…И прочие недоразумения.

Анселю насрать. Он сидит за своей партой, уткнувшись в учебник, который до этого и пары раз не открывал, и делает вид, что вчитывается. Анселю насрать. Он пропускает взглядом всю кривую писанину на валентинке в честь дня Влюбленных, вертит картонку в руках и закидывает на дно рюкзака, не стараясь запомнить, что ее потом следует прочитать.  Анселю насрать. Он пытается не замечать, как зеленый мальчишка-курсант топчется уже минут семь рядом с ним. Делает вид, что просто проходит мимо, невзначай цепляясь взглядом… Конечно. Просто проходит мимо. Четырежды.  Анселю… […] — Тебе чего? — он поворачивает голову на слегка неувязанного подростка, утопающего в школьно-военной форме. — Мне? — Ривен изображает удивление, сродни только что разбуженному щенку. — Да так, я… Мимо шел. — Ты мимо шел уже раз пять. Заблудился? — Сайлас хмыкает, злорадствуя. Подпирает рукой щеку и смотрит с жалящим сочувствием. Мальчик пристыжено опустил глаза, но с места не сдвинулся. Зачем-то сделал еще один полу-круг вокруг соседней парты, постучал пальцами по столешнице. — Сайлас, — Хартмен-или-как-там-это-дитя бесцеремонно плюхнулся на парту рядом. — Помоги. О-о. Сайлас медленно закрыл глаза. Какая неожиданность. Это бедствие просит его… Помочь. Подумать только, до чего он несмышлен.  — С чем. — С докладом. По аэромеханике тот который. Понимаешь, — Ривен даже бытовые слова с трудом вяжет в более-менее грамотные предложения, куда там до рефератов. У учителей еще с начала года это вызывало умиление и жалость, у Анселя, как ни странно, простое желание закатить глаза, — мой немецкий не очень дружит с научными терминами. А твой - очень. — Твой немецкий вообще ни с чем не дружит, — Ансель со скучающим видом вернулся к учебнику. — Он у тебя на западных дрожжах замешан. — Обижать меня ты будешь потом, — Ривен ловко выуживает учебник из рук Сайласа. — Сначала помоги. Ансель хмуро посмотрел на свои пустые руки, потом не менее хмуро на Хартмена, затем уставился в окно, где как раз пролетал кто-то с практики, и принялся решительно игнорировать весь детский лепет.  С другой стороны… Почему нет? Потому что делать все равно нечего ближайшие дни. Потому что если он откажется, этот мальчик не отлипнет до самого вечера. Потому что где-то в дремучем лесу его сознания, в котором Ансель никогда не копался, было приятно, что за помощью пришли именно к нему. — Давай сюда свой горе-проект, — Сайлас нехотя протягивает руку. «Все-то ты сделаешь, волчок.» Ривен просиял так, будто ему только что подарили щенка. […] Влияние угла атаки на ламинарность потока. Интересно… Сайлас заглянул в методичку из библиотеки. Попрожигал взглядом тонны текста, посмотрел на чистый лист, вернулся взглядом к удаляющемуся силуэту Ривена, который уже куда-то ускакал, оставив его один на один с этим недоразумением. Ладно. Он сделает быстро и тупо.  Ривена все равно спрашивают… Ну не то что бы часто. По большей части из-за неразборчивого акцента. И он пишет.  Через двадцать минут, довольный, как кот, Ансель с исписанными листами в руках, которые он даже не перечитал, стоял в коридоре. Свернул все в трубочку и при первой же возможности засунул в щель шкафчика Хартмена. И забыл. Крайне благополучно забыл. […] Вспоминает Ансель про свое невероятное творение только на утро пятницы. На совмещенной паре дополнительного курса аэромеханики.  Когда преподаватель - сухой как щепка - трещит своим истеричным тоном о докладах, заданных парой дней ранее. И аудитория откликается на его речь лесом рук. Ну, почти. Ансель руки не поднимал, потому что сдавал свою тему на прошлой неделе. Ривен тоже не стал поднимать, потому что он вообще редко что-то поднимал на уроках, кроме настроения окружающих. — Хартмен. Ривен замер. — Хартмен, — преподаватель смотрит на рыжую макушку, поправляя очки. — Выходите. Ансель, дремавший на задней парте, открыл один глаз. Ривен медленно встал, сгреб несколько листов с текстом в руки и пошел к доске. На полпути он поймал взгляд Анселя, улыбнулся ему. И в этом выражении лица было вся благодарность мира. «Спасибо, что помог», «спасибо, я буду блистать», «ты лучший».    