Улыбайся мне

Улыбайся мне

Не надышишься, не намолишься,

Не пронзишь лучом бессонной памяти.

Это высшее, это большее —

Это то, о чем не шепчут, не кричат.

Ночь прекрасная. Небо звёздное.

За стеклом последнее отчаяние.

Улыбайся мне, на моей судьбе

Твоя печать.

Скажи, пожалуйста, как безжалостно

Разорвать сплетение сознания?

Примирять, смеясь, золото и грязь,

Каждый раз тонуть в одном и том же сне?

Откровение, одиночество —

Ты один — и равных нет и не было...

Улыбайся мне

Среди тысяч глаз наедине.

Всё расписано на ноты-года...

На кофейной гуще глупо гадать.

Жизнь сама идет вперёд...

Я прощаю твой уход.

Ничего не нужно — только пой мне эту песню,

В ней я сотни раз умру и сотни раз воскресну.

Только пой мне, тишина такая тесная — беда...

Если в мире есть любовь — то у неё твой голос.

Я боялся за него, я за него боролся.

Ты ушёл — и моё сердце раскололось навсегда.

Ты ушёл — и моё сердце раскололось навсегда…

Лилия Виноградова

      За высокими стеклянными дверями — непривычно зелёный пейзаж. После серого дождливого Лондона всё яркое, беспечное, лёгкое, солнечное, словно безумный художник разбрызгал на мировой холст краски из палитры. Пронзительно-синее небо, а под ним — пальмы, трава, кустарники, усыпанные красными, жёлтыми, оранжевыми цветами, вразнобой, как придётся, без всякого замысла.       Стою, забыв отойти с дороги, и вздрагиваю, когда меня вежливо просят освободить проход. Отхожу в сторону.       Из прохладного кондиционированного аэропорта попадаю в пёстрое лето. Влажный воздух мгновенно окутывает меня, трогает осторожно, вплетается в волосы, касается одежды, и я как будто плыву в невесомой глубине. Вдыхаю вязкий полуденный аромат жаркого дня, напоённого тяжёлым океанским духом.       — Впервые в тропической стране, мистер Поттер?       Голос Люциуса разрушает буйно-красочное очарование, владеющее мною, и я оборачиваюсь. Мистер Малфой стоит высокий, как колокольня, в непривычном наряде: лёгкая рубашка с рисунком из пальм и белые шорты. Рядом с ним стоит Северус, не изменивший своей симпатии к чёрному цвету, он уже получил багаж, и я забираю у него один из чемоданов.       — Вы и сами знаете, что это так, мистер Малфой, — улыбаюсь, — до этого я путешествовал лишь по Европе. Не ездил никуда восточнее Чехии. Те гастроли в прошлом году, помните?       — Ещё бы не помнить, — вздыхает Снейп.       Я тогда жутко простудился и на сцену выходил с температурой под сорок. Северус, когда узнал, чуть голову Люциусу не оторвал. Зато после второго отделения мне сразу полегчало, будто музыка излечила меня изнутри волшебным образом. Я играл Моцарта.       — Вы привыкнете к духоте, Поттер. Некомфортно лишь первые несколько часов. Чёрт, где этот трансфер? Долго нам тут ещё париться?       — Люциус всегда плохо переносит жару, на солнце у него стремительно портится настроение, — миролюбиво говорит Северус, подходя ближе. — Как ты себя чувствуешь? Ты совсем не спал в самолёте.       Он обнимает меня одной рукой, касается коротким поцелуем макушки. Мы стали супругами всего неделю назад, и я всё ещё никак не привыкну к тому, что моя фамилия теперь двойная, а этот невероятный, потрясающий человек — мой. Перед обществом и Богом.       — Не могу спать, когда вокруг такой шум. И… ну, мне было жутковато. Двенадцать часов между небом и землёй.       — Маленький пугливый Кот…       Сила, с которой муж сгребает меня в объятия, слегка удивляет — обычно он ведёт себя более сдержанно. Северус целует меня прямо в дверях аэропорта, у всех на глазах, жадно, со всей страстью. Я тоже не теряюсь: закидываю руки ему на шею и отвечаю на поцелуй.       