же секунду Луна повернулась. И это оказался не кошмар, не искажённая маска ужаса. Её лицо было тем же — бледным, с огромными светлыми глазами. В этих глазах не было ни безумия, ни страха, ни привычной мечтательной отрешённости. Они были абсолютно ясными, холодными и до глубины проницательными. В них плавала вселенская, нечеловеческая уверенность. На её губах играла лёгкая, почти невинная улыбка, но от неё по спине Драко пробежал ледяной сквозняк, по сравнению с которым воздух из прохода казался летним бризом. Она смотрела на них не как на спасителей, а как на... интересный, но предсказуемый результат давно поставленного эксперимента. Луна криво улыбнулась, и её светящиеся в магическом свете глаза казались двумя лунами в миниатюре. — Жалко, я не метаморф, а то бы непременно сделала из своего лица что-нибудь подходящее атмосфере... вроде кучи глаз или хотя бы трещин по всему лицу. А я тут думаю над вот какой задачей, — её голос был ровным, задумчивым, словно она размышляла о погоде. — Смотрите... Их взгляды, наконец, скользнули вниз, к каменному ложу. Оно было невысоким, почти аскетичным. И на нём, будто только вчера уснув, лежало тело. Девочка-подросток с распущенными каштановыми волосами, рассыпавшимися по камню тёмным шелком. Кожа её была бледной, но не мертвенно-восковой, а словно фарфоровой, хранящей легкий румянец жизни. Платье старинного покроя выглядело нетронутым временем. Она была как заколдованная принцесса из сказки, которую не стоит читать на ночь. Драко, выдержав театральную паузу, выдавил: —Так... позвольте уточнить. Оно... или она... выломало дверь, которая не открывалась веками, сотрясло стены, привело в состояние овоща профессионального аврора... и как ни в чём не бывало легло обратно спать? Поразительная прокрастинация. Проснуться, чтобы сразу же снова уснуть. Я бы назвал это высшей формой лени. Луна покачала головой, рассматривая девочку с научным интересом. —Она ничего не выламывала. Это я открыла проход. Не люблю, когда рядом со мной нераскрытые двери, пахнущие загадкой. Бесит. Кроме того, карта показала, что за дверью ничего страшного. Только эта девочка. По имени Примула. — Она наклонила голову. — В иное время я бы сказала, что её значок на карте выглядел так одиноко... — А ты не думала, — голос Драко стал сиплым от сдерживаемой истерики, — что эта милая, одинокая девочка, когда проснётся, может, к примеру, превратиться в монстра мщения с щупальцами вместо волос и начнёт вырывать сердца потомкам своих обидчиков? Чьим потомком, напомню, являюсь я! Луна пожала плечом, её равнодушие было ледяным. —Такое не исключено. Но, по моему опыту, лучше знать монстра в лицо, чем пялиться на закрытую дверь и гадать. — Да Мерлин мой! — Драко воздел руки к сводчатому потолку. — Я что, единственный разумный человек в этой части дома? В этой части страны? Во всём магическом мире?! Тонкс, до этого молча наблюдавшая, вдруг загорелась азартом. Она подошла к ложу, изучая лицо Примулы с профессиональным любопытством аврора и детским восторгом разрушителя. —А знаешь, а теперь и я хочу её разбудить! — объявила она, потирая руки. — Ну, так, из спортивного интереса. Что для этого надо? Поцелуй любви? Шлепок ненависти? Объятья страсти? Или просто громко крикнуть ей на ухо, что её платье вышло из моды лет этак триста назад? Она обвела взглядом Драко и Луну, стоявших по разные стороны каменного ложа — он с лицом человека, наблюдающего, как его состояние медленно, но верно тонет в болоте, а она — с выражением спокойного ожидания учёного, ждущего результатов рискованного эксперимента. Воздух сгустился, превратившись в тягучую, сладковатую субстанцию предвкушения. Тишина в камере стала звенящей, готовой в любую секунду разорваться от звука первого вздоха пробуждающейся легенды. Тонкс, сверкнув глазами, ткнула пальцем в сторону ложа. —Драко, а ну быстро, целуй её! Ты же потомок того самого лорда, значит, по всем сказочным канонам, это твоя работа! Драко отпрянул, будто ему предложили лизнуть дементора. —Эммм. Я категорически не собираюсь целовать мёртвых девочек-призраков, — заявил он, брезгливо сморщившись. — Это может несколько отрицательно повлиять на мой, хмм... рейтинг. Потому что тут не только некро... — он понизил голос до шепота, — ...тут ещё и педо... — Ага, — фыркнула Тонкс, — ещё скажи — «нарушение личного пространства». В оригинальной сказке, которую я слышала, её вообще разбудил родившийся сын, высосав ядовитый шип, ища сиську. Надо ли уточнять, как она вообще забеременела? — Прекрасно! — Драко возвёл глаза к потолку. — Давай, давай, продолжай уничтожать нашу подмоченную репутацию! Может, история о нас ещё украсит чью-нибудь запретную секцию в библиотеке Хогвартса... «Грязные тайны Малфоев: некрофилия и инцест для начинающих». С обречённостью приговорённого он выдохнул и сделал шаг к ложу. —Эй, как там тебя... Примула! — скомандовал он, щёлкнув пальцами перед её неподвижным лицом. — Встань и иди! Приказ главы дома! Тишина. Даже пылинки в луче «Люмос» застыли в воздухе. — О, принцесса Примула! — попробовал он с фальшивой почтительностью, разводя руками. — Ныне ты свободна! Соблаговоли, сделай милость — свали отсюда и оставь нас, грешных, в покое! Тишина в ответ была такой же густой и насмешливой. — Знаете что? — Драко повернулся к ним, и в его глазах читалось искреннее, чистое отчаяние. — Давайте поступим рационально. Просто воткнём в неё несколько осиновых кольев. У Олливандера наверняка завалялись. И успокоимся. Загадка разрешена, монстр уничтожен, хвала героям. Все довольны. — Неет! — воззвали Луна и Тонкс почти хором. — Она же девочка! — добавила Тонкс с неподдельным ужасом. — Девочка, — парировал Драко, закатывая глаза так, что казалось, он вот-вот увидит собственный мозг, — которая только что, напомню, являлась центральным элементом подземной тюрьмы, запертой на магические замки, которые не брали столетия! Но как жить с этой... сомнамбулой, которую теперь даже не сдерживают дверь и цепи? Устраивать ей завтрак в постель? Луна, до этого молча наблюдающая, наклонилась над ложем, её светлые волосы смешались с каштановыми прядями Примулы. —Я думаю, стоит вынести её наверх, — произнесла она своим задумчивым, мелодичным голосом. — К камину. К солнечному свету из окошек... и запаху какао с корицей. Она не монстр. Ей просто нужна правильная реанимация. Не грубая магия, а... забота. Она посмотрела на Драко, и в её взгляде читалась непоколебимая, почти пугающая уверенность. — В конце концов, что может пойти не так? — Луна улыбнулась своей самой безобидной и оттого самой жуткой улыбкой. *** — Тащи её за ноги, я возьму за плечи, — скомандовала Тонкс, с трудом поднимая безвольное тело Примулы. — И ты надеешься, что если ведьма проснётся не в склепе, а на диванчике у камина, она меньше захочет убивать? — проворчал Драко, цепляясь за девичьи лодыжки. — Да ладно, посмотри на неё! — фыркнула Тонкс. — Она выглядит как хорошенькая девочка из средних веков. К тому же аристократка и, вероятно, обученная манерам. — Ага, хорошенькая, пока спит, — не сдавался Драко, с трудом переваливая тело через порог. — А потом она будет нас есть. С салфеткой и правильными столовыми приборами. — И с вином, подходящим к такой дичи, как мы, — передразнила его Тонкс, и они оба невольно ухмыльнулись. Они понесли свою ношу к выходу. В свете факелов огромная фреска Децимуса Малфоя казалась живой, его властный взгляд следил за ними. Из своей камеры за этим странным шествием молча наблюдал Логан. Кейси же, защищённая «пузырём молчания», спала, не слыша ни взрыва дверей, ни переноса тела. — Луна, останешься, — бросил Драко, уже поднимаясь по ступеням. — Почини двери. Камера с такими крутыми дверьми может пригодиться. Возможно, мы разбогатеем и будем хранить там золото. — Ты сам-то веришь, что мы разбогатеем? — усмехнулась Тонкс, пробираясь за ним в узком проходе. — Смутно чувствую, что эта неподвижная реликвия — наш единственный шанс не умереть под забором, — отрезал Драко. Гостиная наверху. Тело Примулы уложили на диван, накрыли пледом. Она выглядела хрупкой и беззащитной. — И ты сможешь спокойно спать в одной комнате с... этим? — Драко мотнул головой в сторону дивана, и в его голосе прозвучала не язвительность, а искренняя, почти детская тревога. Тонкс пожала плечи. —Мама рассказывала, ей в детстве приходилось спать в одной комнате с сушёными головами домашних эльфов. Говорила, привыкаешь. — А ещё она тебе рассказывала эту жуткую сказку..— Драко снова посмотрел на спящую, и его лицо исказилось. — «Не шуми, дитя, не то Спящая проснётся и утащит тебя в свои чертоги под землёй». Чёрт... Я благодарен отцу, что он в детстве не рассказывал эту мерзость. Иначе бы вырос законченным параноиком. — Никто бы и не заметил разницы, — парировала Тонкс, но её шутка прозвучала слабо. Она видела, как он напряжён. Он отвернулся от дивана, и его взгляд стал пристальным, аналитическим. —Слушай... А ведь это... это же ключ. Прямая наследница Септимуса. Не я, не отец... Она. Все аресты, все ограничения Министерства... они наложены на имущество Пожирателей. Но если докажем, что оно по праву принадлежит ей... — в его глазах вспыхнул азарт. — Они не смогут оспорить её права, не разнеся в клочья всю свою юридическую систему. Идеальный вариант — если она вступит в права, даже не приходя в сознание. А мы станем её опекунами. Её благородными защитниками от жадных рук Министерства. — Ты хочешь сделать её своей марионеткой? — уточнила Тонкс без осуждения, с долей мрачного восхищения. — Я хочу вернуть то, что моё! — отрезал он. — И она — единственный легальный способ это сделать. Спящая красавица, которая одним своим существованием может дать шанс всё вернуть. *** Спальня. Они легли в большую кровать в соседней комнате. Драко долго ворочался, его взгляд – упрямо возвращался к тёмному проёму двери, ведущей в гостиную. — Чёрт, — выдохнул он наконец и, поймав на себе удивлённый взгляд Тонкс, потянулся к палочке. Беззвучное движение, и воздух у арки затянулся мерцающей дымкой — сложный барьер, не столько физический, сколько сенсорный, запутывающий и отталкивающий. — На всякий случай. Чтобы... незваные гости знали, чья это территория. Тонкс не стала подшучивать. Она видела, как дрожит его рука. Она просто обняла его, прижалась спиной к его груди, чувствуя, как его сердце колотится где-то у неё за спиной. — Никто никого не утащит, Малфой, — тихо сказала она в темноту. — Я тут. Он замер, затем его руки обняли её крепче, с отчаянной силой. Он прижался лицом к её волосам, и постепенно, очень медленно, его дыхание выровнялось, а тело расслабилось. Впервые за этот бесконечный день он нашёл точку опоры — не в клейме, не в хитрых планах, а в её тёплой, живой и непоколебимой реальности. *** Первый луч утра, бледный и колкий, пробился сквозь пыльное стекло и упал на лицо Примулы. Она застонала, прежде чем осознать, что проснулась. Голова гудела, словно по наковальне били молотом гномы, а во рту был вкус, будто там ночевала нечисть из болот Авалона. «Проклятый Децимус... – пронеслось в сознании, обрывком всплывшего воспоминания. – Не смог взять силой права – взял подлостью, подсыпав дряни в вино. Чтобы я, наследница Септимуса, предстала перед советом слабой и немощной...» Она резко села, скинув с себя странный, но тёплый плед. Комната плавала в глазах. «Меч... Где мой меч?» – первая ясная мысль пронзила похмельный туман. Ни меча, ни доспехов рядом не было. Только потухший камин и... запах. Запах жареного мяса. Инстинкт воина пересилил недомогание. Примула поднялась и, пошатываясь, как после удачного набега, проследовала на кухню. На столе стояло блюдо с огромной окороком дикого кабана. Не думая, она отломила здоровенный кусок и впилась в него зубами с энергией, способной посрамить голодного тролля. Её не смутил ни вкус, слегка изменённый магией консервации, ни размер порции, который заставил бы содрогнуться любого современного волшебника. Ей нужны были силы, чтобы вернуть своё. Именно в этот момент в дверном проёме возникли двое. Молодой мужчина, бледный и хмурый, с до боли знакомыми чертами лица – признаком того самого жадного рода. И девушка с волосами цвета грешного заката, в обтягивающей одежде, с палочкой в руке. «Слуги Децимуса какие-то... щеголи», – без тени сомнения решила Примула, с презрением окинув взглядом их наряды. — Ты, — властно обратилась она к Драко, вытирая рукавом губы. — Отпрыск. Лицо твоего предка, жадного Децимуса, мне и во сне является как упрёк в милосердии, что я не приказала отсечь ему голову. Будь полезен – устройся писцом. Пергамент, чернила сушёной кракозябры. К полудню я продиктую письмо Королю, дабы уведомить его о моём вступлении во владение землями Септимуса. Драко замер с открытым ртом. Тонкс фыркнула. — А ты, — продолжила Примула, оценивающе окинув Тонкс взглядом. — С жезлом в руке. Вид воинственный, хоть и одета как придворная шутиха. Отныне ты мой оруженосец. Где мои доспехи? Где мой меч? И чтоб мой конь был оседлан! Мне нужно в родовой замок, не мешкая! — Конь? — переспросил Драко, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом безумии. — Это... не самый быстрый способ. Нынче пользуются иными. — Что, у тебя есть крылатый зверь? — оживилась Примула. — Грифон? Гиппогриф? — У нас есть мётлы, — не выдержав, встряла Тонкс. — И камины. Каминная сеть. Долетаешь за пару секунд. Примула отшатнулась, как от удара плетью. —Камины... для странствий? — её лицо исказилось в гримасе недоверия и ужаса. — Вы, должно быть, шутите, челядь! Или хотите сжечь меня заживо, дабы угодить своему господину? Это колдовство для отчаянных дураков и шабашей убогих ведьм! А мётлы... — её взгляд скользнул по Драко с леденящим презрением. — ...орудие черни и прислуги. Благородная дева не прикоснётся к сему орудию позора. Мне нужен конь! В ярости она отвернулась от них и подошла к стене, где висели два скрещенных церемониальных меча с гербом Малфоев. Она сняла один со стены, взвесила на руке и тут же швырнула его на пол с грохотом. —Железо, гремучее, как кости старого сквайба! Баланс, как у пьяного гоблина! — она фыркнула. — Децимус не только вор, но и скряга. Хранить в доме подобную пародию на клинок... Позор. Она повернулась к ним, и в её глазах горел огонь предков, очищенный яростью и вековым сном. —Коня! Сию же минуту! Или я доеду до Мафой-мэнора на твоей, писец, спине, выкрикивая мои права на каждом перекрёстке! Драко и Тонкс обменялись взглядом полного взаимопонимания о масштабе катастрофы. — Как прикажете, миледи, — процедил он сквозь зубы с такой ядовитой почтительностью, что Тонкс едва сдержала новый смешок. — Сию же минуту распоряжусь о подготовке... экипажа. Он развернулся на каблуках и быстрыми, решительными шагами направился прочь из гостиной, но не к выходу, а к ящику у камина, ведущему в подземелье. Словно отступая перед превосходящими силами противника. — И куда ты? — шикнула ему вслед Тонкс, всё ещё не оправившись от абсурдности происходящего. Драко, не оборачиваясь, отмахнулся, его голос, приглушённый яростью и отчаянием, донёсся из темноты: —Вниз! — бросил он через плечо, уже скрываясь в темноте. — Искать ей этого чёртова коня! Предпочитаю иметь дело с пленниками. Цепи и страх куда проще, чем это... ходячее родовое проклятье, которое командует мной в моём же доме! Его шаги затихли в глубине подземелья, оставив Тонкс наедине с пробудившимся кошмаром всех аристократов.... *** Тишина, густая и ватная, в которой тонули все звуки, лопнула. Не со взрывом, а с тихим, жалким хлопком, будто лопнул мыльный пузырь. И тут же на Кейси обрушился мир — оглушительный в своей какофонии. Удалённое эхо капель о камень, потрескивание углей в жаровне, шипение магических факелов, собственное учащённое дыхание. Она метнула взгляд сквозь открытую решётку камеры и увидела его. Драко Малфой стоял в проёме, его тень, отброшенная огнём, была длинной и уродливой. В его руке была палочка, и её кончик был направлен прямо на неё. — Ну что, рабыня, — его голос прозвучал мягко, почти ласково, и от этого стало только страшнее. — Настало время поработать. Как и полагается пленникам Малфоев. Сердце Кейси упало куда-то в пятки, отдаваясь холодной дрожью во всём теле. «Отработать». Слово повисло в воздухе, обрастая самыми жуткими картинами, которые только могло нарисовать её перегруженное ужасом воображение. Пытки. Унижения. Нечто невыразимое, о чём шептались в коридорах Отдела Тайн, рассказы о том, что творили Пожиратели в своих поместьях. Драко улыбнулся, наблюдая, как по её лицу пробегают судороги страха. Он