Ансель спрятал взгляд. Наивный. «О-о, черт…» […] Ривен пытается притереться ногами к выступу у электронной доски, чтобы не расшатываться от перевозбуждения.  — Влияние… угла атаки на ламинарность потока… Действительно. Ривен понимает то, что читает сам, дай бог на одну десятую.  — Угол атаки… это… когда самолет… Пауза. Ривен пытается вчитаться внимательнее, замечая знакомые слова, смысл которых он парадоксально быстро перестает понимать. — Когда самолет… клюет носом, как курица…  В классе эхом прокатилось скомканное хихиканье. Ансель упал лицом в ладони. И за что ему такое наказание… Ривен нахмурился и неуверенно продолжил: — Ламинарность потока… зависит от того, насколько поток… гладкий. Как… как гладкий камень в реке. Если камень шершавый - поток… не гладкий. Если самолет шершавый - это тоже. Смешки стали громче. Сайлас умоляюще поднял глаза, вжимался в парту. Все, хорош позориться, Хартмен, сворачивайся.  — В физике это называется… шершавость самолета, — по-малу до Ривена начинало доходить, что написанное Анселем - бред, какой поискать нужно. Но он уже в этой херне по пояс, так что сворачиваться поздно. В какой-то момент Хартмен сам начинает посмеиваться между едва понятными ему словами. — Чем более шершавый самолет, тем менее ламинарный поток. Иногда поток может быть… очень неламинарный. Тогда самолет падает. Потому что шершавый. В какой-то момент хихиканье в классе переросло в откровенное ржание.  Преподаватель уныло стянул очки с носа, стоя у окна, и, кажется, он медитировал, чтобы не взорваться.  Ансель с задней парты подавал Ривену отчаянные знаки; руками, глазами, чуть ли не всем телом. Заткнись! Замолчи! Брось бумажку, скажи что заболел! Симулируй припадок! Но Ривен, увлеченный процессом, очевидно, в глаза долбится.  — Особенно опасен угол атаки больше… чем надо. Если угол атаки больше чем надо, то поток… ломается. Как палка. И самолет… тоже ломается. Как палка. Господи, Сайласу этот день надолго поперек горла встанет.  — Вывод: чтобы самолет не ломался как палка, надо чтобы он был гладкий и не клевал носом. Спасибо за внимание. Хартмен оторвал взгляд от бумажки, смешливо-истерично обвел аудиторию взглядом и, кажется, наконец заметил долгожданное выражение на лицах людей в комнате. Его, пожалуй, сложно было идентифицировать однозначно. — Вопросы? — «Ривен, ты настолько недалекий?». Преподаватель снял очки. Методично протер их, надел обратно, издав разочарованный вздох.  — Хартмен, — голос его где-то на грани слышимости дрожал. — Вы… это сами писали? — Нет, — Конечно, еще бы он сейчас соврал. — Мне помогали. Мужчина медленно провел глазами по аудитории в поисках Анселя, который в этот момент искренне пытался стать частью стены или перевоплотиться в молекулу кислорода. — Ансель, — нашел-таки. — Это вы писали? Молчание. — Ансель, я знаю, что это ваш почерк. Сайлас медленно поднялся. — Он попросил помочь с терминами. — Гори все адским пламенем, чтобы он еще раз помогал этому засранцу с чем-либо, — Я переводил. А он, видимо, неверно… интерпретировал. — Интерпретировал, — повторил старческих голос. — «Шершавость самолета» - интерпретация? — Ну… — Ансель покосился на Ривена. Тот продолжал стоять с невозмутимо веселым выражением лица. — Технически, поток может быть неоднородным. — Сядьте, Ансель. Сайлас, видимо, благословлен, раз ему не стали устраивать словесных пыток с пристрастием.  — Хартмен, — он жестом зовет того вернуться за парту. — Зачет вы получите, если перепишете доклад. Сами, на немецком и с использованием учебника. Без «шершавости». Ривен кивнул и веселым шагом пошел к своему месту. По дороге успел кивнуть Сайласу с улыбкой; понять он, было это благодарностью или угрозой, не смог. […] В итоге Ансель сидел на подоконнике в конце коридора. Старательно делал вид, что читает конспекты, а по факту заполнял время до того, когда «это» придет. «Это» себя ждать не заставляет. — Привет, — Ривен вываливается из-за угла с кислой, но довольной физиономией. Сайлас бурчит свое «привет», не поднимая глаз. — Как прошел урок? — Нормально. — А у меня не очень. — Я в курсе. Ривен