Слева до нас доносится тактичное покашливание.       — Такси приехало. Не соизволите ли вы целоваться где-то, где люди не станут вас обходить, понимающе хихикая.       Голос Малфоя звучит скептически.       Оборачиваюсь. Стайка китайцев, косясь с любопытством, старательно пытается протиснуться в дверной проём мимо нас вместе с чемоданами. Они улыбаются и лопочат что-то по-своему.       — Терпи, Люциус, — отзывается Северус. Мы, наконец, отходим от дверей и направляемся к белой машине, — в конце концов это ты испортил нам медовый месяц. Я планировал отвезти Гарри на Мальдивы и лежать там с ним в гамаке ровно две недели, а тут ты со своим подарком.       — “Симфония моря”, Северус! — восклицает Малфой. — Уникальный концерт, на который попадает один процент исполнителей всего мира, проводится раз в три года — и ты недоволен! Да я из штанов чуть не выпрыгнул, чтобы вам обоим это организовать! Здесь будут сливки сливок, это же Олимпийские игры в мире классической музыки! Но поваляться на пляже, конечно, важнее…       — Вот увидишь, валяться на пляже будет он, а мы с тобой — париться в концертных костюмах на репетициях, — шепчу я мужу на ухо.       — Я всё слышал, мистер Поттер.       — Поттер-Снейп.       Северус улыбается. Он ни разу не сказал, но я-то знаю, что ему польстило: я взял его фамилию.       Не было никаких свадебных хлопот, церемоний, хоров, розовых лепестков и ледяных скульптур. Опасаясь прессы, без лишнего пафоса мы просто расписались в регистрационном офисе, а потом отметили в кругу близких друзей у нас дома.       Перед росписью я весь извёлся. Волновался так, что у меня руки дрожали, и, пока мы ждали своей очереди в коридоре, Люциус в тайне от Северуса напоил меня шампанским. В результате я почти не помню главного дня в моей жизни. Сонная муть в голове мешала мне нормально соображать.       Сначала я боялся прозевать, когда говорить “да”, и громко выпалил это раньше времени, насмешив регистратора — миловидную молоденькую девушку — и всех гостей. Потом, когда выяснилось, что журналисты пронюхали-таки про роспись и ждали нас у порога офиса, я искренне пытался рассказать, как люблю Северуса, пока он деликатно не увёл меня в машину. А потом отчитал Малфоя, как первоклашку, за моё пьянство.       Единственное, что помню отчётливо — это первый супружеский поцелуй. Северус приник к моим губам так надолго, что это становилось неприличным. Мои мягкие попытки отстраниться он игнорировал и лишь крепче прижимал к себе. Гости начали посмеиваться и покашливать, а он всё целовал меня так самозабвенно! Потому что имел теперь на это полное право. В конце концов я плюнул на приличия, закинул руки ему на шею и ответил со всей любовью и желанием.       Миссис Фигг совместно с Гермионой накрыли потрясающий стол. Нас поздравляли, Люциус произнёс какой-то длинный витиеватый тост, на который все нахмурились, а я выпил ещё шампанского. Луне тост очень понравился. Она с удовольствием зааплодировала, а после долго расспрашивала Малфоя о философском подтексте в его речи.       Симус сидел за столом, слегка смущаясь. Ему досталось место рядом с Северусом, и он испытывал явную неловкость, что именитый пианист постоянно подкладывает ему в тарелку салат и подливает вина в бокал. Сжалившись, я поменялся с мужем местами.       