не спешил развеивать её опасения, напротив — он наслаждался этим. Медленно, с преувеличенной нежностью, он провёл рукой по её коротко остриженным волосам. — Готовься, — прошептал он, и его губы искривились в усмешке. — Скакать на тебе предстоит долго. Пауза, которую он выдержал, была исполнена садистского мастерства. Кейси застыла, мозг отказывался складывать эти слова в какую-либо логическую картину, кроме самой отвратительной. И тогда он повторил жест, который она видела у Алекто Кэрроу. Холодный палец скользнул по её щеке, к подбородку, заставляя её содрогнуться от омерзения и ужаса. — О, да, — с наслаждением протянул Драко, глядя ей прямо в глаза. — Уверен, из тебя получится прекрасная лошадка. И из твоего друга, кстати, тоже. Из тёмного угла, от стола охраны, поднялась Луна Лавгуд. Она молча наблюдала за всей сценой, её лицо было бесстрастным. Не сказав ни слова, она кивнула Драко. — Не станем же мы делать то, что задумали, внутри дома, — громко и с оттенком брезгливости произнёс Драко, резко отнимая руку. — Смутим нашу высокородную гостью. Их вывели из подземелья, через гостиную, где у камина возлежала Примула, и вытолкали на улицу, на холодный утренний воздух. Кейси зажмурилась, пытаясь отгородиться от реальности. Логан шёл рядом, по-прежнему погружённый в свой ступор, не оказывая ни малейшего сопротивления. Она ждала удара, боли, чего-то ужасного. Но последовала лишь короткая, яркая вспышка света от палочки Драко. И мир перевернулся. Кейси почувствовала, как падает на колени, вернее, на что-то твёрдое и костистое, что раньше было её ногами. Её конечности свело судорогой, пальцы рук и ног сцепило невидимой силой, превратив в нечто неуклюжее и твёрдое. Шею с хрустом вывернуло и жёстко отбросило назад, вытягивая. Самое ужасное происходило с лицом — кости сдвигались, кожа натягивалась, рост вытягивался вперёд, теряя человеческие черты. Прежде чем она успела вскрикнуть, в её рот впилось что-то кожаное и жёсткое — удила. По всему телу, с стягивающей болью, заструились ремни сбруи, сковывая новую, чужую форму. Драко отошёл на несколько шагов, критически осматривая свою работу. Перед ним на траве, дико вращая глазами и мотая головами, пытаясь понять, что произошло, стояли две лошади. Одна — гнедая кобыла с коротко подстриженной гривой, в глазах которой застыл человеческий ужас. Другая — более крупный мерин, с пустоватым, отрешённым взглядом, словно и в этой форме Логан не до конца понимал происходящее. Драко мотнул головой, прогоняя навязчивое воспоминание о том, как его самого когда-то превращали в хорька. Унижение, знакомое до тошноты. — Ничего, — сказал он, обращаясь больше к себе, чем к превращённым агентам. Его голос снова приобрёл привычные язвительные нотки. — Считайте это прогулкой на свежем воздухе и незабываемым опытом. Тем более, что на вас поедут знатные особы. Всё же куда благороднее, чем то, что вы, наверное, подумали, верно? Он повернулся и пошёл к дому, оставив двух привязанных «скакунов» осваиваться с реальностью, которая оказалась и страшнее, и абсурднее любых их кошмаров. *** Вчерашний план с тихим опекунством рухнул. Теперь придётся вести её лично. Но в этой дурацкой прогулке — единственный шанс. Долгий путь на лошадях отличная возможность, чтобы решить всё: как представить её Министерству? Безопасная наследница под нашим контролем или разъярённая владелица, крушащая всё на своём пути? От этого выбора зависит, вернём ли мы состояние или похороним себя под обломками. Это осознание стало откровением. Страх сменился холодным, ясным расчетом. Нужно вести её, но медленно. Дать себе время продумать каждый шаг. С этими мыслями он открыл входную дверь. На его лице застыла странная смесь ядовитой почтительности и живейшего любопытства. — Моя принцесса, — его голос прозвучал почти искренне, с новой, стратегической почтительностью. — Ваш конь готов. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по Тонкс и Луне с оттенком превосходства. — Мы поедем верхом, как и подобает истинным лордам. Дорога предстоит долгая, через лес. — Нашей свите, — он кивнул на Тонкс и Луну, — придётся составить нам компанию на мётлах. Пусть потерпят неудобства ради высшей цели — восстановления законного порядка в ваших владениях и изгнания узурпаторов. Он стоял, излучая странную уверенность. Это была не покорность. Это было начало долгой, продуманной игры, где разбуженная принцесса из прошлого стала его самым мощным оружием. Он вёл её в бой, намеренно выбирая самый долгий путь. Глава 24 Пастух и Овечка СЕКРЕТНО! ДОГОВОР (насчёт того, как... ну, ты поняла) London Между Пастухом (далее «Пастух») и Овечкой (далее «Овечка»). Цель: Чтобы всё было понятно, хорошо, и чтобы у нас чаще был секс. Но хороший! 📜 ГЛАВА 1: ЧТО МНЕ МОЖНО (и за что меня не будут бить книгой по голове) 1.1 Право на инициативу. «Пастух» вправе начать первым, не спрашивая десять раз «Можно?». Просто... начать. Но если «Овечка» скажет наше Стоп-слово (см. ниже), я тут же остановлюсь. Честно. 1.2 Право выглядеть немного глупо. «Пастух» может говорить команды или грязные слова. Не смейся в этот момент. Потом — смейся сколько влезет. 1.3 Право быть главным... иногда. Это не значит, что я всегда прав. Это значит, что иногда, в заранее оговорённое время, ты перестаёшь всех контролировать и позволяешь это мне. Ты же сама говорила, что хочешь иногда ничего не решать. 📖 ГЛАВА 2: ЧТО ДОЛЖНА ДЕЛАТЬ ТЫ (и за что получишь «вознаграждение») 2.1.Овечка обязуется соблюдать установленный Пастухом лимит на пребывание в библиотеке, не превышающий четырех (4) часов в сутки. 2.2.Исключение из п. 2.1 допускается лишь в случаях, когда совместное пребывание в библиотеке инициировано Пастухом для целей, выходящих за рамки изучения литературы. То есть, если мы решим заняться этим прямо среди стеллажей. Тогда лимит отменяется. 2.3 Овечка обязуется говорить прямо. Если тебе что-то не нравится — скажи. Не надо вздыхать, закатывать глаза и ждать, что я сам всё пойму. Я не Гарри, я не умею читать мысли. 2.4 Овечка перестаёт всё усложнять. Иногда всё просто. Я хочу тебя, ты хочешь меня. Не надо искать скрытый смысл в том, что я потянул тебя за талию. Его нет. 2.5 Овечка разрешает себе быть слабой. Ты самая умная и сильная волшебница, которую я знаю. Но со мной ты можешь быть просто девушкой. Маленькой. Беззащитной. Я не подведу. И не стану думать о тебе хуже. Наоборот. 2.6 Во время выпаса «Овечка» должна отключить свой непрекращающийся внутренний анализ. Любая попытка вербально оспорить указание «Пастуха» в процессе наказывается дополнительными ощущениями, призванными «перезагрузить» её сознание. 2.7 Чтобы получить оргазм, «Овечка» должна должна вежливо попросить об этом на раннем этапе, используя установленную фразу: «Пастух, овечка просится на луг». Альтернативной, но равнозначной по смыслу фразой считается: «Пора стричь овечку». Самостоятельные действия без разрешения запрещены. 2.8 «Овечка» обязуется носить под повседневной мантией нижнее белье, выбранное «Пастухом». Это служит постоянным напоминанием о её статусе и его контроле над самыми интимными аспектами её жизни. ГЛАВА 3 НАРУШЕНИЯ И ЧТО БУДЕТ (я не злой, я просто исполняю договор) 3.1 общее Нарушение: Ты использовала излишне сложную лексику или педантичные уточнения в контексте, не связанном с профессиональной деятельностью, с целью демонстрации интеллектуального превосходства Наказание: Овечка подвергается вербальному унижению и должна его молча выслушать (всхлипывания и надувание губок не запрещается). Нарушение: Попытка неправомерной коррекции действий или вербальных выражений Пастуха в процессе интимного взаимодействия Наказание: Овечка подвергается телесному наказанию по усмотрению Пастуха. 3.2 частное · Нарушение: Ты начала меня поправлять или учить, как «правильно» целовать шею, во время самого процесса. · Наказание: Я буду целовать шею ещё настойчивее, пока ты не перестанешь говорить. Или завяжу тебе глаза. На ощупь у тебя не будет ко мне претензий. · Нарушение: Ты игнорируешь мою просьбу или приказ (если мы в «режиме Пастуха»). · Наказание: Лишение удовольствия. Я буду тебя дразнить, но не дам тебе кончить, пока ты не выполнишь просьбу и не извинишься красиво. · Нарушение: Ты надсмехаешься надо мной, когда я пытаюсь быть «серьёзным главным». · Наказание: Я буду говорить ещё более развратные и глупые вещи, плюс порка волшебной метлой (уровень жесткости — как пойдёт) · Нарушение: Овечка снова просидела в библиотеке до полуночи. * Наказание: Пастух приходит в библиотеку и уносит Овечку в спальню. Где она будет спать без какой-либо одежды до утра (одеяло можно, я же не монстр) · Награда: За примерное поведение и полное подчинение во время сцены. · Поощрение: «Овечка» получает право заказать «Пастуху» выполнение любой одной фантазии (в пределах разумного) в течение следующих 24 часов, где их роли временно меняются. Или долгий, чувственный массаж с использованием масла из Жабьих лапок. ГЛАВА 4 ПРЕДЕЛЫ ДОПУСТИМОГО (ЛИМИТЫ) · Жесткие лимиты «Овечки»: Кровь, постоянные увечья, унижения на публике (вне игрового ритуала), участие третьих лиц. · Жесткие лимиты «Пастуха»: Не использовать заклинание «Империус» для полного подчинения. Не отменять её рабочие встречи в Министерстве из-за своих порывов. · Мягкие лимиты «Овечки»: Вербальные унижения (требуют предварительного обсуждения и использования только установленного списка фраз). ГЛАВА 5 МАГИЧЕСКИЕ УСЛОВИЯ И СТОП-СЛОВО 5.1 Стоп-слово: «Визжащая хижина». Как только ты это сказала — всё прекращается. Точка. Никаких обид. Обнимаемся и пьём чай. 5.2 Любое наказание прекращается по первому требованию Овечки, выраженному через Стоп-слово. 5.3 Настоящий Договор не отменяет и не ограничивает право Овечки на выражение собственного мнения за пределами установленных временных рамок и контекста. 5.4 Никакого настоящего вреда. Я никогда не сделаю тебе по-настоящему больно. Если я вижу, что тебе больно или страшно — я остановлюсь. Даже если ты не сказала Стоп-слово. Я же не монстр. 5.5 Послевкусие. После таких... э-э-э... сессий, я ОБЯЗАН тебя обнять, поцеловать и сказать, что ты самая лучшая. Чтобы ты не сомневалась. Чтобы ты знала, что это была просто игра. Потому что ты для меня не игрушка. 5.6 Конфиденциальность: Все детали сцен защищены Заклятием Фидэлиус, наложенным обоими участниками. Срок действия: Пока он работает. Если что-то пойдёт не так — мы садимся и вместе переписываем. Ты же обожаешь всё исправлять. Подписи: -- Рон Уизли (Твой Пастух, который очень старается) -- Гермиона Грейнджер (Овечка, которая, скорее всего, уже достала красную ручку) --- Рон с удовлетворением откинулся в кресло, перечитав договор. Он старался придать тексту официальности, как на последних курсах Хогвартса, но вышло... по-Ронски. Зато он придумал гениальную замену этим дурацким «Доминант» и «Сабмиссив»... Он тут же представил, как Гермиона поправляет его, растягивая губы в той самой учительской ухмылке: «Не сабм-Иссив, Рон. С-а-б-ми-ссив. Чувствуешь разницу?» Нет уж, лучше уж «Пастух» и «Овечка». Особенно ему нравился пункт про наказание за превышение библиотечного лимита. «Исключение — если Пастух решит заняться этим прямо там». Гениально! И да, порка за попытки умничать в самый неподходящий момент — это было сильное дополнение. Всё было готово. Оставалось только вручить этот шедевр Гермионе и не сбежать при этом в ужасе. *** Вечером, когда Гермиона сражалась с кипой документов от Ордена, Рон молча подошёл и положил перед ней на пергамент не документ, а изящный свиток, перевязанный чёрной шёлковой лентой с вышитым серебром гриффином. —Прочитай, — он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. В его глазах читалась непривычная, натянутая серьёзность, от которой у Гермионы ёкнуло сердце. Она развернула свиток. Текст был написан не чернилами, а чем-то, что напоминало расплавленное серебро, и буквы слегка светились в сумерках. «СЕКРЕТНО! ДОГОВОР (насчёт того, как... ну, ты поняла)». Первые же строчки вызвали у неё добрую, сдержанную улыбку. «Пастух» и «Овечка». Боже, это было так по-ронски, так трогательно неумело. Но по мере чтения улыбка становилась всё шире, пока не превратилась в беззвучный смех. Это была не декларация доминанта. Это был сущий фарс, рай для адвоката и кошмар для перфекциониста. — Рон, дорогой, — начала она, и её голос звенел от сдерживаемого веселья, — «оговорённые временные промежутки»... это, конечно, мило. А что, если в процессе «выпаса» одной из сторон заблагорассудится продлить сеанс? Требуются ли для этого дополнительные договорённости о договорённостях? Внеочередное заседание комитета по чрезвычайным ситуациям? Рон нахмурился, его напускная важность начала давать трещины. —Ну, я думал, что... —И вот это! — она почти взвизгнула от восторга, ткнув пальцем в пункт о запрете «Империуса». — Абсолютный запрет? Рон, это же непростительная близорукость! Представь, мы заранее договоримся, что ты наложишь на меня «Империус» с одной-единственной, оговорённой командой. Например, «испытай оргазм». Это же квинтэссенция доверия! Полное отречение от воли, но в безопасных, предсказуемых рамках! Это было бы... божественно запретно. А ты просто вычёркиваешь целый пласт магико-психологических экспериментов! Она откинулась на спинку стула, сияя. Её мозг, натренированный годами борьбы с министерским идиотизмом, работал на полную катушку. — И это мы ещё не дошли до систематизации хаоса! Это выглядит насмешкой над самой идеей порядка. Нам потребуется куча приложений! Приложение «А» — перечень разрешённых поз и их кодовых обозначений. Приложение «Б» — глоссарий дозволенной лексики, разбитый по категориям: «уничижительная», «поощрительная», «повелительная». Приложение «В» — дресс-код для «Пастуха» на разные случаи игр. Приложение «Г» — реестр магических игрушек с классификацией по уровню воздействия... Я уже молчу про «Регламент использования стоп-слов в нестандартных ситуациях». Мы же можем захотеть играть в «молчаливую сцену», с закрытым ртом или под водой, где стоп-словом будет не фраза, а, например, определённое количество постукиваний пальцем! Рон смотрел на неё со смесью ужаса и восхищения. Весь его напускной пафос «жёсткого господина» развеялся как дым. Он принёс ей правила, а она превратила это в увлекательнейшую бюрократическую игру, в которой он был обречён на поражение. —Я... я просто хотел, чтобы всё было... безопасно, — беспомощно пробормотал он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — И это похвально! — воскликнула Гермиона, вскакивая и принимаясь расхаживать по комнате. — Но безопасность достигается не запретами, а детализацией! Мы должны прописать ВСЁ! Каждую мелочь! Она с удовлетворением посмотрела на его втянувшееся лицо, на котором ясно читалось, что ему предстоят не часы, не дни, а долгие месяцы согласований, правок и дополнений к этому проклятому договору ради простого, как ему казалось, секса. И она не выдержала. Звонкий,заразительный смех вырвался из её груди. Она схватилась за стол, чтобы не упасть, давясь собственным весельем. —О, Рон... Рон, твоё лицо! — она вытерла навернувшуюся слезу. — Прости, прости, я не удержалась! Профессиональная деформация, не обижайся. Я не могу смотреть на любой документ, не пытаясь найти в нём дюжину лазеек и неточностей. Это условный рефлекс, как у собаки Павлова. Она подошла к нему, её смех стих, сменившись тёплой, понимающей нежностью. Она взяла его лицо в свои ладони. —И именно поэтому, мой дорогой, неумелый законодатель, мне и нужен ты. Не как составитель идеальных контрактов. А как тот, кто сможет всё это отбросить. Кто жёстко поставит меня на место. Кто одним взглядом заставит мой вечно жужжащий мозг заткнуться. Понимаешь? Она прикоснулась лбом к его лбу, заглядывая в растерянные голубые глаза. —А теперь... забудь этот свиток. Иди сюда, мой Пастух. И заставь меня быть тем, кем я не являюсь. Придумай мне роль. Может, я — маленькая самка единорога, попавшая в капкан? Или пикси, которую поймал хулиган и грозит оторвать ей крылья, если она не будет слушаться... Её голос стал тихим, доверительным шепотом. И весь её пыл, вся её аналитическая ярость растворились, уступив место чему-то хрупкому, ждущему и беззащитному. Рон смотрел на неё, на это чудесное, невероятное существо, которое только что разнесло в пух и прах его наивные попытки структурировать хаос, а теперь просило этот хаос на неё обрушить. И он наконец понял. Понял самую суть. Он медленно поднялся, и в его глазах уже не было растерянности. Была твёрдая, спокойная уверенность. Он