звучание твоей тишины.

      До того, как существование Ким Сынмина превратилось в клубок седых волос и кожаных воротничков, он жил в мире прекрасного, тщательно продуманного уединения.       Жизнь Сынмина была сплошным уроком по искусству избегания. В то время как большинство студентов проводили выходные в погоне за дешевыми развлечениями и еще более дешевым пивом, Сынмин являлся знатоком тишины. Он составил карту каждого квадратного дюйма кампуса, в которой были показаны уровень децибел и плотность внутреннего шума, создаваемого людьми.       Он жил, точно живой радиоприемник, постоянно подстраивающий внутреннюю частоту, доступную лишь ему одному. Для Сынмина мир сочетал в себе не только зрительные и слуховые образы; он состоял из атмосферы. В одних комнатах царил тихий, размеренный гул, в то время как в других — например, в переполненных лекционных залах — появлялось ощущение, будто ты заперт в стеклянной части сотни разных телевизоров, каждый из которых кричал на максимальной громкости, показывая одновременно несколько разных каналов.       Дело было не в его асоциальности, а в том, что мир был просто слишком шумным, даже когда все сидели неподвижно. Он слышал тайну еще до того, как она была произнесена, или в него вдруг резко впивался острый, зазубренный край лжи еще до того, как та слетала с чьих-то губ. Это было изнурительное, невидимое бремя, с которым он научился справляться, находя зоны, свободные от помех.       «Интересно, не оставила ли я плиту включенной...»       «Она видела моё сообщение?...»       «Мне очень нужно в туалет...»       Воздух был пропитан отголосками мыслей, и для Сынмина это являлось настоящим сенсорным кошмаром, от которого он не мог избавиться.       Вот почему отдел древней истории в библиотеке был для него священным местом. Никто туда никогда не ходил. Люди, изучавшие падение Римской империи, как правило, были слишком подавлены или слишком усталы, чтобы о чём-либо думать. Их присутствие ощущалось низким серым оттенком пыли, осевшим на деревянную поверхность. Это было блаженством.       А потом появился проект «Купидон».       Всё началось с эксперимента, продиктованного скукой. Сынмин понял, что может слышать, когда мысли двух людей гармонируют — словно два инструмента, настраивающиеся на одну и ту же ноту. Он видел девушку в кафетерии, которая думала о своей любви к малоизвестному синт-попу 80-х, и слышал, как парень за тремя столиками от неё напевает в голове ту же самую мелодию.       Сынмин просто давал своеобразный цифровой толчок. Он стал невидимой рукой судьбы, призраком в университетской системе. У этого был стопроцентный успех, в основном потому, что он сводил вместе только тех людей, которые уже были глубоко связаны друг с другом духовно. Он стал единственным купидоном на земле, которому не нужно было стараться.       Но в каждой божественной системе есть свой дьявол.       Для Сынмина этим дьяволом стал Хван Хёнджин.       Сынмин никогда не разговаривал с этим парнем, но он его знал. Все его знали. Хёнджин был главной причиной атмосферных опасностей в кампусе. По мнению Сынмина, сомнительная репутация Хёнджина сложилась задолго до его поступления сюда.       — Я слышал, он расстался с той студенткой с танцевального факультета с помощью записки-стикера, — прошептал Джисон однажды днем, склонившись над горой недоеденной картошки фри. — Хладнокровно. Он абсолютная угроза для чужих сердец. Но, Боже, ты видел его ноги в этих кожаных штанах?       Минхо фыркнул, потянулся, чтобы взять картошку фри с тарелки Джисона, — и задержался на секунду дольше, чем нужно, позволив их пальцам соприкоснуться.       — Джисон, он просто чёрная дыра. У него нет сердца; вместо него зеркало. Он любит людей только до тех пор, пока они не посмотрят в ответ.       