Была приглашена жена Люциуса — Нарцисса, красивая, высокая женщина с длинными светлыми волосами. Она показалась мне приятной, но немного чопорной. Их очаровательная дочь, как две капли похожая на отца, вертелась рядом со мной. Мы играли с ней в карты на конфеты, пришлось отдать целый кулёк. Северус потом заметил, что девочка в меня прямо-таки влюбилась. Я подумал отстранённо, что это у Малфоев семейное. Хорошо, что вслух не сказал.       Больше всего переживал за то, как встретятся Рон и Гермиона. Но друг заскочил лишь на секунду (у его крошки-дочери поднялась температура) и даже не сел за стол. Поздравил от души, крепко обнял. Подарил мне какой-то жутко навороченный сенсорный телефон.       Гермиона же крутилась вокруг стола наравне с миссис Фигг. Я уговаривал её присесть и перестать бегать. За столько лет она так не смогла найти себе достойную пару, но ничуть не расстраивалась. У неё было много работы в оркестре, и скучать не приходилось.       Со стороны Северуса неожиданно пришли ректор консерватории мистер Блэк и мой профессор Люпин. Я был жутко рад видеть обоих. Схватил руку профессора, долго тряс и всё заверял в своей благодарности. Ректора Блэка я, расчувствовавшись, обнял, и тот, рассмеявшись, хлопнул меня по плечу.       Я вообще был рад всему. Даже если бы на землю вдруг упал метеорит, это не омрачило бы моего счастья. До торта — кулинарного шедевра миссис Фигг — я уже не дотянул. Северус отвёл меня в спальню прежде, чем я стал клевать носом прямо за столом.       Утром я осознал, что проспал первую брачную ночь.       К полудню, помятый и растрёпанный, я вылез из комнаты, как медведь из берлоги. Северус сложил руки на груди и выразительно приподнял бровь, увидев моё явление на пороге кухни.       — Смотрите-ка, какие люди!       — О Боже, прости, я идиот, — смиренно покаялся я, подходя ближе и оплетая его плечи руками.       — Боюсь, что простыми извинениями ты не отделаешься, — хмыкнул мой новоиспечённый муж, — хотя, лукавить не стану, мне нравится, как ты меня называешь.       Улыбнувшись, я поцеловал тёплые губы, пахнущие кофе.       — Кем надо быть, чтобы проспать собственную брачную ночь? — снова жалобно вопросил я.       — Неудавшимся алкоголиком?       — Что мне сделать, чтобы загладить вину, мой Маг?       Я приласкался, оседлав его колени, зарылся носом в густые волосы и облизал притягательное любимое ушко. На мгновение Северус прикрыл глаза и весьма недвусмысленно запустил пальцы под резинку моих пижамных штанов. Его чудесные пальцы прошлись по ложбинке, между моими ягодицами.       — Вы должны мне ночь любви, мистер Поттер-Снейп.       — Это тебе Люциус должен. Он прекрасно знал, что мне нельзя пить, и всё равно подсовывал фужеры.       — Люциус не в моём вкусе. Слишком много перьев.       — В самом деле?       — Да. — Жаркий выдох. — Мне больше по нраву стройные, молодые юноши.       — Юноши? — я притворно удивился и оглянулся для верности. — Где вы видите юношу, ваше Магейшество?       — Так вот он, — промурлыкал Снейп мне в ухо, — у меня на коленях, такой тёплый, податливый, сговорчивый, только что со сна. Бери и делай всё, что хочешь.       — И что же вы со мной сделаете, о, великий волшебник?       Северус наградил меня глубоким поцелуем.       — Сейчас достану волшебную палочку и покажу.       И он подхватил меня под попу, чтобы утащить на диван в гостиной.       Вспоминая всё это сейчас, в жаркой тропической стране, на заднем сиденье комфортного автомобиля, я утыкаюсь в плечо своему супругу и улыбаюсь. Мы едем в отель, а завтра — один из самых главных дней в моей жизни.