нежно, но властно взял её за подбородок. —Замолчи, — тихо, но не терпяще возражений, приказал он. — Сейчас не время для обсуждений. Ты — непослушная пикси. И я решаю, что с тобой делать. И видя, как по её лицу разливается волна облегчения, как гаснет блеск в её слишком умных глазах, сменяясь тёмным, послушным ожиданием, Рон Уизли осознал, что никакой договор не сможет сравниться с силой одного правильно произнесённого слова. — Впрочем, … нахYй пикси, — вдруг сказал Рон, и его голос, низкий и влажный, прозвучал с непривычной, пьянящей грубостью. Он наслаждался не только самим словом, но и правом его произнести — здесь и сейчас, в присутствии правильной Гермионы, той, что смотрела на него снизу вверх с послушным, ждущим взглядом. —Я скажу тебе роль, занудная нарушительница контрактов. Ты — эльф. Он видел, как по её телу пробежала волна возмущения. Щёки залила алая краска, губы дрогнули, готовые извергнуть гневную тираду о SPEW, достоинстве и правах разумных существ. Это была самая суть её, самая принципиальная струна. И он дёрнул за неё. Прежде чем она успела издать и звука, два резких, звонких шлепка обожгли её ягодицы. Не больно, но унизительно отрезвляюще. Воздух с шумом вырвался из её лёгких, сметая начавшееся возражение. Мысли в голове метались, протестуя, но тело, опережая разум, уже смирилось. Она приняла роль. Сгорая от стыда, но приняла. — А в чём особенность эльфов? — обрушил на неё вопрос Рон. Нет, это был уже не Рон. Это был Пастух. Тот самый, из договора, текст которого её энциклопедическая память, к её же собственному ужасу, уже успела выучить наизусть. — Эльфы... служат хозяину? — выдавила она, сбивчиво гадая, что же он хочет услышать. — Неверно, — его руки легли ей на шею, сжимаясь в нежном, но неумолимом ошейнике. — Думай, Овечка, думай, пока не закончился воздух... Голова закружилась, в висках застучало. И сквозь этот туман проступила единственная, кристально ясная мысль. —Эльфы... не имеют собственной одежды! Хватка ослабла, впуская в лёгкие сладкий глоток свободы. —И? — последовал плотоядный, одобряющий окрик. Ответом стало быстрое, судорожное движение. Платье, нижнее бельё — всё полетело на пол с постыдной поспешностью. Она приняла игру, сгорая от мысли, что делает это несексуально, неуклюже, что волосы растрпаны, а кожа покрывается мурашками. И Рон, её Пастух, почувствовал это. Её метания, её вечный внутренний диалог. Он медленно подошёл к маленькой жаровне, служившей им камином, обмакнул пальцы в холодную сажу. И провёл ими по её обнажённому животу, оставляя на коже грязную, отчётливую полосу. Она невольно всхлипнула и содрогнулась, не от боли, а от шока — морального, физического, от смешения унижения и возбуждения. Он не остановился. Его испачканная рука поднялась к её лицу, провела по щеке, через лоб, зачёркивая её безупречность, её интеллект, её «я». Она стояла перед ним — грязный эльф. Это было чертовски возбуждающе. Рон часто дышал, любуясь своим творением и её внезапной, пугающей покорностью. —Скажи, кто ты! — прорычал он. В голове у Гермионы пульсировала куча вариантов, навязчиво отбивая такт под мелодию из какой-то интеллектуальной телеигры из детства. Кто я? Овечка? Эльф? Никто? Мозг законотворца, уже перепрограммированный игрой, выдал последнее из официально провозглашённого. —Я... домашний эльф, — тихо выговорила она. — Твой личный домашний эльф. Без прав. Без одежды... и желающий... — она замолчала, наткнувшись на внутреннюю пропасть. — Желаю — здесь я, — прервал её голос хозяина. Его руки, грубые и уверенные, легли на её талию, спускаясь ниже, к бёдрам. Это простое, животное действие заставило её отвлечься от самокопания. Она подалась навстречу, мыча от нахлынувших ощущений. Потом был секс. Секс, какой может быть у бесправного с сувереном. Она отдавалась, пытаясь почувствовать всю глубину роли, не оставляющей пространства для других мыслей, кроме одной-единственной — осчастливить своего господина, который снизошёл до жалкого эльфа, замазанного сажей. Это было так грязно. Так освобождающе. И безумно запретно, словно она убегала от самой себя, от той Гермионы, что в ужасе сжалась бы в углу от такого кощунства. Та Гермиона появится завтра. А сегодня... сегодня она была всего лишь маленьким эльфом. И ей, и её хозяину, несмотря ни на что, было хорошо. Глава 25 Эстетика стазиса по-министерски Солнечный луч, густой, как пролитый мёд, медленно прополз по полированной поверхности стола из карельской берёзы и упал на лакированную кипу документов с грифом «СРОЧНО. СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Его Превосходительство Министр Магии Корнелиус Фликент не спешил нарушать эту идиллию. Он откинулся в своём кресле — не просто кресле, а наследии викторианских краснодеревщиков, с грифонами на подлокотниках и бархатной обивкой цвета спелой вишни, — и позволил взгляду блуждать по кабинету. Война? Хаос? Падающие рейтинги? Всё это существовало где-то за тяжелыми дубовыми дверями, в мире грубых фактов и неблаглагодарных требований. А здесь, в его кабинете, царил вечный, самодовлеющий порядок. Порядок, выверенный не по эффективности, а по красоте. Его внимание привлекло движение у окна. Мари Пламбер, его архивариусша и de facto секретарь, подставила лицо солнечному свету, поправляя шпильку в волосах. Фликент замер, зачарованный. Её шея была похожа на стебель лилии, изящный и хрупкий. А как она держала папку с поправками Горация Слизнорта к законопроекту! Пальцы, тонкие и белые, лежали на коленкоровой обложке с такой небрежной грацией, словно это была не служебная записка, а веер на балу у герцогини. Он мысленно сравнил её с молодым клёном за своим окном — та же гибкость, та же игра света на гладкой поверхности. «Да, — подумал Фликент с лёгкой грустью, — бюрократия — это тоже искусство. Искусство формы, а не содержания. Содержание всегда так утомительно». Он потянулся к стоявшему на столе изящному сосуду и поднёс к носу хрустальный стаканчик с золотистой жидкостью. «Лунная Слеза». Дистиллированная эссенция забвения, которую потягивало сейчас всё Министерство. Аромат должен был настраивать на созерцательный лад. Фликент закрыл глаза, вдыхая, и представил себя не министром на пороге кризиса, а английским джентльменом из романа Оскара Уайльда, который с высоты своего клуба наблюдает за суетой мира, считая её дурным тоном. Разве мистер Дарси, глядя на увядающие осенние розы в своем саду, думал о Наполеоне? Нет, он мыслил категориями репутации и хороших манер. Так и он, Фликент, мыслил категориями Министерства — института, пережившего десятки войн и сотни глупых министров. Всё пройдёт, а этот стол, это кресло и тонкий стан мисс Пламбер останутся. Он открыл верхний документ. «Сводка о бунтарских настроениях среди кентавров в Запретном лесу». Фликент вздохнул. Какая безвкусица. Какая неуклюжая попытка реальности вторгнуться в его выстроенный мир. Он отложил папку в сторону, и мысль его по привычке соскользнула на сына. На Леонарда, который променял фамильное влияние на роль лендлорда для каких-то албанских дельцов. «Играет в царька среди дикарей», — с горькой усмешкой подумал министр. Какое падение. Какое эстетическое неблагородство. Он взял в руки свою любимую вещицу — перочинный ножик с рукоятью из драконьей кости. Он начал медленно, с наслаждением затачивать им перо. Скрип стали по пергаменту был единственным звуком, нарушавшим торжественную тишину. Это был его личный ритуал, его медитация. Мысли о Каллисто Кроуке, о Грейнджер, о всех этих «тенях» казались ему сейчас такими же неотёсанными и крикливыми, как маляр, который явился бы писать забор в Букингемском дворце. Они не понимали главного: система — это не механизм для действий, а сложный, хрупкий организм для поддержания равновесия. И иногда высшая форма управления — это не делать резких движений, а позволить событиям истечь самим собой, как песок в часах. Мари Пламбер обернулась и, поймав его взгляд, смущённо улыбнулась. Фликент ответил ей ленивой, благосклонной улыбкой. В этот момент он чувствовал себя не главой магической Британии, а хранителем великого музея. А что делают хранители? Они следят за тем, чтобы на экспонатах не было пыли, чтобы свет падал под правильным углом, и чтобы посетители вели себя прилично. Он отпил глоток «Лунной Слезы», и лимонно-алкогольный доминант сложного состава разлился по нёбу. Пусть Грюм ломится в открытые двери, пусть Амбридж плодит свои розовые циркуляры пусть Каллисто смотрит его глазами. У него, у Фликента, есть эта секунда, этот луч солнца, эта линия женской шеи и идеальный угол падения тени от резного грифона на его кресле. Carpe diem, — мысленно процитировал он старых маглов. Лови мгновение. А решать глобальные проблемы… решать глобальные проблемы можно будет завтра. После обеда. Или на следующей неделе. И Корнелиус Фликент снова погрузился в созерцание узоров на своём столе, находя в их прихотливых изгибах куда больше смысла, чем во всех докладах разведки, вместе взятых. Глава 26 Анатомия тишины Лёгкая улыбка ещё не успела сойти с её губ, когда Мари Пламбер вернулась в свой кабинет. Тот самый кабинет, который пах теперь по-другому. Не только пылью и старым пергаментом, но и призрачным ароматом полыни и лаванды — новым запахом власти. — её власти. Дверь закрылась, отсекая солнечный луч из кабинета министра и его праздные, барские взгляды. Здесь, в полумраке, заваленном кипами бумаг, не было места созерцанию. Здесь царила тихая, методичная работа пищеварительного тракта системы. И она была его главным ферментом. Она провела ладонью по полированной древесине стола — тому самому, где раньше царила мисс Элара. Теперь это была её крепость. И её проклятие. «Он смотрит на тебя, как на портрет в гостиной. Приятный аксессуар», — прошипел изнутри знакомый, острый как бритва, голос. «Пусть смотрит, — парировала Мари, мысленно отвечая Беллатрисе. — Слепой всегда восхищается рамой, не видя картины». Она потянулась к магической свече на краю стола — подарку Люциуса. Пламя дрогнуло, и в её сознании, как по натянутым струнам, зазвучали голоса. — Проект указа 734-Б по квотам на пергамент, — доложил экономный голос бухгалтера Эдгара. — Впихните в седьмой пункт поправку Слизнорта, — бархатно парировал Люциус. — Проглотит, даже не поперхнётся. Его тщеславие — наш самый надёжный актив. — С точки зрения парафаграфа 12-Г Устава, это создаёт прецедент, — добавил скрипучий голос Теоретика. — Но риск управляем. Вероятность — 78.3%. Мари чувствовала, как Беллатриса внутри неё довольно поводит плечом. Это и была настоящая власть. Не грубая сила Пожирателей, не дурацкие розовые циркуляры Амбридж, а вот это — тихое, неотвратимое переваривание системы изнутри. Они не ломали двери. Они становились замком. Именно тогда на стол с легким шуршанием упала новая бумажка. Служебная записка. От «Уизли: Волшебные Вредители». Запрос на получение «Объекта И-734-Х» для, цитата, «проведения исследований в области альтернативных методов маскировки». Ум Мари, отточенный годами в канцелярии и отточенный до бритвенной остроты волей Беллатрисы, щёлкнул, как замок. Литера «И» — Иллюзии. В каталоге он именовался «Хроноимитатор». Путь к нему вёл прямиком в Отдел Тайн. — Август? — мысленно позвала она, обращаясь к Руквуду. Голос, пропитанный пылью забвения, ответил не сразу. — Хроноимитатор... Да. Экспериментальная модель. Считалась неудачной. Получить «по запросу министра» — формально можно. Если завалялся на полке. Но... В его тоне появилась редкая осторожность. — Я бы посоветовал проверить, где он ещё всплывает. Ничто в Отделе Тайн не пылится просто так. За всем, что пахнет Временем, кто-то присматривает. Мари медленно провела пальцем по строке с номером объекта, ощущая шероховатость чернил. Во всём этом была своя, особая тайна. Не громкая и пафосная, как в старые времена, а тихая, въедливая, как канцелярская пыль. Тайна, которая пахла не дымом и кровью, а старым пергаментом и возможностью. И она, Мари Пламбер, ревностная хранительница чужих секретов, решила, что этой тайне пора сменить хозяина. Она взяла перо. Действовать нужно было тихо. Бюрократично. Безупречно. Именно так, чтобы никто — ни слепой министр, ни бдительные стражи тайн — даже не почувствовали, как власть снова и беззвучно перетекает из одних рук в другие. Глава 27 Легилименс Дождь за окном был таким же серым и безнадёжным, как содержимое папки на столе. «Нарушение общественного порядка гражданином Албании, Т. Бератом». Гарри Поттер, исполняющий обязанности начальника отдела, с наслаждением представил, как Грюм своим единственным глазом выжигал бы эту бумагу на месте. Суть была до идиотизма знакома: албанский делец возмущался, что его план по сносу половины Косого переулка под «современные офисы» забуксовал. Старые лавки вдруг, о ужас, оказались «объектами культурного наследия». Кто-то в недрах Министерства обладал чёрным чувством юмора. Или просто ненавидел албанский ширпотреб. Гарри откинулся на спинку кресла, заставляя её скрипеть. Взгляд его упал на другую папку, лежавшую на краю стола. Серая, невзрачная. Он нашёл её неделю назад, отодвигая шкаф чтобы пустить в тёмный кабинет лучи света пусть и повысив этим угрозу что вместе с лучами света может прилететь какая-нибудь зажигательная химера. Папка была озаглавлена «Операция “Экономный дракон”». Внутри — скучные отчёты, имя агента Дришти, даты, номера счетов. И усердные следы работы цензора, намертво замазанные едким магическим маркером абзацы. Самое интересное было в конце: жирный штамп «ПЕРЕДАНО В ОТДЕЛ ТАЙН». Значит, раньше агент был под началом Грюма, а теперь — нет. Куда интереснее, чем летающие горшки. Он потянулся к стакану. Готовый коктейль «Лунная слеза» пах, по мнению Гарри, как жидкость которую смешали из кучи разных зелий, в нём явно чувствовалось его ставшее уже родным "зелье спокойствия" Лимон и что-то ещё смутно знакомое но неуловимое. Официально — «профилактика выгорания служащих». Неофициально — самый быстрый способ превратить живого человека в овощ, вежливо улыбающийся начальству. Он сделал большой глоток, морщась от приторной сладости, и отставил стакан, ожидая привычного онемения. Оно пришло. Но не своё, родное, а ЧУЖОЕ. Не грубое и властное, как у Волдеморта. Холодное. Безразличное. Точное. Словно тончайший ледяной щуп проник в его сознание, скользнул по мыслям об албанском дельце, о Джинни, о детях, и с внезапным, жадным интересом уткнулся в серую папку на краю стола. В операцию «Дришти». Ага. Нашёлся хозяин мусора, — мелькнуло где-то на дне протрезвевшего за микросекунду разума. Годы спустя, но рефлекс, вбитый Снейпом, сработал сам. Защита? Нет. Это было слишком милостиво для непрошеного гостя. Гарри не думал. Он просто распахнул дверцу в собственный ад и ВЫШВЫРНУЛ оттуда всё накопившееся дерьмо прямиком в того, кто посмел сунуть туда нос. Он не послал образы. Он послал чувства. Давящую тяжесть провала как отца. Едкий стыд за то, что он завидует мёртвым. Горечь измены всем, кто погиб. воспоминание о разговоре с Малфоем и Тонкс в "Свиной голове", за который до сих пор стыдно, потому что в пьяном угаре он признался себе, что они, чёрт побери, правы. И всё это упакованное в один сгусток боли он направил в незванного зрителя. --- В кабинете, где царил стерильный порядок, пахло озоном и старым пергаментом. Каллисто Кроук, мужчина с лицом бухгалтера, подсчитывающего чужие грехи, наблюдал. Сложный аппарат, который учащаяся Гермиона считала маховиком времени, позволял ему заглядывать в чужие мысли, как в отчётные ведомости. Поттер был на контроле как глава авроров. Просто точка в длинном списке. Нужно было убедиться, что «живой символ» действует нормально и ни о чём не догадывается. И тут… ВОЛНА. Не информация. Не образ. Чистая, концентрированная экзистенциальная гниль. Чужая тоска, ярость и самоотвращение обрушились на его разум с такой силой, что Кроук инстинктивно дёрнулся назад. Его рука, лежавшая на регуляторе, рванулась в сторону. Маховик времени с противным скрежетом сорвался с оси и грохнулся на пол. Стеклянный купол треснул, паутина расходящихся молний мгновенно превратила его в бесполезный хлам. Кроук сидел секунду, переводя дыхание. Он не был напуган. Он был раздражён. Глубоко, профессионально раздражён. Как мастер, у которого испортили дорогой и точный инструмент. Какая расточительность, — подумал он без тени эмоций. Тратить такой потенциал на самокопание. Всё это «добро», «честь», «любовь»… Сентиментальный хлам. Мы строим государство, Поттер. Государство — это машина. А в машине есть детали и есть