Сынмин только отпил чаю, прислушиваясь к чужим частотам.       В голове Джисона царил безумный, неоново-розовый хаос: «Он коснулся моей руки. Боже мой. У меня рука вспотела? Надо было намазаться кремом. Он такой красивый, что хочется кричать».       Мысли же Минхо были спокойны, отсвечивая теплым янтарным оттенком: «Он такой милый, когда волнуется. Интересно, смогу ли я заставить его снова покраснеть, если буду смотреть на его губы больше трех секунд?»       Сынмин почувствовал знакомую пульсирующую боль за глазами. Быть телепатом и так достаточно тяжело, но быть телепатом, застрявшим между двумя влюбленными идиотами, — особая пытка, похожая на проход души в чистилище. Воздух между ними буквально вибрировал от взаимной тоски, настолько громкой и очевидной, сравнимой с двумя людьми, что кричат друг на друга в микрофон, думая о том, что говорят тихо.       «Просто поцелуй его уже, — с горечью подумал Сынмин, тыкая пальцами по кнопкам ноутбука. — Или хотя бы перестань проецировать свои тревоги, связанные с «потом на руках», в мою лобную долю мозга.»       Он не был уверен, действительно ли они ничего не замечали, или же играли в какую-то сложную психологическую игру, чтобы посмотреть, кто первым сломается. В любом случае, это было изнурительно. Он постоянно испытывал чувство неловкости за других, вынужденный наблюдать за глубокими внутренними монологами тихого обожания Минхо и паники Джисона, вызванной встречей за кофе.       — Они всего лишь статистика, — пробормотал вслух Сынмин, пытаясь заглушить чужие мысли, сосредоточившись на своей почте в «Cupid». — Повторяющаяся ошибка в системе. Таким людям, как Хёнджин, не нужны чувства. Им нужен фан-клуб.       В течение нескольких месяцев Сынмин обращался с Хёнджином, как со спам-фильтром. Всякий раз, когда приходил запрос на «Сереброволосого принца», Сынмин удалял его с холодной эффективностью викторианского палача.       Удалить. Удалить. Архивировать.       — Опять работаешь над этим проектом? — Наконец спросил Джисон, отдернув руку от Минхо, но так сильно вторгшись в личное пространство старшего, что практически оказался сидящим у него на коленях. — Ты всегда так сосредоточен на этом ноутбуке. Это секретный блог? Ты известный геймер?       — Я всего лишь ввожу данные, Джисон, — солгал Сынмин. Его голос, как обычно, стал бесстрастным.       — Ты должен как-нибудь показать мне это, — предложил Минхо тихим, дразнящим голосом, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо Джисона. Тот чуть не подпрыгнул на стуле от волнения. — Может, ты найдешь себе хобби, которое не предполагает шестичасового сидения перед экраном? Ты выглядишь так, будто замышляешь переворот.       «Мне нравится, когда он трогает мои волосы», — мысленно прокричал Джисон, заставив Сынмина поморщиться. — «Стоп, я слишком сильно наклонился? Он думает, что я странный? Он точно думает, что я странный. Почему я такой?»       — Пожалуйста, вы можете флиртовать вдвоём так, чтобы это не било барабанами по моим ушамп? — Вздохнул Сынмин, потирая виски.       Джисон моргнул, наклонив голову.       — Барабанами? Мы почти не разговариваем, Минни. У тебя опять "сенсорная головная боль"?"       — Что-то вроде того, — проворчал Сынмин.       Минхо усмехнулся, его мысли переключились на игривый, мрачный юмор. «Он всегда так чувствителен к „атмосфере“ в помещении. Как будто слышит наши мысли. Посмотрим, сколько времени потребуется, чтобы у него начал дергаться глаз, если я сяду еще ближе к Джисону».       — Даже не смей, хён, — предупредил Сынмин, не поднимая глаз.       — Видишь? — Хихикнул Джисон, совершенно не подозревая, что Сынмин буквально слышит план следующего шага Минхо. — Он как живой детектор лжи. Наш Минни — просто жутковатый гений.       