***

      Длинные тёплые пальцы нежно касаются моего подбородка.       — Кот.       Поднимаю глаза.       Сегодня он весь в чёрном. Классические брюки со стрелкой, блестящие туфли. Ткань лежит красиво, из-за влажности слегка лоснится, тяжелеет и блестит. Шёлковая рубашка, рукава строгие, облегающие тонкие запястья. Запонки в них изумрудные, продеты в маленькие петельки моей рукой — с утра я жутко волнуюсь, пальцы дрожат, и я не с первого раза справляюсь с нехитрыми замочками. Он гладит меня по плечам.       — Дыши.       Вдох — лёгкий аромат лавандового мыла, воды, крема для бритья и едва заметной свежести выглаженного белоснежного постельного белья. Выдох — легкие и тревожные волосы на его плечах шевелятся от моего дыхания.       Прошли всего сутки, что мы здесь, в небольшом домике на берегу океана, а вчерашний день был столь насыщен событиями, что время растянулось до невозможности.       — Волнуешься? Ты хорошо репетировал. Всё будет отлично, Гарри. Незачем так переживать.       Да уж, совсем незачем. Это ему не впервой участвовать в таком грандиозном проекте, а я, соглашаясь на эти “Олимпийские игры классической музыки”, вообще не представлял масштаба.       “Симфония моря” — уникальный концерт, поставленный величайшими режиссёрами современности. Соединяет в себе новейшие технологии, световое шоу, музыку и театральное искусство. На сцене объединяются исполнители всего мира. Задействованы лучшие коллективы, семь тысяч посадочных мест. Организация бешеная! Северус уже участвовал здесь двадцать лет назад, но тогда масштаб был ещё не тот. Я же только читал статьи и видел фотографии.       Репетиция состоялась жарким тропическип днём. Для каждого маэстро было выделено время, но, как водится, что-то пошло не так, и всё равно возникли накладки. Оркестранты скучали на своих местах, дирижёр обмахивался партитурой, танцевальный коллектив в громоздких костюмах, напоминающих бразильские карнавальные, мочили ноги в море, выйдя на пляж.       Северус, к моему удивлению, не выказал недовольства, что ему пришлось ждать своей очереди к роялю целый час. Напротив, он с интересом рассказывал мне, кто есть кто, называл имена и фамилии людей, о которых я знал только из статей в интернете.       — В первом ряду Лан Лан, пианист из Китая. Потрясающий музыкант. Начал заниматься в два года, в пять уже победил на международном конкурсе. А там Дэвид Гаррет, видишь? В малиновом костюме. Он собирает огромные залы, исполняет классику в современной обработке. А там Нгуен Вьет Чунг, пианист вьетнамского происхождения, но обучался в Польше.       — Это он почти никогда не выступает соло?       — Да, любит оркестровую музыку.       Имена, имена, лица, лица. Некоторые подходили к нам и здоровались с Северусом, он тут же представлял им меня, и я чувствовал себя, как на светском рауте. Здесь действительно собрались музыканты первой величины, и быть среди них — чрезвычайно интересно. Итальянский дирижёр Фабио Луизи оказался намного ниже, чем я себе его воображал, и чем выглядел на большинстве фотографий. Но стоило ему зайти на пульт, как облик мгновенно поменялся.       В оркестре тоже мелькали знаменитости. Я узнал человека, исполняющего партию первой скрипки. Филипп Квинт, мой ровесник, юный гений. Его имя значится в новейших учебниках истории мирового искусства. В третьем ряду от него уселся Эрик Лэмб — известный в Европе флейтист, легко узнаваемый из-за своей яркой внешности.       Организаторы сновали туда-сюда, вокруг раздавалась пёстрая мультиязычная речь. Северус немного поболтал по-французски с альтистом из оркестра, моих познаний хватило лишь на то, чтобы уловить, что разговор коснулся погоды и уникальной, необычной сцены, на которой мы все оказались. Потом подошёл поздороваться с Кэйко Мацуи. Миниатюрная японка обрадовалась, заулыбалась, пролепетала что-то восторженное и поклонилась ему в знак приветствия. Северус поклонился ей в ответ, а дальше они пообщались через переводчика — нервного молодого парня.       — Мистер Снейп, — раздался томный, глубокий голос.       Мы обернулись.       — Мадам.       Снейп улыбнулся высокой, статной женщине, подошедшей к нам, теплее и искреннее, чем всем остальным. До этого его улыбки были вежливыми, только и всего, а сейчас он галантно подхватил тонкую руку, затянутую в лёгкую ажурную перчатку, и прикоснулся к ней губами.       — Гарри, это Иоланда Джильотти. Золотой голос мира.       — Скажешь тоже, дорогой, — засмеялась певица.       Конечно, я слышал о ней. Сейчас она почти не выходит на сцену, но двадцать пять лет назад о прекрасной Далиде говорили все. Помню, как тётя Петуния любила включить радио с утра, пока готовила завтрак и нет-нет, да пускала растроганную слезу — божественный голос и романтическая французская речь лились серебристым ручейком.       — Мэм, — поклонился я.       Певица была немолода, но статна, стройна и безупречно одета. Ореховые глаза, живые, распахнутые, как у девчонки, обратились на меня. Она качнула головой в знак приветствия, и взгляд её скользнул к моей левой руке. На её лице возникла яркая, открытая улыбка.       — О, да, конечно я слышала о вас, молодой человек. До меня доходили слухи, что мистер Снейп отныне не свободен. Северус, как же ты сумел отхватить такого прелестного мужа, старый ты, ощипанный ворон.       