горючее. Ты мог бы быть ценной деталью. А стал браком. И теперь ещё сломал казённое имущество. Он поднял треснувший маховик. Стеклянные осколки упали на идеально отполированный пол, словно оскверняя его. На починку уйдёт неделя. Досадно. Но не критично. Пока что. Ради сохранения государства любые жертвы приемлемы. Но конкретно в мысли этого объекта лучше не лезть. Он внезапно стал кусаться. --- Гарри сидел, тяжело дыша. В ушах звенело. Он смотрел на осколки стакана с «Лунной слезой», разбитого об пол. По его рукам бегали мурашки. Точно такие же, как тогда, в Хогвартсе, когда он чувствовал взгляд Тёмного Лорда. Только сейчас было паршивее. Врага не было видно. Он снова почувствовал себя живым. Грязным, злым, но живым. И самое главное — снова опасным. Не для Пожирателей, а для кого-то другого. Для кого-то, кто прячется в этих самых стенах.. Гарри провёл рукой по лицу, смахивая капли холодного пота, и вдруг криво ухмыльнулся в пустой кабинет. — Ну что, приятного аппетита — прохрипел он тихо. — Надеюсь, теперь тебе так же паршиво, как и мне. Глава 28 Кофе по-Албански Раннее утро в Косом переулке было похоже на похмелье после грандиозной пьянки. Пыль на витринах, пустота и гнетущая тишина. В этом царстве упадка одним из немногочисленнных признаков жизни была слабая полоска света из-под ставней бывшего магазина шляп — того самого, который албанский делец Т. Берат мечтал снести, пока какой-то остроумный чиновник не присвоил всему кварталу статус исторического наследия», похоронив планы по строительству современных офисов. Ирония судьбы заключалась в том, что ключи от этого «наследия» теперь лежали в кармане Леонарда Флика. Посол Лек, с присущей ему иезуитской изворотливостью, нашёл выход из тупика: если здание нельзя снести, его нужно использовать. А точнее — превратить в невзрачную, но стратегически удобную точку сбора. И кто лучше для прикрытия подойдёт, чем легкомысленный сын министра, уверенный, что это он оказывает посольству одолжение? Леонард, сияющий как медный таз, с торжественным видом волок к входу большой свёрток. —Бобо! Смотри! Вишенка на торте! Наше фирменное наименование! Домовый эльф с фиалковыми глазами молча наблюдал, как Леонард с трудом распаковал свёрток, и на свет божий явилась вывеска. Кричаще-яркая, с гротескно улыбающимся фениксом и словами, от которых у Бобо задёргалось ухо: «КОФЕЙНЯ "ВКУСНОЕ КОФЕ"» — Хозяин Леонард... — эльф осторожно начал. — Бобо осмелится спросить... хозяин будет требовать переделать название? Чтобы, например, «Вкусный Кофе»? — В смысле? — Леонард удивлённо уставился на вывеску. — Всё же правильно! «Кофе» — оно! «Вкусное» — оно! Всё в порядке, гоблины сделали как я и просил! Бобо закатил свои огромные фиалковые глаза так, что на секунду стало видно только белки. Но рот его оставался плотно сомкнутым. Слова «рабская почтительность» не отменяли права на внутреннее эльфийское отчаяние. А вывеска тут же заняла своё место в панорамном окне, когда-то демонстрировавшем изящные тюрбаны и шляпки с перьями. В этот момент дверь с лёгким звонком открылась, впуская струю холодного утреннего воздуха и двух человек в безупречно сшитых, но чужеродного покроя мантиях. — А, господа из посольства! — Леонард встретил их с распростёртыми объятиями, мгновенно забыв о Бобо. Они оценили мою бизнес-хватку! — ликовало его сознание. Папа будет в восторге, что я наладил такие связи! — Мы здесь для согласования деталей, мистер Флик, — голос дипломата был ровным и безразличным. — Отдельный вход в подсобное помещение для... поставок. И безусловный приоритет бронирования углового стола. — Конечно! — Леонард уже увлёк их вглубь зала, с энтузиазмом кивая. Они такие серьёзные! Наверное, очень важные переговоры будут вести... Не успела вывеска «Вкусное Кофе» как следует провиснуть под тяжестью собственной безвкусицы, как в кофейню вошла Гермиона Грейнджер. Она возникла в дверном проёме стремительно и беззвучно, будто её выдуло из холодных переулков на волне отчаяния и любопытства. Первый клиент. Первая проверка на прочность этого нового, абсурдного мира, выросшего на руинах старого. Она выглядела измотанной, но собранной. Её взгляд, скользнув по оживлённому Леонарду и его спутникам, с интересом отметил эльфа за стойкой и... упёрся в вывеску. Гермиона замерла. Её мозг, отточенный на зубрении правил и исключений, сломался, наткнувшись на эту языковую аномалию. — Простите, — не удержалась она, подходя к стойке, пока Леонард увлечённо что-то доказывал албанцам. — Но почему... то есть, по какой причине... название такое... грамматически... Она не знала, как закончить, не показавшись занудой. В этот момент Бобо, встретившись с Гермионой взглядом, увидел в нём не просто осуждение, а искру интеллектуального любопытства. И эльф, обычно хранивший молчание, неожиданно для себя вступил в диалог. Его голос прозвучал мелодично и устало. — Это пост-ирония, мисс, — произнёс он с таким грустным достоинством, будто объяснял теорию магических артефактов. — Название... должно резать глаз. Чтобы его запоминали. И чтобы всех... корёжило. Это привлекает внимание. Гермиона смотрела на него, совершенно ошарашенная. «Пост-ирония». От эльфа. Пока в двух шагах сын министра с албанскими дипломатами договаривался об установке камина в только что открывшейся кофейне. Мир окончательно съехал с катушек. Она собиралась возразить, привести десять доводов о важности грамотности, но вдруг вспомнила себя совсем недавно — играющую роль покорной «овечки» для Рона, ломающую свои принципы ради оживления отношений, и чувства странной свободы. Эта мысль обожгла её. Кто она такая, чтобы судить этого странного эльфа за его способ выживания в абсурдном мире? Её строгое лицо неожиданно смягчилось. Она даже улыбнулась уголком губ. —Понимаю, — сказала она, и это была не совсем ложь. В воздухе витало нечто большее, чем грамматические ошибки. — В таком случае, мне «американо», пожалуйста. И... я, кажется, буду заходить сюда чаще. Бобо кивнул, и в его фиалковых глазах мелькнула тёплая искорка понимания. Возможно, даже надежды. Он развернулся к кофемашине, а Гермиона, взяв свой стаканчик, вышла на улицу, оставив за спиной идеально прикрытую резидентуру, счастливого марионетку и эльфа-философа. Внезапно, нелепое название показалось ей не ошибкой, а горькой шуткой, идеальной эмблемой для нового Косого переулка. У неё была своя борьба, а у них — своя. И, возможно, их траншеи оказались не так уж далеко друг от друга. Глава 29 Жезл для Примулы Воздух был напоен влажной прохладой, и солнце, едва тронувшее макушки сосен, отбрасывало длинные, расплывчатые тени. Драко, стоя у порога «Глаза Бури», с отточенным, почти ритуальным безразличием достал свою палочку — длинную, изящную, из тёмного полированного дерева. Заклинания уборки, тушения огня в камине и сбор багажа в дорогу делались почти на автомате… Примула наблюдала за этим с тем же выражением, с каким в её времена, вероятно, взирали на шамана, танцующего с бубном. Её взгляд, холодный и недоуменный, скользнул по палочке Тонкс — короткой, потёртой, явно видавшей виды — и задержался на тонком прутике Луны. — Скажи, писец, — голос её прозвучал ясно, разрезая утреннюю тишину. — Что значат сии древесные прутики, кои вы столь тщательно пестуете? Символ ранга? Драко медленно повернулся. На его губе играла едва заметная насмешливая улыбка. —А мы каждое утро тянем палочки, — ответил он с мрачной серьезностью. — Кто вытянет самую длинную, тот и верховный аристократ на сегодня. Определяет право первенства в... во всём. Тонкс, услышав это, фыркнула и прикусила губу, чтобы не рассмеяться во весь голос. —Не слушайте его, молодая леди, он шутит, — вмешалась она, делая шаг вперед. Затем выдержала театральную паузу, глядя на Драко. — Аристократы у нас, наоборот, обычно с... короткими палочками. — Она многозначительно кивнула в сторону его палочки. — Это, знаете ли, и объясняет зачастую их столь... вредный и нетерпеливый характер. Компенсация, так сказать. Примула задумчиво кивала, впитывая информацию, но её острый взгляд заметил нестыковку. Она снова окинула взглядом их палочки — все разные, ни одной пары. —Постойте... — её брови поползли вверх. — То есть у вас абсолютно разные палочки, и вы за один раз не запомнили, какую из них надлежит вытягивать? Столь примитивный ритуал, а вы не можете усвоить его правила? Драко усмехнулся, и в этой усмешке было больше раздражения, чем веселья. —Похоже, наша гостья из прошлого не понимает, насколько мы успели... хм... эволюционировать... взяв в руки эти палочки. — Он ловко перевернул свою в пальцах. — Кстати, — его взгляд внезапно прояснился, будто его осенила гениальная и спонтанная мысль. — Тут совсем недалеко есть одна мастерская. Возможно, получится и вам подобрать... соответствующую палочку. Примула устремила на него тяжёлый, изучающий взгляд, в котором теплилась искра любопытства. — Мм, да-да, — раздался голос Луны. Она стояла рядом, разглядывая гаснущий огонь в камине. — Я помню, как вчера ты уже предлагал сходить в эту мастерскую и взять для Примулы несколько палочек... из осины... Говорил, они отлично подходят для... изгнания дурных снов и неупокоенных духов из-под кровати. Драко резко повернулся к ней, делая отчаянную попытку заглушить этот поток откровений. —Это другое! — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучали неподдельные эмоции. — Вчера я ещё не знал, что это... — он запнулся, его взгляд скользнул по гордому профилю Примулы, и он с силой выдохнул, — что это Примула! Луна, словно не заметив его паники, переключилась на девушку из прошлого. —Но это интересно... а как колдовали вы? Если не палочками? — её большие глаза распахнулись от любопытства. — У тебя был посох? Большой, резной? Примула выпрямилась, и её взгляд стал вызывающим. — Я похожа на старика-скрюченного, чтобы опираться на посох? — она смерила Луну взглядом. — У меня был меч! Прекрасный меч, рубящий несправедливость! А теперь... — её рука с презрением описала в воздухе жест, указывающий на их палочки, — нет даже такой нелепой вещицы, как у вас. Тонкс покачала головой, но в её глазах читалось понимание. —Драко прав, — сказала она, подхватывая инициативу. — Рядом... «внезапно»... есть целая мастерская. Надо попробовать что-то подобрать. Хуже, чем ничего, точно не будет. Примула задумалась на мгновение, затем кивнула, и в её позе появилось решимость. —Что ж, веди меня, писец. Посмотрим, на что способны ваши... технологии. *** Воздух в мастерской, пропахший стружкой, воском и диковинными смолами, замер, словно в ожидании. Гаррик Олливандер, чьи движения обычно были отмерены и экономны, теперь двигался с непривычной торжественностью. Его взгляд, обычно туманный, был пристален и ясен, устремлён на Примулу. — Потомок Септимуса... — его голос прозвучал глухо, почти благоговейно. — Дыхание иных веков в моей скромной мастерской. Это честь. Он медленно приблизился к ней и, не говоря ни слова, бережно взял её руку. Контраст был поразительным: его ладонь — иссохшая, испещрённая тончайшей паутиной морщин и пятнами прожитых лет, пальцы — костлявые и сильные, помнившие прикосновение к тысячам палочек. И в этой старческой руке — её рука, маленькая, с гладкой, почти детской кожей, тонкие пальцы аристократки, никогда не знавшие грубого труда. Казалось, он касался не просто девушки, а самого Времени. Он продержал её руку в своей всего мгновение, затем отпустил и отступил на шаг, кивнув, будто получил весь необходимый ответ. — В ваше время, — произнёс Олливандер, и его слова повисли в тишине, — мастер не подбирал палочку из готовых. Он воплощал душу волшебника в жезле. Такой древней крови... такому духу... нужно нечто большее, чем кусок дерева. Ему нужно соответствовать. Он повернулся к своим закромам, и его движения обрели новую, стремительную энергию. — Не палочка... а жезл. Не дерево... а благородный металл. Не просто инструмент... а символ, — бормотал он, расставляя на грубом деревянном столе предметы: небольшой слиток матового серебра, пучок странных, переливающихся волокон и... то самое перо громвержца, которое тут же озарилось тусклой вспышкой, словно отвечая на его слова. — Давайте вспомним старые пути, — сказал он, и в его голосе прозвучала сталь. Олливандер не произнёс заклинания. Он просто воздел руки, и мастерскую наполнил гул нарастающей мощи. Перо громвержца вспыхнуло ослепительно и поднялось в воздух, рассыпаясь на мириады искр, каждая из которых была крохотной молнией. Эти искры сплелись в причудливый, пульсирующий светом узор — сердцевину будущего жезла, сгусток чистой, необузданной силы. Затем в танец вступили волокна — тот самый «биоматериал» Вейл, добытый Луной. Они обвили светящуюся сердцевину, как тончайшие нервы, создавая сложнейшую, доселе невиданную сеть каналов для магии. Это не было палочкой с одним сердечником — это была магическая система, живая и дышащая. И наконец, Олливандер коснулся слитка серебра. Тот мгновенно растаял, превратившись в сияющую, текучую сферу. Жидкий металл, повинуясь воле мастера, устремился к светящемуся кокону. Он не просто обволакивал его — он впитывался в сеть из волокон, застывая в причудливых, витых узорах, повторяющих пути магии. На одном конце жезла серебро сформировало голову Громовой птицы с глазами-искрами, а основание плотно обхватило рукоять из тёплой, оранжевой древесины, чей золотистый отблеск смягчал холод металла. Всё замерло. Гул стих. В руках Олливандера, дымящихся лёгким паром, лежал жезл. Он был прекрасен и страшен в своей древней мощи. Символ власти, не виданный веками. Драко, не в силах сдержаться, выдохнул с откровенной, почти алчной завистью: —Нифига себе... Какой скипетр... Олливандер медленно повернулся к нему. Его усталое лицо было сурово. —Жезл, юный Малфой, — поправил он, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Скипетр — узурпация абсолютной власти, он один на всех. А жезл... — он перевёл взгляд на Примулу, и в его глазах вспыхнула та самая искра, что горела в перьях громвержца, — жезл — это кое-что иное. Знак того, что её сила исходит не просто из титула, а из её собственной, ни на кого не похожей крови. Технологии скипетра мне недоступны, да они ей и не нужны. Этот жезл не подчинит толпу... но он может призвать гром. Он протянул творение Примуле. Та, не колеблясь, взяла его. В её ладони жезл дрогнул и издал тихий, мелодичный звон, словно стальной клинок, отвечающий на прикосновение законного владельца. В этот миг продавец, чьи услуги Министерство счло незначительными, одним движением руки доказал, что он — творец. И что истинная магия рождается не в канцеляриях, а в тишине мастерских, в руках тех, кто помнит старые пути. Примула приняла жезл. Он лежал в её руке, и разница была поразительной. Рядом с изящными палочками Драко, Тонкс и Луны его серебряная громада казалась не инструментом, а регалией — тяжелой, основательной, предназначенной не для щепетильных заклинаний, а для властных жестов, вершащих судьбы. Она медленно провела пальцами по холодному металлу, а затем подняла взгляд на спутников. Молча. Только легкая, насмешливая искра в её глазах, скользнувшая с их тонких «прутиков» на её величественный жезл, сказала всё: «До сих пор будете спорить о длинне?». Затем её взгляд смягчился и обратился к старому мастеру. Примула выпрямилась во весь свой невысокий рост и совершила церемониальный, отточенный поклон — не поклон слуги, а поклон благородной особы, признающей мастерство вассала. — Мастер Олливандер, — голос её звенел в наступившей тишине. — Ваш дар не будет забыт. Род Септимуса помнит своих друзей. Она повернулась к остальным, и вся её фигура излучала нетерпение. Жезл в её руке казался продолжением воли. — Что ж — отрубила она, глядя на Драко. — Немедля в путь! И по коням! Не время мешкать в этих стенах, когда нас ждут владения предков. С этими словами она решительно развернулась и направилась к выходу, не сомневаясь, что все немедленно последуют за ней. Её уверенность была столь же стремительной и безоговорочной, как сама молния. Глава 30 Последний полёт сойки Единственной зацепкой, вырванной у наглого Драко Малфоя в его охотничьем домике, были два слова: «Холмы Ровены». Именно туда, по его словам, отправилась их цель — Луна Лавгуд. И теперь группа «Призрак-1» вышла на кромку леса, за которой начинались те самые «холмы». Холмы Ровены встретили их не гостеприимно, а с усталым безразличием. Это была не гордая скалистая гряда, а пологая, выцветшая на солнце возвышенность, больше похожая на гигантские окаменевшие волны уставшего моря. Трава