Это был покой Сынмина. Мир предсказуемых книг, сладких, сумбурных и мучительно громких романов его лучших друзей и приятное чувство удовлетворения от удаления всех, кто достаточно глуп, чтобы желать заполучить Хван Хёнджина. Он был привратником библиотеки, молчаливым наблюдателем кампуса, и он абсолютно доволен этим.       Для Сынмина Хёнджин был не человеком, а всего лишь фоновым излучением. Просто шумом.       Но даже самая совершенная тишина подвержена влиянию шума от погодных изменений.       Следующее утро выдалось серым, обрушившее капли сильного дождя, который, казалось, приглушал мысли студентов, превращая обычный внутренний диалог в вялую, мутную неразбериху. Для Сынмина дождь — благословение; он действовал как естественный глушитель, смягчая резкие грани внешнего мира.       К двум часам дня университетская библиотека снова стала его убежищем. Это был мир, построенный из крепостей из красного дерева, наполненный успокаивающим, застоявшимся запахом старой бумаги и пыли. Здесь воздух пропитан тишиной тысяч невысказанных мыслей, тишиной, которая обычно позволяла разуму Сынмина наконец-то отдохнуть.       Он поправил очки — переносица побаливала от многочасового ношения — и откинулся на потертую кожаную обивку своего любимого кресла. Скрытый за высоким стендом с «Древней историей», он был недоступен для бешеной энергии студентов, готовящихся к промежуточным экзаменам. Он наслаждался одиночеством среди книг, где ему лишь оставалось следить за данными на экране и бороться с тупой болью в шее.       Но Сынмин был не просто студентом. И он был не просто купидоном.       Он буквально умел читать мысли.       Это не похоже на кино; не было ни эха голосов, ни четких фраз. Вместо этого он чувствовал намерения. Для Сынмина люди были частотами. Когда он сосредотачивался, он мог почувствовать низкий, устойчивый гул чьего-то одиночества или резкий, зазубренный всплеск тайной влюбленности. Его сайт Cupid был всего лишь физическим воплощением его способности — он сопоставлял людей, находя резонанс между двумя душами, идеальную, гармоничную частоту, которая указывала на то, что им суждено столкнуться.       Но с Хван Хёнджином Сынмину даже не нужно было настраиваться на звук.       Всякий раз, когда Хёнджин входил в комнату, воздух не гудел, а потрескивал от хаотичного, эгоистичного шума. Это был ощущение, занимающее слишком много места. По мнению Сынмина, Хёнджину не нужна была вторая половинка — ему нужна комната для трофеев. Он не искал резонанса; он искал завоевания, чтобы заглушить собственное внутреннее молчание.       Щелчок.       Сынмин перетащил еще один запрос — анонимный, адресованный Хван Хёнджину, — в папку «Архив». Этот цифровой щелчок ощущался маленькой победой Вселенной.       — Сынмин-а!       Резкий шлепок по спине чуть не заставил Сынмина подавиться еле теплым американо. Он дернулся вперед, сердце бешено колотилось в груди, и он инстинктивно захлопнул ноутбук.       Хан Джисон сел на стул напротив него, его лицо озарилось улыбкой, которая была слишком яркой для тусклого освещения библиотеки.       — Ты такой напряженный, — прощебетал Джисон, наклоняясь над столом. — Что ты там прячешь? Порно?       — Это учебные материалы, Джисон, — мягко солгал Сынмин, его голос, как обычно, был бесстрастным. Он поправил очки легким движением пальцев, пытаясь успокоить пульс. — В отличие от тебя, я действительно собираюсь закончить учебу в этом десятилетии.       Джисон надулся, но его мысли уже блуждали где-то рядом. «Он определённо что-то скрывает», — игривым золотистым оттенком промелькнуло в голове Сынмина. — «Минни всегда такой скрытный. Держу пари, он сейчас пишет манифест».       — Шшш, как холодно, — пробормотал Джисон, потянувшись за кофе Сынмина. — Придет Минхо-хён. Он сказал, что хочет „обсудить“ мою диссертацию. Я же предполагаю, что он просто хочет снова пялиться на мои губы, пока будет говорить, что мои ссылки расположены в полном беспорядке.       Словно побужденные этой мыслью, тяжелые дубовые двери библиотеки со скрипом распахнулись. Ли Минхо вошел, шагая размеренной, медленной походкой. Большинству он казался устрашающим — острый подбородок, глаза, способные разрезать сталь, — но когда он приблизился к их столику, Сынмин почувствовал перемену.       Устрашающая аура Минхо не исчезла, но смягчилась, превратившись во что-то глубокое и защитное. «Вот он», — прошептал разум Минхо — низкий, резонансный басовый звук чистой привязанности. «Он выглядит так, будто не спал. Он ел? Наверное, снова питался энергетиками».       Минхо придвинул стул и сел так близко к Джисону, так, что их плечи соприкоснулись. Он уверенно положил на стол завернутый сэндвич.       — Джисон, — произнес Минхо ровным, спокойным голосом. — Ты снова пропустил обед.       — Я был занят!— Начал оправдываться Джисон, хотя его щеки уже окрасились в ярко-розовый цвет. — «Он слишком близко. Я чувствую запах его геля для волос. Почему он должен быть таким красивым в два часа дня во вторник?» — Мысли Джисона были сумбурными, беспорядочными, словно помехи.       — Ешь, — повторил Минхо, его взгляд стал настолько пристальным, что казалось, будто он пытается запомнить каждую деталь чужого лица.       Сынмин снова открыл свой ноутбук, стараясь слиться с фоном. Он наблюдал за ними краем глаза — за тем, как Джисон ворчал, но тут же начинал разворачивать сэндвич, за тем, как Минхо с тихим, довольным мурлыканьем следил за каждым съеденным кусочком. Это было настоящее резонансное чувство.       Никаких усилий не требуется.       Он перестал обращать на них внимание, снова сосредоточившись на экране. Его палец завис над тачпадом, когда замигало новое уведомление.       От: #4503 Кому: Хван Хёнджину.       Сообщение: Пожалуйста. Всего одно свидание. Я сделаю всё, что угодно.       Сынмин издал громкий стон, который запечатлелся в тишине среди стопок пыльных книг.       — Что случилось? — Спросил Джисон с набитым до отказа ртом индейки со швейцарским сыром.       — Ничего, — вздохнул Сынмин, прищурив глаза, глядя на экран. — Просто... университетские зануды. Люди, которые не знают, когда нужно сдаться.       — Ах, — протянул Минхо, не отрывая взгляда от Джисона. — Если дело в Хёнджине, я бы не стал так заморачиваться. Этот парень — ходячий тревожный сигнал. Я слышал, что вчера он довел девушку до слез в кафетерии только потому, что не помнил ее имени, хотя они «общались» уже три недели.       «Он словно чёрная дыра», — мрачные и настороженные мысли Минхо донеслись до Сынмина. — «Он ничего не даёт. Только забирает».       — И все же, — сказал Сынмин, быстро перебирая пальцами по клавишам, чтобы оформить запрос с чуть большей злостью, чем обычно, — люди продолжают выстраиваться в очередь, чтобы в итоге пострадать.       — Любовь делает людей глупыми, — просто ответил Минхо.       — Или возбужденными, — добавил Джисон, подмигнув.       Сынмин закатил глаза и встал, стул тихонько заскрежетал по полу.       — Я иду в туалет. Мне нужно выбросить из головы мысли об этом парне.       Проходя мимо рядов книг, он не мог отделаться от ощущения тяжёлого, застоявшегося воздуха. Он знал, что поступает правильно. Он защищает людей. Он — фильтр, сдерживающий хаос.       Когда Сынмин повернул за угол к выходу, его способности снова дали о себе знать.       Это был не тихий гул библиотеки и не приятный резонанс Минхо и Джисона. Это была резкая, высокочастотная нота, напоминающая серебро и дорогой одеколон. Этот звук он знал слишком хорошо, даже если всю жизнь пытался его игнорировать.       