затихает, чуть наклоняясь чтобы заглянуть с напущенной наглостью Анселю в лицо. — Сайлас. — М? — Он наконец поднимает голову. — Ты понимаешь, что я только что читал всей группе текст про шершавый самолет? Ансель все-таки отвел глаза. — Ты сам виноват. — Я виноват?! — Ривен забавно подкидывает тон в конце фразы. Такой акцент… Неясный. — Ты попросил помочь - я помог. Я не давал обещаний, что сделаю это хорошо. — Ты написал мне ерунду, — «хорошо», ну конечно. Ривен громко фыркнул. — Это не ерунда. Это… художественное переосмысление, — Ансель делает какой-то странный жест руками в воздухе, пытаясь воззвать то ли к воодушевлению, то ли, может, к вдохновлению. — Художественное переосмысление угла атаки? — Хартмен уже усомнился в адекватности этого человека. Может, младшие группы издеваются, распуская слухи о его уме?  — А что? — ясно, Ансель сдает позиции, пора бы включать хоть что-то напористое. — Поток действительно может быть неоднородным. А угол атаки действительно влияет. И если самолет старый и обшивка потрепанная, то, фактически, он шершавый, — Сайлас скуксил задумчивую морду и растянуто добавил: — Это физика. — Физика, — повторил Ривен. Когда он еще встретит наркоманов в военном училище? — Шершавый самолет - это физика? — Да. — И «клюет носом, как курица» - это тоже физика? — Это… метафора, — где-то в этот момент, Сайлас понимает, какую ересь понаписал. Аж самому смешно. — Метафора, — Хартмен постарался кивнуть с таким же умным видом, с каким Ансель втирал ему про физику. — Ну да. Чтобы неподготовленному человеку было понятнее, — Сайлас, чуть успокоившись, пожимает плечами.  — То есть я - неподготовленный человек?  Да за такое и оскорбиться можно. — Я этого не говорил. — Ты это написал! — Я написал доклад. А ты его прочитал. И, кстати, — Анселю в голову вдруг прилетела мысль, что он, так-то, не обязан оправдываться, — кто тебя просил читать все подряд? Ты не мог остановиться после первого абзаца? Не видел, что там что-то не так? — Я видел, — Ривен к этому моменту уже полу-обижено надулся. — Ну вот и зачем читал тогда? Ривен посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом, а потом просто пожал плечами и улыбнулся. После таких улыбок он стабильно генерирует своей несмышленной головушкой то, за что потом  его хочется ударить. — Это было позорно. Но если ты потратил свое время на то, чтобы написать мне про шершавый самолет, я не мог не оценить. Это же надо было додуматься… Ансель медленно сполз с подоконника и встал напротив. Ривен. Ансель? Ты идиот. Я знаю. — Вот что зачет теперь переписывать, это грустно, — Ривен обвел взглядом письменность Анселя в своих руках без особого сожаления. По крайней мере, грустил он точно не искренне.  — Сам виноват. — Ну-ну. Я виноват в том, что попросил помощи у человека, который считает, что самолеты бывают шершавыми. — М-м. Да. Ривен негромко рассмеялся в кулак. За эти несколько секунд было сложно определиться, Ансель больше сожалеет, что ему досталось «это» или он все-таки удивляется человеку, который хихикает над шершавыми самолетами. — Ладно, — итоги ясны, как день. Надо переться в библиотеку. — Ты мне должен. — Я тебе ничего не должен. — Ты мне должен, — повторил Ривен. — Будешь помогать с нормальным докладом. — А мне какой прок с этого, а? — Ансель уже собирается бесцеремонно уйти, но Ривен дергает за рукав. — Я не расскажу Шмидту, что ты специально написал чушь, — смешной какой. — Он и так знает. Вон, даже почерк мой вычислил.  — Ну, значит, не расскажу, что ты хотел, чтобы я опозорился. — Я не хотел, чтобы ты опозорился. — Да? Пауза. Это сейчас был сарказм?  — То, что я не старался, не делает меня конченным злодеем, — Ансель отмахивается и идет вглубь коридора подальше от мелкой бестии.  — Я думал, что тебя не спросят. Разрывает их, к счастью, звонок на следующую пару. Через две секунды Ривена уже и след простывает, оставляя за собой только звонкое «до завтра».  Ансель спешно идет к северному корпусу, на свои занятия, параллельно пытаясь думать, что шершавость самолета, в теории, даже может стать темой для защиты диссертации. Ну и бредятина.