жухлая, редкие чахлые деревья гнулись под порывами ветра, пахнущего пылью и далёкой грозой. Не холмы, а предгорья, забытые богом и министерскими картографами. Группа двигалась бесшумно, как тени. Впереди — Корвус, его поза была воплощением сдержанной силы, взгляд сканировал местность, выискивая угрозы и следы Лавгуд. За ним — Ястреб, молодой и ещё не растерявший романтический взгляд на профессию, и Сойка, замыкающая строй. Её внимание, отточенное годами, выхватывало детали, как скальпель — уязвимые места. Рассохшиеся ставни вдали, неестественно яркие пятна краски на облупленных стенах, слишком аккуратные, несмотря на общую заброшенность, дорожки между домами. Впереди, в ложбине, притулилась деревня. Голубые и сиреневые домики с закруглёнными крышами стояли с покосившимися ставнями. Царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь шелестом сухой листвы. «Следы есть, но старые», — голос Сойки был ровным, без эмоций. Её палочка выхватила из небытия слабый, почти рассыпавшийся магический отпечаток. — «Лавгуд была здесь. Обошла все дома. Но давно. Цель, вероятно, покинула район». Корвус молча кивнул, его взгляд был прикован к деревне. Он поднял руку, и группа замерла. Их внимание привлекло движение. На пороге самого большого дома появилась фигура. Старуха. Седая, сгорбленная, опирающаяся на палку. Лицо, испещрённое морщинами, казалось вырезанным из старого дерева. Сойка почувствовала лёгкий, почти комичный укол раздражения. Просто старуха, — подумала она. Она была опасна разве что тем, что могла упасть и сломать шейку бедра. «О, путники!» Голос старухи не раздался в ушах. Он проскользил прямо в сознании, вопреки ожиданиям, не был дряхлым. Он звучал тепло и медленно, как густой, тёплый мёд. «Как вы вовремя. Мы уже и не надеялись увидеть новое лицо». Сойка насторожилась. Она скользнула взглядом по другим домам, за пыльными стёклами мелькнули другие старческие лица. Вымирающая коммуна. И тут она увидела, как изменились её напарники. Ястреб расплылся в блаженной, глуповатой улыбке. «Какое... очаровательное место», — прошептал он, и его голос дрожал от немого восторга. Но хуже было другое. Корвус. Его поза потеряла боевую готовность. Плечи расправились, но не для атаки, а будто с них свалили тяжёлый груз. Лицо смягчилось, а в глазах вспыхнул странный, до боли знакомый Сойке огонёк — тот самый аналитический блеск, который она видела, когда он разгадывал самый сложный оперативный замысел противника. «Мы здесь для помощи», — сказал Корвус, и его голос, всегда отдававший чёткие приказы, приобрёл новые, бархатные обертоны. — «Расскажите о ваших проблемах. Мы здесь, чтобы разобраться». Разобраться? Сойка не дрогнула, но внутри всё насторожилось. Это было прямым нарушением протокола. Их задача — найти Лавгуд и уйти, не оставляя следов. Не разбираться. Она мысленно, с казённой быстротой, перебрала варианты. Версия первая, Корвус видит тактическую возможность, которую ей не раскрывают. Внедрение. Гениальный ход. Версия вторая, абсурдная и потому немыслимая: с ним что-то не так. Что-то фундаментальное. Пока её начальник с видом провидца вникал в нужды старухи, Сойка позволила себе единственную, холодную и безжалостную мысль. Если это его игра — он гений. Если нет… но быть того не может она отогнала эту пораженческую мысль. *** Идиллия длилась ровно до того момента, как Каллисто Кроук из Лондона запросил отчёт. Они расположились в главном доме — том самом, с которого всё началось. Пахло лавандой, старой древесиной и слабым, но навязчивым ароматом валерьянки. Сойка сидела за столом, сжимая в руках свою «рабочую» палочку и блокнот. Ястреб с блаженным видом полировал уже сияющую медную ручку на комоде. «Агент Сойка, — голос Корвуса прозвучал чётко, по-деловому. В нём не было и намёка на ту сладкую прострацию, что охватила Ястреба. — Ведите протокол. Выходим на связь с базой». Сойка кивнула, машинально приготовившись записывать стандартный код «Цель не обнаружена, район чист, возвращаемся». Но Корвус начал диктовать совсем другой текст. «От группы «Призрак-1», — начал он, и его взгляд был устремлён в пространство, где витали грандиозные планы. — Код доступа: «Тень-Омега-7». Установлен контакт с местным населением». Сойка замерла, перо застыло над пергаментом. «Предварительная оценка, — продолжал Корвус, — население представляет собой изолированную группу потомков волшебников, предположительно, жертв длительного воздействия неклассифицированной ментальной аномалии. Проявляют признаки повышенной дружелюбности и зависимости от внешней помощи». Он диктовал ровно, без колебаний, каждый термин отскакивал от зубов с профессиональной холодностью. Сойка записывала, и её собственный аналитический ум, против её воли, отмечал безупречную логику этого бреда. Он не лгал о монстрах. Он описывал ситуацию так, как её мог бы описать учёный-исследователь, столкнувшийся с уникальным феноменом. «Состояние инфраструктуры критическое, — в голосе Корвуса зазвучали нотки искренней озабоченности. — Отсутствие базовой медицинской помощи и инженерной поддержки делает сообщество уязвимым для внешних угроз и усугубляет последствия аномалии». Внешних угроз? — мысленно недоумевала Сойка. «В обмен на предоставление доступа к архивам поселения и данным по аномалии, местные старейшины запрашивают срочную помощь. Запрос: направить группы «Асклепий» и «Молот». Повторяю, «Асклепий» — для геронтологической и психологической поддержки, и «Молот» — для восстановления фортификаций и систем жизнеобеспечения. Данные меры имеют высший приоритет, поиски Объекта продолжим после решения текущих проблем». Он закончил и посмотрел на Сойку, ожидая. Его взгляд был чист и ясен. В нём не было ни капли сомнения. Он только что, с помощью безупречно составленного отчёта, попросил прислать сюда медиков и сапёров. Для изучения аномалии. Для помощи населению. Сойка медленно перечитала написанное. Каждое слово было правдой, если смотреть на ситуацию под определённым, извращённым углом. Это был не крик о помощи. Это был шедевр оперативного прикрытия. Или… или маскировка? «Отправляйте, агент», — приказал Корвус, и в его тоне прозвучала лёгкая, почти отеческая снисходительность. — «Каждый час промедления ставит под удар и это сообщество, и нашу миссию по изучению феномена». Сойка кивнула и подняла палочку, чтобы отправить шифровку. Её пальцы не дрожали. Она была профессионалом. Но внутри всё кричало. Она только что стала соучастницей. Соучастницей в том, чтобы заманить в эту пахнущую лавандой ловушку новых людей. И самый чудовищный абсурд заключался в том, что её начальник, один из лучших стратегов Отдела, делал это не как зомби, а как гений, нашедший, наконец, своё истинное призвание. Она произнесла заклинание отправки. Зелёные буквы поплыли в воздухе и исчезли. Запрос ушёл. В дверном проёме возникла тень. Старейшина Матильда. Она не сказала ни слова, лишь посмотрела на Корвуса. И он встретил её взгляд твёрдым, уверенным кивком командира, докладывающего о успешном выполнении первого этапа операции. Сойка опустила взгляд на блокнот. Фраза «восстановление фортификаций» подёрнулась в её глазах зловещим смыслом. Они только что официально попросили разрешения построить стены вокруг своей тюрьмы. И самое ужасное, что база, несомненно, этот запрос одобрит. *** Деревня зазвучала. Тишину, которую Сойка поначалу приняла за забвение, сменил гул деловой активности. Спустя сутки после отправки шифровки, зелёное пламя камина выплюнуло сначала группу «Асклепий» — троих мужчин в белых мантиях с чемоданчиками, набитыми зельями и диагностическими свитками, а следом за ними — «Молот», четверых коренастых инженеров-фортификаторов в промасленных кожанках. Эффект был мгновенным и однообразным, как вспышка света. Мужчины выходили из камина с настороженными, профессиональными лицами. Их взгляды скользили по Сойке, Корвусу, оценивая обстановку. А потом их глаза встречались с кем-то из старейшин — с той же Матильдой, или с появившейся из соседнего дома Аглаей, или с другой седой вейлой, качавшейся в кресле-качалке на крыльце. И лица прибывших менялись. Не в маску отупевшего блаженства, как у Ястреба. Нет. На них расцветала та же уверенность, что и у Корвуса. Озарение. Мгновенное, безоговорочное принятие новой, кристально ясной миссии. Глава «Асклепия», агент Фальк, уже через десять минут с горящими глазами измерял артериальное давление Матильде, бормоча о «уникальных случаях возрастной магической дегенерации» и «необходимости срочной стабилизации жизненных функций». Его подчинённые тем временем с воодушевлением проводили диагностику других старух, а их предварительные выводы звучали как готовое обоснование для запроса ещё десятка специалистов. Но настоящая трансформация произошла с лидером «Молота», агентом Вулфом. Это был ходячий утес, мужчина с квадратной челюстью и руками, способными гнуть стальные прутья. Он вышел из камина, тяжёлым взглядом окинул покосившиеся заборы и прохудившиеся крыши, и Сойка на мгновение подумала, что сейчас он потребует доклад и примется всё ломать. Его взгляд встретился с взглядом Матильды. И Вулф… расправил плечи. В его глазах вспыхнул не огонь разрушения, а огонь созидания. «Оборонительный потенциал местности равен нулю», — прогремел он, обращаясь к Корвусу, но глядя на Матильду, словно отчитываясь перед главнокомандующим. — «Периметр не определён, точки контроля отсутствуют. Угроза проникновения извне оценивается как критическая. Требуется срочное возведение фортификационных сооружений». Корвус, до этого бывший негласным лидером, принял вызов. Его тон стал холоднее, в нём зазвенела сталь. «Ваша оценка верна, агент Вулф. Однако приоритетом является восстановление инфраструктуры. Без надёжного источника воды и энергии любые укрепления бесполезны». «Инфраструктура — это второстепенно!» — парировал Вулф, и между двумя мужчинами пробежала почти физическая искра соперничества. — «Сначала — стены и наблюдательные вышки. Мы должны обеспечить безопасность объекта!» Объекта, — мысленно повторила Сойка, наблюдая за ними из окна дома, где ей отвели комнату. Они говорят о деревне, как о стратегическом объекте. Который нужно защитить. От кого? От Кроука? От нас? Сойка видела, как Вулф, не дожидаясь санкции Корвуса, отправил донесение в центр. Через час прибыла «Гамма» — двое геодезистов и землемер. Они немедленно принялись расставлять по периметру деревни магические вехи, намечая контуры будущих стен. Не стен, чтобы запирать кого-то внутри. Стен, чтобы не пустить кого-то снаружи. А Корвус, не желая уступать, в тот же вечер провёл закрытое «совещание» с Фальком из «Асклепия». На следующее утро в эфир ушла новая шифровка, составленная Корвусом, но подписанная уже и им, и Фальком. В ней говорилось о «выявлении уникальных энергетических паттернов, требующих изучения группой «Архив»», и «необходимости привлечения специалистов по древним рунам для расшифровки местных артефактов». Сойка, расшифровывая исходящее сообщение перед отправкой, с горькой иронией отметила, что «древними артефактами», судя по всему, были вышитые подушки на диване Матильды. Она стояла на пороге своего дома и смотрела, как кипит работа. «Молот» и «Гамма» рыли котлован под фундамент сторожевой башни. «Асклепий» готовил какие-то отвары на импровизированной полевой кухне. Ястреб с восторгом подносил им доски. Агенты не выглядели несчастными. Они были увлечены. Они нашли смысл. Они соревновались за благосклонный кивок стареющих богинь, которые, казалось, лишь молчаливо взирали на эту суету, становясь с каждым днем прямее и моложе. И она, агент Сойка, была единственной, кто видел в этом не возрождение, а изощрённую эпидемию. Эпидемию здравомыслия, обращённого на службу безумию. *** Абсурд достиг точки кипения, когда Корвус и Вулф, стоя над свежевырытым котлованом, устроили совещание по поводу… системы гидромассажа. «Интеграция релаксационных модулей в оборонительную инфраструктуру повысит устойчивость личного состава к ментальному давлению извне», — с каменным лицом докладывал Корвус, тыча пальцем в чертёж, где бойницы для заклинаний соседствовали с схемами подачи пузырьков воздуха. Вулф, хмурясь, изучал план. «Согласен. Но приоритет — прочность. Нужны гранитные чаши, а не этот… мраморный понт». Он произнёс это с искренней заботой о качестве строительства для «объекта». Сойка наблюдала за этим, прислонившись к косяку двери «штаба» — бывшего сарая, где теперь висели детальные карты деревни с цветными флажками. Её пальцы непроизвольно сжали край дверной рамы до побеления костяшек. Это был не просто бред. Это был бред, облечённый в безупречную оперативную логику. Они не просто рабы. Они — менеджеры проекта под названием «Рай», и их рвение было страшнее любого принуждения. Именно в этот момент её взгляд упал на Ястреба. Молодой агент, чьё лицо за последние дни стало гладким и довольным, подносил Матильде кубок с тёплым молоком. И старейшина, её морщинистое лицо уже не казавшееся таким древним, медленно протянула руку и… погладила его по волосам. Это был простой, почти материнский жест. Но Сойка увидела в нём нечто иное — ритуал посвящения, акт немого одобрения, от которого Ястреб замер и расплылся в такой блаженной улыбке, что Сойке стало физически дурно. Внутри неё что-то оборвалось. Тот самый внутренний диалог, что весь этот период твердил «это план, это хитрость, они знают, что делают», — замолк. Окончательно и бесповоротно. На его месте воцарилась ледяная, кристальная ясность. Они не притворяются. Их не сломали. Их… перепрограммировали. И я следующая. Страх, который она до этого подавляла, хлынул наружу. Это был не страх смерти или пытки. Это был страх исчезновения. Страх, что её разум, её воля, её я — будет стёрто и заменено этой умиротворённой, преданной пустотой. Что она с радостью начнёт мыть полы и составлять отчёты о миграции бабочек, забыв, кто она такая. Она отшатнулась от двери, её дыхание участилось. Она больше не могла здесь оставаться. Ни минуты. План родился мгновенно, отточенный годами тренировок. Камин. Главный дом. Нужно дождаться темноты. Вечером, когда деревня погрузилась в непривычно деятельную тишину, нарушаемую лишь храпом уставших «строителей», Сойка сделала вид, что выполняет поручение Корвуса — проверить сигнальные чары на восточной границе. Она прошла мимо двух агентов из «Молота», дежуривших у входа в деревню. «Задание от Корвуса», — бросила она, и голос её не дрогнул. Один из них, бывший боевой маг с шрамами на лице, кивнул с полным пониманием. «Осторожнее там. Ночью аномалия может активизироваться». Да, — едва не вырвалось у неё. — В этом ты прав. Она сделала круг и, убедившись, что за ней не следят, как тень юркнула в главный дом. В гостиной было пусто и темно. Пыльный камин, тот самый, через который они все сюда попали, зиял чёрным провалом. Сердце колотилось где-то в горле. Каждая клетка тела кричала об опасности. Она нарушала приказ. Она бросала своих. Она дезертировала. Но это был единственный способ сохранить себя. Она схватила горсть летучего пороха из стоявшей на полке вазочки. Пальцы дрожали. Она бросила порошок в камин, и зелёное пламя взметнулось кверху. «Отдел Тайн, Лондон!» — выдохнула она, прыгая в огонь. Последнее, что она увидела, прежде чем пламя унесло её, — это фигуру в дверях. Агент Вулф. Он стоял и смотрел на неё. Но не с гневом или удивлением. На его лице было… лёгкое, почти профессиональное недоумение, словно он наблюдал за сбоем в работе механизма. Он даже не попытался её остановить. И этот взгляд был страшнее любого проклятия, летящего ей вслед. Потому что в нём не было вражды. В нём было равнодушие системы к вышедшей из строя детали. Зелёный вихрь подхватил её, вырвав из сладкого, смертоносного рая, и швырнул в холодную, трезвую реальность. Она падала на каменный пол приёмной Отдела Тайн, вся в саже, с одним лишь отчетливым, паническим знанием: она сбежала не от врага. Она сбежала от самой себя, которую чуть не потеряла. *** Зелёное пламя выплюнуло её на холодный каменный пол главного зала Приёмной Отдела Тайн. Сойка рухнула на колени, отчаянно хватая ртом воздух, пахнущий озоном, пылью и бюрократией. В горле стоял ком, а в ушах — оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском догорающих в камине поленьев. «Документы?» — раздался надтреснутый голос. Пожилой клерк за стойкой смотрел на неё через очки, не моргнув глазом. Вид перепачканной сажей женщины, вывалившейся из камина в три часа ночи, очевидно, не был для него чем-то из ряда вон выходящим. Сойка попыталась встать, но ноги подкосились. Она оперлась о холодный камень, чувствуя, как дрожь пробивает всё тело. «Кроук… — прохрипела она. — Немедленно… к Кроуку… «Призрак-1»… «Холмы Ровены»…» Имя начальника Отдела и кодовое слово подействовали. Брови клерка поползли вверх. Он кивнул дежурному охраннику, и через мгновение её, всё ещё не способную идти самостоятельно, поволокли под руки по бесконечным коридорам Министерства. Дверь в кабинет Каллисто Кроука распахнулась. Он был за своим столом, при свете единственной лампы изучал какую-то карту. Его взгляд, холодный и отстранённый, скользнул по ней, отмечая сажу на лице, дикие глаза, дрожащие руки. «Агент Сойка, — его голос был ровным, как лезвие. — Доложите». Она рухнула в кожаное кресло напротив, сжимая подлокотники, пытаясь совладать с тремором. «Сэр… Группа… Группа скомпрометирована…» — она начала сбивчиво, запинаясь, перескакивая с одного на другое. Про Корвуса, строящего планы аквапарка. Про Вулфа, возводящего стены против «внешней угрозы». Про врачей, омолаживающих старух. Про Ястреба, которого гладят по голове. Она ожидала крика. Немедленного приказа о штурме. Но Кроук слушал, не перебивая. Его лицо оставалось каменным, лишь глаза сужались, становясь похожими на щели. «Они не зомби, сэр, — выдохнула она, пытаясь донести самую суть. — Они… они счастливы. Их не сломали. Их перевербовали. Они искренне верят, что служат великой цели. И они используют все свои навыки, чтобы заманить сюда ещё людей! Они запрашивают подкрепление! …» Она умолкла, переводя дух. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Кроук медленно поднялся из-за стола и подошёл к большой карте, висевшей на стене. Его палец ткнул в точку, обозначавшую Холмы Ровены. Вокруг неё уже были выставлены несколько флажков — «Призрак-1», «Асклепий», «Молот», «Гамма». «Самовоспроизводящаяся система, — тихо произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на… изумление. — Они создали идеальную петлю. Мои лучшие оперативники стали вербовщиками и службой безопасности для этой… аномалии». Он повернулся к ней. Его лицо было пепельно-серым. «Штурм? — он произнёс это слово так, словно это была не тактика, а детская болезнь. — Мы пошлём туда солдат. Они попадут под воздействие. И либо присоединятся к ним, укрепляя их оборону, либо мы будем вынуждены убивать своих же людей. Любой контакт усиливает противника». Он смотрел на карту, а видел, вероятно, нечто иное. Не деревню, а раковую опухоль, питающуюся любым пополнением. «Сэр, но мы не можем их просто бросить!» — вырвалось у Сойки, хотя её саму от одной мысли о возвращении туда бросало в дрожь. Кроук медленно покачал головой. Он подошёл к столу, взял перо и чистый бланк приказа. «Мы их не бросаем, агент. Мы констатируем тактическое поражение перед лицом неизученного феномена». Он начал писать, его почерк был твёрдым и безжалостным. «ВСЕМ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯМ ОТДЕЛА ТАЙН. ЗОНА «ХОЛМЫ РОВЕНЫ» ОБЪЯВЛЯЕТСЯ АНОМАЛИЕЙ УРОВНЯ «ЧЁРНАЯ ДЫРА». ВСЕ КОНТАКТЫ ПРЕКРАТИТЬ. ВСЕ ПОПЫТКИ ПРОНИКНОВЕНИЯ — БЛОКИРОВАТЬ. ПОТЕРИ СПИСАТЬ. КАМИН ОТКЛЮЧИТЬ ОТ СЕТИ.» Он поставил печать. Звук был громким, как выстрел, и окончательным. «Это всё, агент Сойка. Вы единственная, кто проявил здравомыслие. Вы свободны». Он подошёл к окну, глядя на спящий Лондон. Его спина, обычно прямая, сейчас казалась согнутой под невидимой тяжестью. Он проиграл. Не силе, не хитрости, а чему-то, что не укладывалось ни в один учебник по оперативной работе. Он проиграл битву с аномалией, которую даже не мог понять. Глава 31 Там, где гаснут палочки Они выдвинулись с охотничьего домика ещё до полудня, но их процессия больше напоминала сборище беглых преступников, чем величественное шествие леди-землевладелицы, какие помнила Примула. Лес глотал их медленно, как болото. Старая римская дорога, которой они пытались держаться, то и дело прерывалась, словно сами легионеры в итоге махнули рукой и ушли, оставив камни на растерзание мху. Примула задумчиво вертела в руках новый, непонятный жезл. Она сидела в дамском седле, которое за ночь сварганили два симпатичных эльфа. —А эти... ушастики... они у всех есть? Или только у самых знатных, как породистые кошки? — спросила она, глядя на Драко. Её лошадь, Логан, фыркнула, будто поддерживая вопрос. Тонкс, шагавшая впереди, обернулась. Её короткие волосы цвета конфетти выглядели неуместно весело в этом сером лесу. —Их не покупают. Их разводят. Аристократы, когда им скучно. Отбирают самых красивых. Или самых уродливых. Как маглы со своими мопсами. Из-за спины Тонкс донёсся задумчивый голос Луны: —Если бы их разводили на фабриках, они были бы двух пород: мясные и молочные. Представь: вот тебе и слуга, и запас провизии на чёрный день. А по утрам — стаканчик парного эльфийского молочка... Луна замолчала, рассматривая узор на коре старого дуба. —Впрочем, большинство эльфов — самцы. С них молока не особо надоишь. И представь, сколько бы тогда появилось полуэльфов... Лошадь под Драко, Кейси, фыркнула с таким выразительным негодованием, что Примуле на мгновение даже показалось, будто животное картинно закатило глаза. Бывшая аврор-идеалистка явно не одобряла направление беседы. — Расслабься, — Драко похлопал её по шее с мрачной усмешкой, обращаясь скорее к ней, чем к другим. — Вы, люди и эльфы, генетически несовместимы. Иначе эти ушастые бастарды уже давно бегали бы по подвалам всех знатных домов, пугая прабабушек с портретов. — Вот и всё, философия закончилась, — резко оборвала Тонкс. — Пока они не дошли до разговоров о стерилизации. Кстати, о диких особях... Эти твари стащили моё лучшее кружевное бельё. Вот бы отловить десяток и устроить подпольные эльфийские бои. Держу пари, Кики бы порвала всех. *** День клонился к вечеру, и вместе с солнцем, казалось, опускались и их воздушные разведчицы. Луна и Тонкс, ещё недавно парившие высоко в небе изящным клином, словно сбегая от темы селлекции эльфов, теперь летели всё ниже, Тонкс с силой дёрнула ручку метлы на себя, но та лишь вильнула хвостом и продолжила опускаться, будто её держала за невидимую верёвку чья-то невидимая рука Обе метлы снижались словно остывшие аэростаты, вынуждая девушек лететь всё ближе к наездникам. Эта вынужденная близость оживила Примулу, как приглашение, снова вернуться к мучившему её вопросу. — Так откуда же они берутся? — не унималась Примула, пока её лошадь осторожно переступала через поваленное дерево. — Кто? — очнулся от своих мыслей Драко — Эльфы разумеется! — эта тема явно остро интересовала юную наследницу. Драко, у которого от этого разговора уже начинало дёргаться веко, буркнул, не глядя на неё: —Их приносит Феникс. Иногда. Луна, ничуть не смутившись, подхватила: —А Феникс находит их в корнях мандрагоры. — А мандрагору, — добавила Тонкс, — покупают в магическом магазине. За три галлеона штука. Примула закатила глаза. Её жезл бессильно болтался в руке. —Ой, не знаете, так и скажите. А я-то думала, культура эльфоводства достигла высот... — У Гермионы спроси, — фыркнула Тонкс. — Только она, во-первых, не станет торговаться своими подопечными, а во-вторых, тем более их детьми. Хм никогда не видела бэйби-эльфов, наверное они их прячут до зрелости как голуби. В общем, вопрос открыт. Драко, решив поставить точку в этом идиотизме, резко щёлкнул пальцами. —Кики! Дрибли! Явитесь! Ничего. Тишина была настолько плотной, что становилось звонко в ушах. Лошадь под ним, Кейси, беспокойно переступила с ноги на ногу. — Ладно, — буркнул он, — вероятно эльфы пока не доступны и заняты отцом. Между тем, длинные тени деревьев всё больше погружали старую дорогу во мрак.. Драко почувствовал это раньше, чем увидел. Поводья ослабли. Под ним пропала знакомая упругая работа мышц, сменившись каким-то странным, почти судорожным движением. Он скользнул рукой по шее Кейси и вздрогнул: под тонкой шерстью проступал твёрдый гребень позвоночника, а кожа на затылке была уже не лошадиной, а гладкой, человеческой, с короткими тёмными волосками. В сумерках этот женский затылок с аккуратной стрижкой выглядел почти сюрреалистично красиво. Вот чёрт. Неужели эксцесс превращения? Мутация в кентавра? Мм а кентавры они ведь ходят топлесс? — мелькнула у него абсурдная, полная дикого надежды мысль. Ехать на кентавре-девушке было бы куда приятнее, чем на скучной лошади. — Люмос! — рявкнул он, тыча палочкой в пространство перед собой. Палочка хрипло кашлянула и погасла. —Люмос! — теперь уже с отчаянием. С третьей попытки, с таким же звуком, с каким заводится старый «Форд Англия», свет всё же вырвался наружу. И тут же погас, успев на несколько секунд осветить происходящее. Никакого кентавра. Никаких сисек. Был только жуткий, нелепый обрыв анатомии. Красивая женская голова, сиротливо растущая прямо из массивного лошадиного туловища. Шея неестественно выгнулась, пытаясь приспособиться, и в застывших на лице Кейси широких глазах читался нечеловеческий ужас от осознания собственной формы. Драко медленно перевёл дыхание, глядя в темноту, где только что исчез кошмарный образ. —Так, маленькое объявление, — его голос прозвучал нарочито спокойно. — Не хочу никого пугать, но с моим транспортным средством творятся непотребства. Она, конечно, могла бы вам всё и сама рассказать, но, кажется, её голосовые связки пока ещё в той части, что весело скачет внизу. Кейси яростно тряхнула головой и издала звук — нечто среднее между конским ржанием и человеческим удушьем. Это лишь подтвердило догадку Драко. Тонкс, вглядываясь в сумерки, с болезненным интересом изучала очертания ездовых животных, внезапно ставших похожими на тех самых гимнастических коней из школьного спортзала — лишённых внятной головы и шеи. —Похоже, кто-то прогуливал уроки трансфигурации у МакГонагалл, — процедила она, выдёргивая свою палочку. — Люмос! Её палочка дёрнулась,как раненое животное, и не выдала ничего, кроме искры, шипящей от злости. В этот момент Примула, наблюдавшая за всей этой суетой с наивным любопытством, чисто пародийно взмахнула своим жезлом. —Ну-ка, Люмос? — произнесла она, скорее как вопрос. И жезл послушно вспыхнул. Не уродливым, хриплым светом палочки Драко, а ровным, серебристым сиянием, будто луна упала ей в ладонь. Свет выхватил из тьмы всё во всей сюрреалистичной красе. Они ехали на сложной анатомической смеси. Голова Логана, так же неестественно выгнутая, смотрела на лес и свою наездницу с отстранённым любопытством и лёгким удивлением, словно сквиб, внезапно очнувшийся после запоя длиною в жизнь. Луна, до сих пор молча наблюдавшая за этим адом с выражением бесстрастного энтомолога, изучающего редких жуков, наконец заговорила. Её голос был ровным, лишённым паники, будто она диктовала отчёт. —Палочки не светят. Эльфы не являются. Лошади демонстрируют вопиющие анатомические аномалии. Метлы летают низко. Этому совокупности факторов должно быть логическое объяснение. — Типа того, что низко летящие метлы — к дождю? — попытался пошутить Драко, вцепившись в человеческие уши Кейси, чтобы удержать равновесие. Лошадь без шеи яростно мотала головой, пытаясь сбросить его, что делало езду похожей на какую-то странную смесь зоофилии с БДСМ-играми. — К тому, что магия здесь — как разряженный воздух в горах, — холодно констатировала Луна. — Палочкам не хватает «кислорода» для горения. Или что-то вносит помехи, создавая эффект глушилки. — Вероятно, ночью в таких условиях ехать абсолютно небезопасно, — заявила Тонкс, наконец-то слезая с метлы и с хрустом разминая затекшую спину. — Стоит подумать над разбитием лагеря. Что, надо сказать, будет сложнее, так как эльфов для помощи в установке палаток ждать не придётся. И, кстати, Примула, спасибо за «Люмос». Иначе бы мы вообще в кромешной тьме пëрлись, наступая этим... гибридам на копыта. Или на пятки. Примула лишь кивнула, до сих пор с завороженным удивлением разглядывая то свой светящийся жезл, то странное существо под седлом, у которого спина уже стала почти человеческой, а вместо хвоста намечался самый настоящий копчик. Вдалеке показался небольшой просвет, и вскоре они вышли на аккуратную, но заброшенную поляну с большим менгиром посередине и кругом из небольших камней. —А вот и прекрасное место для ночевки, — с деланной бодростью объявила Тонкс. Примула окинула взгляд каменный круг и задумчиво произнесла: —Странно, что такой важный форпост никем не охраняется. —Что тут важного? Просто камни, — проворчал Драко, с тоской представляя, как теперь придётся возиться с палаткой. —Просто камни?! — всплеснула руками Примула. — Слышал бы тебя мой старый мастер по интригам! Это гениальнейшая разработка наших ведущих магов! Держала в страхе всех франков и лотарингцев! —Серьёзно? — заинтересовался Драко, вытаскивая совместно с Тонкс палатку из большого мешка. — Да! Большой магический требушет для далёких «друзей» короля. Здоровенный камень — запросто, типа вон того, — она показала на менгир, который после такого объяснения внезапно стал напоминать баллистическую ракету, готовую к запуску. — Или тролля. Или чумной труп. Очень эффективно. Правда, Иоанну Безземельному это не помогло. Cучий мягкий меч. Такую страну просрали... —Как знакомо, — отозвалась Тонкс, пытаясь распутать верёвки. — У меня были те же чувства, когда я читала про правление короля Георга. Причём аж три раза, с тремя разными Георгами... —Ага, не оправдали ожиданий родителей, назвавших наследника в честь знаменитого Победоносца, — добавил Драко изнутри палатки, где он безуспешно пытался поставить шест, упершийся в низкий потолок. Пока они возились, Луна, не говоря ни слова, подошла к Кейси и Логану, всё больше походившим на людей с лошадиными ногами. —Ненормально так их оставлять, — холодно констатировала она. — Магия корёжит их неравномерно. Могут и разорваться внутренние органы. Лишимся и лошадей, и пленников. Она вытянула палочку, произнесла заклинание... Ничего. Её брови чуть приподнялись. Затем она без всякой церемонии легла на сырую землю, уперлась локтями и направила палочку на авроров с нового угла. На этот раз магия — густая и медленная — пошла. Трансформация завершилась с болезненным хрустом, оставив на холодном воздухе двух дрожащих, совершенно голых людей. Луна молча кинула им пару простыней. Примула оценивающе оглядела своих «новых слуг». Кейси и Логан, уставшие как... ну, как лошади, с тоской осознавали, что бежать некуда. Пока Кейси судорожно куталась в ткань, пытаясь скрыть и наготу, и пылающие от стыда и злости уши, Логан на мгновение застыл. Его взгляд, полный странного, завороженного любопытства, скользнул по её фигуре, прежде чем он тоже накинул простыню. Было в этом что-то от лягушки, загипнотизированной удавом — смесь страха, смущения и невольного влечения. Они угрюмо прошли в палатку. Кейси при этом бросила на Драко такой взгляд, что мог бы испепелить, а её уши, за которые он держался, пытаясь сохранить устойчивость, пылали ярко-алым, словно она только что отпраздновала своё пятидесятилетие. В тесной палатке все молча расселись по углам. Тонкс, вздохнув, протянула аврорам свою флягу с водой. Логан, чьи глаза снова на секунду прилипли к Кейси, прежде чем он опустил взгляд, после секундного колебания кивнул и сделал глоток. —Держу пари, наш «победитель» сейчас жалеет, что не оставил нас в виде лошадей, — хрипло пробормотал он. — Хоть молчаливыми были. Кейси же лишь отвернулась, прижимая к коленям свои алые уши, словно пытаясь отгородиться не только от похитителей, но и от этого тяжёлого, липкого взгляда за своей спиной, но в её молчании сквозь злость пробивалась та же усталость, что и у всех. Тишина была тяжёлой, но в ней уже не было прежней жажды убивать друг друга — только усталое понимание, что сейчас они все в одной лодке, точнее, в одной криво стоящей палатке. Логан Под стук копыт, отмерявших мили по старой римской дороге, его разум тонул в сладостной муке ретроспекции. Воспоминания были не линейны; они всплывали, как перламутровые пузыри из трясины, лопались, обнажая свою ядовитую сердцевину, и снова сменялись огнём настоящего. Сначала — Луна. Не та Луна, что светит в небе, а та, что заглянула в самые потаённые складки его мозга. Он помнил её взгляд — не колдовской, а энтомологический, будто она изучала редкий, жалкий вид жука. Он помнил, как она, без всякого «Легилименс», просто входила, как входят в заброшенный дом, перебирая его содержимое с холодным любопытством. «Он думает обо мне, — сообщила она миру, а миром в тот момент была связанная Кейси, чей взгляд был острее любого ножа. — Сначала он думал, что я миленькая девочка... потом — что я могла бы