Хван Хёнджин был неподалеку. И впервые его присутствие не ощущалось как завоевание.       Это было похоже на вопрос.       Сынмин с трудом протиснулся сквозь тяжелые двери библиотеки. Переход от кондиционированной тишины к шумному коридору ощущался, как физическая тяжесть. Он шел, опустив голову, его сумка была тяжелой от книг Достоевского и толстого учебника по психологии, а разум все еще в смятении от назойливых уведомлений «Хёнджину».       «Я — фильтр», — напомнил он себе, ритмично цокая ботинками по линолеуму. — «Я убираю неполадки, чтобы музыка других людей могла играть».       Он мысленно продумывал свой следующий шаг в отношении двух застенчивых первокурсников с музыкального направления, вычисляя точный момент, когда они оба окажутся у торгового автомата. Он был настолько погружен в чужие жизни, что на мгновение забыл следить за собственной.       Свернув за угол возле художественного корпуса Сынмин почувствовал, как атмосфера внезапно изменилась.       Она не просто изменилась; она разлетелась вдребезги. В его сознание врезался звук, похожий на треск зазубренного стекла и холодного шелка, за которым последовал мощный, непоколебимый удар человеческой груди.       Очки Сынмина сползли на кончик носа. Книги не упали, но сердце чуть не выскочило из груди. Он пошатнулся назад, каблуки заскользили, и он поднял взгляд.       Хван Хёнджин стоял там, представляя собой тщательно продуманный хаос. Под джинсовой курткой, свисающей с одного плеча, была надета прозрачная черная сетчатая рубашка, серебристые волосы растрепаны. От него пахло льняным маслом, скипидаром и ванильным одеколоном, который был слишком дорогим для этого вторничного дня.       — Вау, осторожно, — засмеялся Хёнджин. Звук представлял тихую вибрацию в узком пространстве между ними.       Сынмин сжал книги, словно щит, его костяшки пальцев побелели. Он приготовился к неизбежному всплеску высокого самомнения Хёнджина, на долю секунды прикрыв глаза. Он ожидал почувствовать волну: «Посмотрите на этого зануду. Он краснеет. Они всегда так краснеют. Интересно, смогу ли я заставить его споткнуться?»       Но когда он настроился, помехи не горели. Они мерцали.       «Стоп, почему он хмурится?» — Эта мысль была мягкой, странно мелодичной и совершенно лишенной той злобы, которую ожидал увидеть Сынмин.       «Ему не нравится мой наряд? Он винтажный. Я потратил час на его выбор. Может, мне стоит сказать что-нибудь другое? Он выглядит умным... будто знает то, чего не знаю я. Боже, какой у него пронзительный взгляд за этими очками. Он уже меня ненавидит?»       Сынмин моргнул, слегка приоткрыв рот. Его намерение не заключалось в завоевании. Это было… волнение перед встречей? Это было отчаянное, скрытое желание понравиться, запрятанное так глубоко под маской «бабника», что, вероятно, никто другой в кампусе никогда не видел.       — Я в порядке, — быстро ответил Сынмин, его голос звучал немного сипло и удивленно. Он попытался увернуться, но его плечо задело холодную стену.       Хёнджин шагнул вместе с ним, повторяя движение с хищной грацией, которая казалась совершенно привычной, даже несмотря на то, что его разум все еще был охвачен сомнениями в себе. Игривая, отработанная ухмылка тронула чужие губы.       — Эй, я тебя знаю, — сказал Хёнджин, его взгляд так пронзительно зацепился за Сынмина, что в воздухе повисла тяжесть. — Ты тот парень из библиотеки. Всегда сидишь в том дальнем углу, выглядишь так, будто судишь вековое преступление.       Сынмин напряг челюсть.       — Я тебя не знаю.       — Ой. — Хёнджин приложил руку к сердцу — драматичный жест, показывающий, будто он защищается от него. «Это действительно немного задело меня», — прозвучала в голове Сынмина резкая и искренняя мысль. — «Он лжет? Все меня знают. Или я для него настолько незаметен?»       — Я Хван Хёнджин, — продолжил он вслух, одаривая его улыбкой, от которой обычно все таяли. — Я изучаю искусство. Это просто хобби.       — О. Я знаю, кто ты такой,— пробормотал Сынмин, глядя куда-то чуть дальше плеча Хёнджина, чтобы избежать чрезмерного сенсорного восприятия. — Все о тебе говорят       — Правда? — Глаза Хёнджина заблестели, он наклонился ближе и Сынмин ощущал теперь только аромат ванили. — Надеюсь, всё самое хорошее?       Сынмин наконец посмотрел ему в глаза. Он увидел золотистые искорки в темных радужках, но, что еще важнее, почувствовал скрытую частоту — неистовую, жужжащую потребность в признании, замаскированную за слоем холодного безразличия.       Наблюдать за этим было утомительно.       — Думаю, ты именно такой, каким я тебя и представлял, — ответил Сынмин, и в его голосе снова появилась резкая, отстраненная нотка.       — И каким же это? — Спросил Хёнджин, наклонив голову, как любопытный кот.       — Пустой тратой времени.       Слова вырвались прежде, чем Сынмин успел их остановить. Он ожидал, что сереброволосый парень сорвётся, разозлится или уйдёт в гневе.       Вместо этого Хёнджин рассмеялся — искренне, без прикрас, без единого звука помех.       «Он злой», — подумал Хёнджин, и впервые его мысли сменились теплым, гудящим оранжевым цветом. — «Он злой и честный. Кажется, я влюбился. Нет, подождите, это слишком быстро. Но я определенно хочу увидеть, как он взорвется. Я хочу увидеть, что скрывается под этим свитером».       — Ты мне нравишься, — произнес Хёнджин, понизив голос на октаву. Он приблизился к Сынмину, его джинсовая куртка задела фланелевую рубашку. — Ты дерзкий. Большинство людей просто заикаются и краснеют, когда разговаривают со мной. Они говорят мне то, что, по их мнению, я хочу услышать.       — Я не такой, как большинство людей, — ответил Сынмин, его сердце бешено колотилось в груди.       — Конечно нет, — пробормотал Хёнджин, на мгновение опустив взгляд на губы Сынмина, а затем резко подняв его обратно. — Ты точно не такой, как они.       Сынмин почувствовал, как по спине пробежал холодок — физическая реакция, за которую он себя ненавидел. Парень чувствовал, как меняются намерения Хёнджина — тревога всё ещё присутствовала, но её внезапно сменило острое, притягательное влечение. Это было волнением от неразрешимой загадки.       — Подвинься — вздохнул Сынмин. На этот раз это была не просьба, а приказ.       — Заставь меня. — Ухмылка Хёнджина коснулась его губ — это был вызов, брошенный ему в тихом коридоре.       Сынмин не стал спорить. Он перенес вес тела и, используя плечо, оттолкнул Хёнджина в сторону, применив силу, приобретенную за годы ношения тяжелых книг и целую жизнь, полную борьбы с нежелательными мыслями окружающих. Хёнджин, застигнутый врасплох физическим штормом, даже отступил на шаг назад.       Сынмин прошёл мимо него, его сердце сжималось, как у пойманной птицы.       — Эй! — Окликнул Хёнджин где-то позади, его голос эхом отразился от шкафчиков. — Я не расслышал твоего имени!       — Моё имя „Прочь с дороги“", — бросил Сынмин через плечо, не оглядываясь.       Он услышал тихий, проникновенный смешок Хёнджина. «Прочь с дороги», — повторял Хёнджин в своих мыслях, наполняясь новой, опасной энергией. «Вызов принят, прочь с дороги. Увидимся завтра в библиотеке».       Сынмин завернул за следующий угол и, прислонившись к холодной кирпичной стене, закрыл глаза. Голова кружилась. Золотой мальчик был не черной дырой. Он был катастрофой из конфликтующих частот, и по какой-то причине он решил настроиться прямо на Сынмина.       Это было ужасно. Это было очень-очень ужасно.