стать его хозяйкой... А теперь... теперь он думает, что я похожа на злобную сумасшедшую фею». И тогда в памяти всплыла её улыбка. Безжалостная, но холодно прекрасная. «Но он не прав. Я не злобная. Я просто... останусь. Здесь». И она осталась. Её призрак действительно шептал ему, когда он смотрел на звёзды, намереваясь найти в них утешение астролога, и находил лишь насмешку кентавра. А потом... потом был кошмар, затмивший его собственный стыд. Амикус с его тупым усердием и Алекто с её голодными глазами, намечавшая раскалённое клеймо на щеке Кейси. Ту самую, чей запах, впитавшийся в украденный шёлк, сводил его с ума по ночам. Вид этого инструмента пытки, приближавшегося к её коже, стал катарсисом. Его собственная униженная душа показалась ему ничтожной перед лицом надругательства над его невоплощённой святыней. «НЕ НАДО! — закричал он, и это был крик не агента Министерства, а самца, защищающего свою самку, пусть даже та и не подозревала о его существовании. — ШЕСТЬ УТРА! СТАРЫЙ ДУБ У РУЧЬЯ!» Он выдал всё. И в награду его, вместе с ней, сначала заперли в подвале, а потом превратили в лошадей. Это не было наказанием. Это было низведением до сущности. Он стал чистым воплощением своего желания — существом, чьё предназначение — носить её на себе. И вот, под стук копыт, родился новый гимн, новая литания. Его разум, изуродованный Луной и очищенный появившимися инстинктами коня, нашёл себе новый объект для поклонения. Имя её звенело в его черепе, отмеряя ритм шагов. Примула, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. При-му-ла: кончик языка пускается в галоп по нёбу, чтобы, закусив удила, толкнуться о зубы. При-Му-Ла. Быть конем означало обнажаться без стыда, и в этой животной откровенности была своя свобода. В отличие от Кейси, скакавшей рядом под Драко, чьи уши, даже в лошадином обличье, пылали вечным румянцем стыда, он мог демонстрировать всему лесу, что «огонь его чресел» — не метафора, а физиологический факт, явленный в каждом его движении, в каждом нервном вздрагивании кожи под её взглядом. Она сидела в дамском седле, сварганном эльфами, и он чувствовал каждый её грамм. Её вес на его спине был не бременем, а божественной тяжестью, короной из плоти и кости. Её ножки в тех самых, нелепо очаровательных средневековых меховых сапожках, небрежно покачивались с одного бока, и он ловил себя на том, что его лошадиная кожа трепетала, жаждая этого прикосновения. Её пальцы, державшие поводья-вожжи, были для него нитями, на которых танцевала его воля. Каждое её движение, каждый намёк на давление стали языком власти, тайным БДСМ-ритуалом, разворачивающимся среди серого леса. Он был её скаковым жеребцом, её рабом, её вещью. И в этом была сладострастная завершённость. А потом магия начала сдавать. Он почувствовал это как странную размороженность в позвонках, как возвращение к неуклюжей человеческой анатомии. Он мог повернуть голову — уже не лошадиную, но ещё и не вполне человеческую — и украдкой, исподтишка, рассмотреть её. Её профиль на фоне холодного леса, её сосредоточенное личико, разглядывающее жезл. Её аура юной, не ведающей о своей силе аристократки, была для него сильнейшим афродизиаком. И далее — унизительное, сюрреалистичное обратное превращение на холодной земле. Простыня, накинутая на него Луной, была саваном его прежнему стыду. Но в этом новом, голом теле, стоящем рядом с голой Кейси, была и странная свобода. Его «огонь чресел», теперь явленный миру, был не просто физиологией, а знаменем его искажённой преданности. А взгляд Кейси... в нём, сквозь ненависть, он прочёл нечто новое — усталую оценку, взгляд, который задержался на нём чуть дольше, чем того требовала простая брезгливость. И в этом была своя, извращённая близость. В тесной палатке, закутавшись в ту же простыню, что была ему и саваном, и одеянием, он сидел и чувствовал её присутствие — не Примулы-госпожи, а Кейси-пленницы. Её алые уши, которых он так жаждал коснуться, теперь были прижаты к коленям, отгораживая её от мира. Он смотрел на эти бедные, измученные уши и жаждал целовать их, ласкать, плача от сочувствия к её унижению; или же, наоборот, мечтал, чтобы она сама оттаскала его за уши, чтобы её гнев, её прикосновение, пусть и болезненное, стало для него искуплением и хоть какой-то формой близости. От него. Но он-то знал. Он знал её запах, знал тайны её нижнего белья, знал звук её горького смеха. Луна навсегда вшила эти знания в его душу. И под мерное дыхание спящих, под аккомпанемент скрипа деревьев за стенкой палатки, его внутренний монолог продолжался, тихий, возвышенно-литературный и маниакальный: «Она отворачивается, но её молчание — это песня. Мы связаны позором, предательством и этим липким взглядом за её спиной, который я на неё бросаю. Она — моя вечная Кейси, моя погибшая нимфа-аврор. А я... я — её Логан, и как ни крути мы в одной упряжке. И в этой аду, в этой криво стоящей палатке, я наконец обрёл свой рай». *** Сон, густой и тяжёлый, как дёготь, прервал резкий толчок в бок. Логан открыл глаза. В призрачном свете луны, пробивавшемся сквозь брезент, он увидел Кейси. Она сидела рядом, её лицо было бледным и решительным, как у приговорённого к казни, который решил броситься на часового. «Слушай меня, тряпка, — её шёпот был похож на шипение раскалённого железа, опущенного в воду. — Я не останусь здесь, чтобы они снова сделали из меня... это. Уходи со мной. Сейчас». Логан медленно сел, его разум, ещё плывший в сладостных видениях о божественной тяжести Примулы на своей спине, с трудом цеплялся за реальность. «Но... куда? — прошептал он, и в его голосе звучала не трусость, а искреннее недоумение. — Здесь... тепло. У них есть еда. А там... — он мотнул головой в сторону стенки палатки, — ...лес. И мы... без палочек. Без магии». «Я не буду вылизывать её жезл вместе с тобой, как бы ты там об этом ни фантазировал, — отрезала Кейси, её шёпот стал тише, но острее. — План прост. Бежим обратно по дороге. Выбиваем дверь охотничьего домика. Через камин — прямо в Отдел Тайн. Всё свалим на Драко, на Луну с её клятыми шпионскими артефактами и на перевёртыша Алрика Вейна. Это единственный вариант. Единственный шанс всё это смыть». Она говорила слово «смыть» с такой тоской, что Логан почувствовал физическую боль. Он колебался. Его взгляд скользнул по спящим фигурам: уютно свернувшаяся калачиком Примула, чьё дыхание было для него музыкой; обнявшиеся во сне Драко и Тонкс; и Луна, спавшая в кресле в неестественной, перевёрнутой позе, будто свалившаяся с потолка летучая мышь. Это был его ад. Но и его единственный известный рай. «Ладно, — сдался он, и в его голосе прозвучала нота сожаления, словно он соглашался на что-то недостойное. — Ладно». Они двигались как тени. Кейси, дрожа от отвращения, стащила пару грубых ботинок Драко и пару изящных полусапожек Тонкс. Логан, с почти религиозным трепетом, прикоснулся к паре средневековых меховых сапожек Примулы, прежде чем натянуть на себя какие-то штаны. Из простыней они соорудили подобия тог или мантий. Воровато, крадучись, они выскользнули в ночной холод. Яркая, почти неестественная луна освещала поляну. Их выход сопровождался внезапным шумом — не единым хлопком, а множественным шелестом десятков маленьких крыльев, словно они спугнули кучу летучих мышей. Тут они его увидели. Мерзкий, обглоданный труп. Существо, которое, судя по переходящему в позвоночник рыбьему хвосту без намёка на тазовые костей, ещё недавно было русалкой. Рядом, прямо на останках, сидели несколько маленьких упитанных пикси и, не прекращая, с отвратительным чавканьем доедали его. Они даже не вздрогнули при появлении беглецов, лишь подняли на них свои светящиеся глаза, полные тупой жадности, и продолжили пир. Логан почувствовал, как его тошнит. Впервые в жизни он смотрел на объект, хоть сколь-нибудь напоминающий женское тело, без единой искры влечения — лишь с леденящим душу отвращением. Кейси, бледная как полотно, ядовито усмехнулась, заметив его реакцию. «Идём,— прошипела она. — Пока они заняты... десертом». Они рванули по старой дороге, освещённой холодной луной. По бокам, на ветвях деревьев, сидели неподвижные силуэты пикси. Десятки, сотни. Они молча наблюдали, поворачивая головы, провожая беглецов пустыми глазами. Без палочек, без магии, они были беззащитны перед этим молчаливым войском. И тут мысль, холодная и циничная, молнией пронзила сознание Кейси: «Если на нас нападёт монстр... Мне не нужно будет бежать быстрее монстра. Достаточно бежать быстрее Логана. Жалкий извращенец... Хотя...» Незаконченная мысль заставила её краску стыда броситься в лицо. Она вспомнила момент обратного превращения. «Пфф, Кейси, о чём ты думаешь? — мысленно отрезала она себе. — Всю эту дичайшую историю нужно смыть. Скорее с тела. С памяти. Потом напиться. Потом оставить себе записку: «Даже не пытайся вспомнить». И ещё раз стереть память... и из корзины тоже». Они бежали, спотыкаясь о камни в неудобной, великоватой обуви. Простыня-мантия развевалась за Кейси, леденя оголённую кожу, но в панике она почти не чувствовала холода. Её алые, до сих пор налитые кровью уши пульсировали в такт бешеному сердцебиению, улавливая каждый шорох. И тогда сзади донёсся короткий, обрывающийся вскрик Логана. Она обернулась. Его не было. Только шум крыльев — уже не мелких, а тяжёлых, мощных, слышных даже сквозь стук её собственного сердца. Она побежала быстрее, не думая, подчиняясь чистому животному страху. Сзади нарастал шум — клекот, смешанный с оглушительным жужжанием роя. На дорогу перед ней легла огромная тень — извращённая смесь птицы и летучей мыши, нарисованная лунным светом. Клекот. Шум кучи маленьких крыльев, сливающихся в один оглушительный гул… --- УТРО ПЕРВЫХ ПОТЕРЬ Драко, Тонкс и Луна стояли перед грудой обглоданных до блеска крупных костей, беспорядочно перемешанных. Сверху, словно ритуальный символ какого-то отсталого племени, был водружен явно человеческий череп. Тонкс, стоя в домашних тапочках на мокрой от росы траве, скептически хмыкнула: —Дикие эльфы? —Не их почерк, — бесстрастно возразила Луна. — Они бы просто разорвали добычу и унесли одежду. Их пища — магия и следы магии, а не плоть. — Вот уж не думал, что эти двое настолько безумны, чтобы сбежать ночью через Запретный лес, — со злостью прошипел Драко. — Надо было их связать в множество узлов, как ветчину на базаре, и, желательно, подвесить на ночь. На чём мы теперь поедем дальше? На этом? Он с отвращением поднял череп из кучи костей. —О, бедный Логан... Я знал его, Горацио. Он был тем ещё похотливым скотом, хотя... и стеснялся этого. — Откуда ты знаешь? Может, это череп Кейси, — возразила Тонкс. — Чувствую, — бросил Драко, рассматривая череп как странную безделушку. — По всем канонам первым должен был погибнуть именно этот нелепый персонаж. Кейси умнее. Она бы геройски погибла позже. Обязательно геройски. И сексуально. — И в моих сапожках, которые она сперла, — с негодованием добавила Тонкс. Вмешалась Луна, её голос прозвучал нарочито медленно, растягивая слоги: —Помните ту загадку про заключённого?.. Ко-то-ро-му да-ва-ли толь-ко су-хой хлеб... А когда он ос-во-бо-дил-ся... в его камере на-шли ко-сти? Не дождавшись ответа, она добавила: —Большинство костей в этой куче — не млекопитающего. Они рыбьи. Но есть и человеческие рёбра, и почти человеческий череп. Это не Кейси и не Логан. Это когда-то было русалкой. В подтверждение своих слов она ловко достала из-под груды костей две большие, перламутровые раковины, которые, вероятно, ранее закрывали то, что у русалок считается вторичными половыми признаками — если такое понятие к ним вообще применимо. — Откуда посреди леса взяться русалке? — проворчал Драко. — Ночью был пожар, его тушили маглы, набирая воду вертолётами из Запретного озера? — Не знаю, — пожала плечами Луна. — Факт только в том, что ночью у кого-то был фуршет. Из мяса. И рыбы. Они стояли недалеко от палатки, в тяжёлом недоумении. Длинная тень менгира, как стрела, указывала на запад. Воздух был густым от тумана, пахло сырой землёй и ранним, безнадёжным утром. У них не было лошадей. Не было любимой обуви. Магия не работала. А пленники предпочли самоубийственный побег, вызвав у похитителей смешанные чувства — злость, досаду и смутную тревогу. Примула ещё мирно спала в палатке. ДОРОГА УЖАСА Молча собравшись и выпив кофе, разогретый не магией, а скудным огнём, они двинулись в путь. Примула шла молча и задумчиво. Вид груды костей преследовал её, и объяснение про русалку мало что проясняло, хотя две красивые раковины она всё же положила в свою сумку. — И почему у вас нет собак? — внезапно спросила она, словно обиженный ребёнок. — Послали бы их по следу беглецов. — У меня был дядя, который умел превращаться в собаку, — задумчиво сказала Тонкс. — Его убила наша тётя, — равнодушно констатировал Драко. — Ужас, — сказала Примула, не дрогнув ни одним мускулом, словно они вели светскую беседу о погоде. — Надеюсь, он не умер как собака? В её времена важно было умереть достойно. По крайней мере, её так учили. — Насколько я знаю, нет, — ответила Тонкс. — Его тело так и не нашли. Он в какой-то портал упал. Вероятно, защищая не тех и не так, как следовало... Пал жертвой большой игры политиканов. Я не так хорошо его знала. Возможно, Гарри рассказал бы больше. Он даже пришёл на вечер памяти, хотя атмосфера там была далека от той, к которой он привык. За этими пустыми, странными разговорами они прошли ещё несколько миль. Посреди дороги лежал ещё один труп — менее повреждённый, в обрывках формы лесника, со следами множественных укусов, словно кто-то крупный и неаккуратный выел его внутренности. — Снова не Кейси и не Логан, — с искренним удивлением констатировал Драко, осматривая смутно знакомое тело. Его взгляд зацепился за блестящий значок: «Инспектор Пилигрим. Лесная охрана». —А вот этого я точно знал! — воскликнул он со смесью страха и какой-то болезненной бодрости. — Тот самый инспектор, что спрашивал у нас лицензию у Запретных скал? — вспомнила Тонкс. — Ага. Теперь он менее разговорчив, — попытался пошутить Драко. Он кончиком палочки перевернул обрывок формы, открыв остекленевшее лицо Пилигрима. На его губах застыла странная, почти довольная улыбка. — Смотри-ка, — фыркнул Драко. — Кажется, он наконец-то доволен. Проверил последний документ под названием «собственная смерть». Теперь его заменят, вероятно, выплатив семье страховку. Или уволят за прогулы, если тело не найдут. Иронично. Его долг, этот нелепый долг по сбору штрафов и подаче бумажек, наконец-то исполнен. До конца. Тонкс не стала спорить. Было ли ей жаль этого нелепого служаку с полным отсутствием критического мышления? Наверное, нет. Должна ли она была его жалеть? Возможно. Но она уже давно перестала следовать тому, что «должно», а жила лишь по той правде, которую чувствовала сама. Это позволяло ей дышать и свободно говорить на любые темы. Луна, однако, сочла нужным сообщить очевидное, наклонившись над телом: — Хотя это и не русалка, почерк очень похож. Кто-то принёс это сюда и ел. И, возможно, нам следует идти дальше, пока тот, кто это сделал, не вернулся. Молча, с ещё более сгустившимся над группой ощущением беды, они пошли дальше. Метлы окончательно вышли из повиновения, отказываясь летать даже в метре от земли, словно сама магия покинула эти земли, оставив их наедине с тихим, голодным лесом. *** Мощёная римлянами дорога медленно, но верно расползалась под их ногами. Сначала она превратилась в смутную тропинку, протоптанную в грязи, а затем и вовсе растворилась, уступив место дикому лесу, переплетённому звериными тропами. Туман, покрывший землю с утра, не думал рассеиваться. — Ну да, — мрачно пошутил Драко, сбивая с ботинка комья влажной земли. — Не зря, видимо, Британию величают Туманным Альбионом… Они шли наугад, и с каждым шагом ощущение, что за ними наблюдают, нарастало. На окружающих ветвях, в гуще листвы, неподвижно сидели пикси. Десятки, сотни. Они не шевелились, не издавали звуков, лишь провожали группу пустыми, светящимися глазами, поворачивая головы по мере их движения. Это было похоже на шествие по коридору, стены которого были сотканы из молчаливого, голодного внимания. Чтобы отвлечься от давящей тишины, Примула, шагавшая рядом с Луной, держа в руках свой жезл, как драгоценную реликвию, тихо спросила: —«Люмос» я освоила. Научите меня чему-нибудь ещё. Чему-нибудь... светлому. Луна посмотрела на неё своим прозрачным взглядом, затем кивнула. —Есть одно заклинание. Оно рождается из самой счастливой памяти. Оно создаёт защитника. Эспекто Патронум! Она присела. Из кончика её палочки, которая едва вспыхнула, вырвался сгусток серебристого света. Он сформировался в крупного зайца-патронуса. Но это был не милый и пугливый зверёк как раньше. Он был больше, мускулистее, с длинными, почти волчьими лапами. Его глаза светились не уютным светом, а алым, зловещим огоньком, а мордочка исказилась в оскале, полном тихой, необъяснимой ярости. Призрачный заяц на мгновение метнулся в сторону сидящих на ветвях пикси, и те, шипя, отпрянули вглубь листвы, прежде чем он растворился. Примула, заворожённая, подняла жезл. —Эспекто Патронум! Ничего, кроме слабого мерцания на кончике. —Эспекто Патронум! — повторила она с усилием. Небольшое свечение вырвалось из жезла и, извиваясь, упало на землю впереди. Оно не сформировало никакого зверя, лишь на мгновение очертило призрачный, змеевидный контур, который тут же испарился. — О, это у нас семейное, — оживился Драко с кривой усмешкой. — Я тоже не умею. — Да? — удивилась Тонкс, поднимая бровь. — А я была уверена, что у тебя патронус — гадюка. Кстати, на уроках у Поттера в Тайной комнате вы бы составили замечательный тандем патронусов с Невиллом Лонгботтомом. Ах, да... Ты в это время обслуживал другую жабу. Покрупнее. — Не напоминай, — поморщился Драко. — Думаешь, я был в восторге от её... правил? Я просто делал то, что считал важным, нужным и бесячим для Поттера. — О, да, — с лёгкой усмешкой добавила Луна, не отрывая взгляда от туманной чащи. — У вас с Гарри была та ещё химия. Драко сплюнул. Она, была права. И как ему ни хотелось возразить, аргументов не находилось. Тогда он и сам был подобием того самого инспектора Пилигрима — тупо следовал чужим правилам, свято веря, что вершит нечто важное. Примула, не сдаваясь, вновь сосредоточилась. —Эспекто Патронум! На этот раз из жезла вырвался не свет, а клубок чёрного, вонючего дыма, который с шипом разбился о ближайшее дерево, оставив на коре подпалину. — Ладно, — вздохнула она, с отвращением отряхивая жезл. — Пожалуй, на сегодня хватит света. А с ветвей, из вечного тумана, за ними по-прежнему следили сотни безразличных, горящих глаз. Путь впереди был скрыт пеленой, и единственной путеводной нитью оставались эти голодные взгляды, мягко подталкивавшие их вглубь чащи, туда, откуда не было возврата. Сворачивать с обозначенной тропы не хотелось. БЛУЖДАНИЯ В ТУМАНЕ ИМПРОВИЗАЦИЯ Продолжая путь, они уже не так уверенно выбирали направление. Впереди, в молочно-белой пелене, мерцал смутный просвет — обманчивый маяк, сулящий конец этому бесконечному лесу. Они двинулись к нему, чувствуя, как чаща смыкается за их спинами всё плотнее. И тут до Драко, наконец, дошло. Он резко остановился, уставившись на Луну. —Луна, ты, только что магией воспользовалась? — Она не работает из положения стоя, — ничуть не смутившись, сообщила та. — Если присесть, то срабатывает. Если ты не заметил, именно так я и расколдовала наших «лошадей». — И зря, — буркнул Драко, снова трогаясь с места. — Так хоть было бы на чём ехать... — На голых аврорах с копытами вместо ступней и кистей рук? — рассмеялась Луна, и звук этот был похож на звон хрустальных колокольчиков в ледяном воздухе. — Однако патронус прыгает выше этой ватерлинии, — заметила Тонкс, вглядываясь в туман. — Возможно, на основе этого можно что-то понять о природе местных помех... — Все ваши заклинания так похожи на латынь? — внезапно спросила Примула, вертя в пальцах свой жезл, как смычок. — Большинство, — ответила Луна. — Но есть и более современные. В других странах — свои языки. Но там, где прошла Римская империя... в основном да. Этот ответ, казалось, открыл в Примуле шлюзы какой-то древней, забытой магии. Её глаза заблестели. — Absurdum in adjecto! — воскликнула она, взмахнув жезлом. Над её головой с треском вспыхнул и рассыпался сноп искр. —Ave, Imperator! На этот раз из кончика жезла вырвалась короткая, кривая молния, шипящая и ядовито-зелёная, которая угодила в ближайший дуб, оставив на коре дымящийся рунический шрам. Троица опытных волшебников застыла в священном ужасе. —Нельзя же так! — ахнула Тонкс. — Мы колдуем только по правилам, написанным в учебниках! — Ха! — по-детски засмеялась Примула. — А готовите вы только по кулинарным фолиантам? Так никогда не стать великим магом, если не экспериментировать! Клоака! Эффект от последнего заклинания был мгновенным и отталкивающим. Прямо перед ней из воздуха возникла короткая, но плотная струя жидкости с неприятным запахом, едва не запачкав её дорогое платье. — Вот видишь! — с негодованием сказал Драко, отскакивая. — А если бы тут какой-нибудь дракон вылез? Лучше просто посвети «Люмос», а то в этой мгле я уже не понимаю, куда мы идём... Примула пожала плечами. —А мне последнее понравилось. И сколько ещё идей было в запасе... Например, Эректо-дисфункто! — НЕ СМЕЙ! — хором рявкнули Тонкс и Драко, инстинктивно прикрываясь руками. — Ладно, ладно, — засмеялась Примула, — просто пытаюсь соответствовать вашему дикарскому юмору. «Люмос» так «Люмос»... Пока Драко и Тонкс, ворча, отряхивали несуществующую грязь, Луна наклонилась к уху Примулы. —Добавь в конце «Максима», — тихо прошептала она. Примула кивнула с деловитым видом опытной заклинательницы, подняла жезл и твёрдо произнесла: —Люмос Максима! Эффект был ошеломляющим. Это был уже не фонарик, а прожектор, маяк, падающая звезда! Ослепительно-серебристый столб света вырвался из жезла, пронзил туман и на несколько секунд превратил унылый лес в сюрреалистичную театральную декорацию. В его лучах пикси на ветвях зашипели и отпрянули, как тараканы. И в этой внезапно наступившей ясности, в самом сердце светового конуса, они все разом увидели то, к чему так бессознательно стремились. Просвет. Не обман зрения, а настоящая, поросшая бурьяном поляна. И знакомый, зловещий силуэт менгира посреди неё. — Кажется, мы... пришли, — безрадостно констатировал Драко. Злости не было предела. Они стояли на той же самой проклятой поляне, откуда вышли много часов назад, только теперь — измождённые, промокшие и пронизанные ледяным предчувствием. Но кое-что изменилось. Там, где утром стояла их палатка, и тлел костёр, теперь лежали два тела. Рядом с аккуратной, жутковатой пирамидкой из костей русалки, Кейси и Логан лежали в неестественных позах, словно куклы, брошенные капризным ребёнком. — Они в каком-то странном оцепенении, — сообщила Луна, опускаясь на корточки и разглядывая множественные мелкие укусы, усеявшие их кожу, как россыпь сине-багровых точек. — Но до сих пор живы. — Проверь, не отложил ли в них кто-то личинки, — безразлично сказал Драко, окидывая взглядом сгущающиеся сумерки. — Тут явно какая-то мерзкая хрень творится. Не та, что веселится, а та, что методично готовит ужин. С этими словами он плюхнулся на землю, вытянул палочку параллельно почве и с усилием прошипел: —Протего... Максима! Вокруг них, слабо светясь, возникло не купол, а скорее невысокий, едва заметный бортик из защитного заклинания, похожий на ограду из тусклого неонового света. — М-м-м, класс, — безрадостно пошутила Тонкс. — Если на нас нападут гномы, это их задержит секунды на три. Может, нам выкопать яму? Драко, решив продемонстрировать абсурдность идеи, сел на корточки и с пафосом произнес: —Акцио, лопата! Ничего не произошло. —Убедительно? — спросил он, поднимая бровь. — Ты мог бы просто сказать, что лопаты нет, — закатила глаза Тонкс. Луна в это время пыталась затянуть мелкие раны пленников, прижимая к ним ладони. Её палочка почти не работала, но земля под ними ещё хранила следы утреннего костра и крохи тёплой магии. — Акцио, череп! — задумчиво произнесла Примула. Словно бладжер в квидиче, череп русалки сорвался с вершины костяной пирамиды и полетел прямо к её жезлу. Она ловко отбила его в сторону, и на её лице появилась довольная улыбка, словно это была весёлая игра. — Представь, если бы тут было несколько черепов! — проворчал Драко, потирая виски. — Я бы пригнулась, — невозмутимо заявила Примула. — Кстати, черепа внутри ваших голов не протянулись. Вероятно, потому что они — часть чего-то целого, а не самостоятельная деталь... Драко поморщился. Эта мысль даже не приходила ему в голову. Находиться рядом с этой «жезл-герл» становилось всё опаснее. — М-м, — продолжала развивать мысль Примула, — чтобы притянуть и ваши черепа, я должна была, наверно, добавить в конце «Максима». — ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ! — Возмущённый хор прозвучал уже от всех трёх её спутников. — Твой череп не был бы исключением, — невозмутимо добавила Луна. — Если бы это работало так, как ты предположила. И именно поэтому, когда маг любит эксперименты, никто сильно не удивляется его внезапной смерти. — Она грустно добавила это, глядя на пламя костра и вспоминая как все легко поверили в смерть мамы. Тем временем стремительно темнело. Разведённый костёр нехотя согревал их, а менгир с кольцом камней стоял поодаль, не пугая, но и не внушая чувства защищённости. — Вот бы улететь с помощью этой штуки куда-нибудь к франкам или лотарингцам, — мрачно пошутила Тонкс. — Живым такой полёт выдержит только троль, — безразлично заметила Примула. — И, предвидя ваш следующий вопрос, — против этих фиолетовых дьяволят, которыми кишит лес, это орудие тоже бесполезно. — Следы когтей, — внезапно, как удар хлыста, прозвучал голос Луны. — Что? — вздрогнул Драко. — На плечах. Видны следы крупных когтей. Это не пикси. Это что-то... большее. — Луна показала на тёмные, чёткие ссадины на плечах пленников. — Что-то большее... но оно заодно с пикси? — уточнила Тонкс, и в её голосе впервые зазвучала неподдельная тревога. — И летает, перенося крупные объекты. Пикси-то разве что школьника способны поднять... Всем стало жутковато. Тишина, наступившая после этих слов, была густой и зловещей. Драко, почти инстинктивно, наклонился к самой земле и прошептал в отчаянии: —Кики! Дрибли! Сюда! Никакой реакции. Только ветер шелестел листьями. — Ты думаешь, почему они называются домашние эльфы? — почти насмешливо спросила Луна. Но даже в её голосе не было прежней твёрдой уверенности в безопасности. И тут они все разом это увидели. Из темноты, из-за деревьев, на них смотрело множество крошечных точек, холодно отражавших свет костра. Сотни пар голодных глаз, молчаливо наблюдавших за своим загнанным в ловушку обедом. *** Воздух гудел. Не просто жужжанием, а низкочастотным гулом тысяч крошечных крыльев. Кольцо пикси сжималось вокруг них, словно рой ос, сошедший с ума у гигантского арбуза. Они больше не были просто наблюдателями. Они были щупальцами единого голодного организма. Над ними пронеслась какая-то огромная крылатая тварь. Все услышали неестественно ровный голос Примулы словно вспоминающей давно заученный наизусть текст - В Bestiarium Maleficarum её именуют «Грим-Локи». Легенды гласят, что её крик не просто пугает — он напрямую управляет волей младших особей. Видите, как они движутся, словно единый организм? Это не стая, это — единый хищник с тысячью конечностей. Она — мозг. Они — её когти и яд. И, если верить хроникам, её невозможно убить, пока жив хоть один её солдат. Сверху, с оглушительным хлопком кожистых крыльев, на вершину менгира опустилась, теперь имеющая имя, Грим-Локи. Она воссела на камне, как демон на троне, и её клекот, отрывистый и повелительный, направлял движение роя. Она была дирижёром этого адского оркестра. Их слабый круг света от костра и жезла был последним оплотом. —Держитесь! — крикнула Тонкс, и её лицо на мгновение исказилось, превратившись в свирепую волчью морду — грубая, но эффективная метаморфомагия, заставившая первых смельчаков отпрянуть. Драко, не имея возможность использовать палочку, отшвыривал пикси ногами, его движения становились всё более тягучими и неуверенными. Две тёмные ранки на его шее пульсировали, расползаясь пятнами паралича. — Чёртова... дрянь... — шипел он, сплёвывая. Примула, в ярости, размахивала своим жезлом, как средневековой булавой. Тяжёлое набалдашник со свистом рассекал воздух, раздавливая насекомоподобные тельца с мокрым хрустом. Она была безумной королевой в осаждённой крепости. Луна, не отрываясь, склонилась над ранеными, её пальцы пытались зажать самые опасные раны на телах Кейси и Логана. Её патронус — заяц с алыми глазами — скакал по краям поляны, распугивая пикси. Но с каждым новым призывом Эспекто Патронум! Луна вынуждена была наклоняться всё ниже, почти ложась на землю. Заклинания, казалось, высасывали последние крохи магии из почвы, опуская её «уровень» до критической отметки. Патронус таял всё быстрее. Кольцо сжималось. Драко с трудом поднял голову, его взгляд был стеклянным. Тонкс, пытаясь его прикрыть, получила укол в плечо и с криком отшатнулась, её рука безвольно повисла. И тогда Примула встала во весь рост. Её платье было в крови и грязи, волосы растрёпаны, но в глазах горел огонь яростного, не отягощённого знаниями, вдохновения. — Хватит! — проревела она, высоко поднимая жезл, с которого капала тёмная жидкость. — Акцио крылья пикси... МАКСИМА! Эффект был ужасающим. Над поляной раздался оглушительный, пронзительный визг, слившийся в один жуткий хор боли. Сотни, тысячи маленьких кожистых крылышек с кровавыми клочьями мяса и сухожилий оторвались от спин своих владельцев и единым вихрем устремились к жезлу Примулы. На секунду они сформировали в воздухе чудовищный, бьющийся в агонии букет, а затем обрушились на неё с высоты, похоронив под кровавой горой окровавленной кожи и пищащих тел. Сидящая на менгире Грим-Локи замерла в немой сцене, её хищная уверенность сменилась шоком и яростью. В этот момент Луна взобралась на эту жуткую кучу, её лицо было спокойным и решительным. Она нащупала руку Примулы и вытащила жезл из-под окровавленного хаоса. — Довольно, — тихо сказала она, и её голос был слышен сквозь всеобщий вой. Она направила жезл на менгир. — Вингардиум Левиоса! Камень дрогнул. Тварь на нём вскрикнула, впиваясь когтями в гранит. Луна сделала глубокий вдох, нарушая все правила, все учебники, саму логику магии, и крикнула так, что, казалось, её голос сорвётся: —МАКСИМА! Не просто взлётное заклинание. Приговор. Окончательный без права на обжалование. Менгир с оглушительным, рвущим барабанные перепонки рёвом сорвался с места. Он не просто поднялся — он выстрелил в небо, как камень из божественной пращи, увлекая за собой вцепившуюся в него Грим-Локи. Всё, что осталось, — это быстро уменьшающаяся точка и облако пыли, медленно оседающее на опустевшую, залитую кровью и усеянную обескрыленными, корчащимися в муках пикси поляну. Тишина, наступившая вслед, была оглушительной. Драко, полупарализованный, с трудом приподнялся на локте, глядя на поле, усеянное корчащимися от боли и обескрыленными пикси. —Знаете, а ведь тётя Белла... была не права. Вот они, — он мотнул головой в сторону кровавого месива, — сотни пикси. И ни у одной... И потерял сознание. *** Они лежали рядком на спальных мешках в просторной палатке, которую Луна установила с магической аккуратностью. Воздух внутри был теплым и пах дымом, травами и… чем-то жареным, что все предпочитали игнорировать.Снаружи раздался восторженный крик Примулы: «Aguamenti!» — и тут же сменился пронзительным визгом, вероятно, от того, что вызванная ею вода оказалась ледяной.— Серьёзно, «волчья голова»? — слабо, не поворачивая головы, спросил Драко, уставившийся в потолок палатки. — Ты надеялась, что рой пикси испугается твоего… лица?— Ой, заткнись, — простонала Тонкс, лежавшая рядом. Её рука все еще была скована параличом, но яд, казалось, отступал. — Ты-то вообще без своей палочки бесполезен, как… ну, я сейчас не могу придумать сравнения, но очень бесполезен.— Это было сейчас двусмысленно и обидно, — проворчал Драко, но в его голосе не было злобы, лишь усталая привычка к их перепалкам.Рядом, на других спальниках, лежали Кейси и Логан. Глубокий сон, наведенный Луной, наконец-то стер с их лиц гримасы ужаса и боли. Они были просто двумя очень измученными людьми.Луна сидела у входа в палатку, где над магическим огнём тихо булькал котелок с противоядием. Она что-то помешивала в нем длинной ложкой, её светлые волосы были собраны в небрежный пучок.И самое главное — мир вокруг больше не был мертвенно-тихим. Где-то высоко в ветвях пела птица, нарушая многодневную зловещую тишину. Со стороны леса доносился отрывистый, деловитый стук дятла. Словно сама природа, пережив нашествие прожорливой саранчи, медленно, осторожно выдыхала и возвращалась к жизни.Битва была окончена. Раны — еще нет. Но в этой палатке, наполненной тихим дыханием спящих и ароматом варева, царил хрупкий, но неоспоримый мир.