Я почувствовал, как у меня падает челюсть. Однако супруг вдруг от души рассмеялся.       — Ты себе не изменяешь, Иоланда. Всё так же остра на язык.       — В нашей профессии иначе нельзя, — пожала она плечами, — но как ты находишь это безобразие, дорогой? Долго мы будем мариноваться здесь в концертных нарядах? У меня уже слиплось всё от этой жары.       И тут она ловко поймала какого-то проходящего мимо бедолагу с рацией в руках и цепко подтащила его к себе.       — Скажите-ка, любезный, вы всех нас выгнали сюда — того и гляди тепловой удар хватит. Когда-нибудь хоть что-то сдвинется с мёртвой точки?       Работник сцены пошёл пятнами, как жираф, и залепетал что-то с ужасным акцентом. Потом бочком протиснулся мимо и унёсся, пообещав всё выяснить.       Царственная Далида покачала головой.       — Похоже, никто не знает, что здесь творится.       Однако, ровно через мгновение перед ней возникла девушка, кланяясь, подала зонтик для защиты от солнца и с гораздо лучшим английским заверила, что вскоре технические неполадки будут устранены, а репетиция начнётся.       Мне хватило десяти минут, чтобы пощупать великолепный белый рояль и сыграть свою пьесу. Мужа я ждать не стал. Он был занят больше, играл с оркестром, а потом ещё и соло. Крепчал южный день, и в амфитеатре становилось невыносимо жарко.       Когда Северус освободился, я уже тянул фруктовый коктейль в кафе неподалёку от удивительной сцены.       — Так откуда ты знаешь Иоланду Джильотти? И почему она назвала тебя… кхм.       Он сел рядом за столик, усмехнулся, жестом подзывая официанта.       — Забавный случай. Мне тогда было лет двадцать, я впервые попал на грандиозный концерт, по типу этого, и схлестнулся с ней в перепалке. Я был молод, горяч и полон абсурдного самомнения. Она быстро указала, где моё место. — Северус насмешливо покачал головой. — А потом перед концертом у меня случилась паническая атака. Оставалось двадцать минут до начала, а я не мог заставить себя выйти из репетиционной. Раз за разом повторял пассаж и постоянно ошибался в одном и том же месте.       Время шло, меня стали звать, а я просто не мог совладать с собой. И вдруг дверь открылась, в комнату вошла Иоланда, закрыла крышку фортепиано, чуть не прищемив мне пальцы, и надменно произнесла: “Если ты сейчас не выйдешь отсюда, мальчик, мировая сцена не для тебя. Возьми яйца в кулак и покажи этим заплесневелым маэстро, чего стоит молодая кровь”.       — Так и сказала — про яйца? — изумился я.       — Слово в слово, — кивнул Северус, — я тогда отыграл прекрасно, и она искренне мне улыбнулась. Потом я долго извинялся за свою дерзость. В конце концов Иоланда меня прервала, и мы пошли в ресторан отмечать мой дебют.       — И что было дальше?       — Дружба, — блеснул глазами Северус, — я веду с ней переписку много лет, а завтра аккомпанирую ей и считаю это честью.       — Почему же ты раньше никогда мне об этом не рассказывал?       — Да как-то не пришлось к слову…       Выныриваю из воспоминаний только тогда, когда понимаю, что Северус успокаивающе говорит что-то мне тихим голосом. Я снова в просторной гостиной нашего домика, и муж призывает не волноваться так сильно, удивляется, что это со мной, уверяет, что поводов нет для столь неожиданной паники, а я отчего-то не могу поднять на него глаз. Прячу лицо на крепком плече, обнимаю слабыми руками за спину, осязая крылья лопаток под тонкой тканью рубашки, и шёлк холодит мне лоб и щёки. Но страхи, так надёжно гонимые его объятиями всегда, сегодня не уходят. Они распускаются внутри меня жаркими цветами, забирают румянец с лица и твёрдость из пальцев.       Прерывисто вздохнув, я отстраняюсь, по привычке на миг прихватываю зубами нижнюю губу.       — Я в норме. Это мандраж. Пройдёт. — Трясу головой. — Где вторая запонка?       Северус окатывает меня беспросветным взглядом, дотрагивается до щеки ладонью и скрывается в спальне. Я остаюсь в роскошной гостиной один ненадолго. Вскоре дверь распахивается, и на пороге возникает Люциус, уткнувшийся носом в какие-то бумаги.       — Поттер, почему ты до сих пор не одет? — спрашивает он в своей бесцеремонной манере.       — Снейп. Всё никак не запомнишь?       Павлин глотает остывший кофе из забытой чашки Северуса, кривится и, бросив бумаги на столик возле телевизора, лезет в холодильник.       — Дерзишь, значит всё в порядке. А то я, увидев тебя за завтраком, испугался было, что ты чем-то отравился.       — Павлин.       — Мальчишка.       — Отстань от моего мужа, Люциус, что ты прицепился?       Северус подходит, отдаёт вторую запонку и сумрачно глядит на своего менеджера, беззастенчиво разоряющего наш мини-бар. Я вдеваю запонку в манжету на его рукаве и застегиваю её с тихим щелчком. Вращающийся штырёк поворачивается в пальцах, и вот уже украшение надёжно встаёт в петли, блестит богатым переливчатым зелёным в свете ламп.       — Мистера Поттера, в отличие от тебя, нужно постоянно тормошить перед выступлением. В противном случае он замыкается в себе и впадает в транс, — отмахивается Малфой, — лучше пусть сверкает глазами и кусается.       — А ты, конечно, жертвенно и смиренно подставляешь горло ради общего дела, — скептически произносит Снейп.       — Что поделать, такова моя работа: с полуслова понимать капризы вверенных мне музыкантов, — из недр холодильника слышится мелодичное звяканье. Люциус с удовольствием извлекает бутылку ледяной воды. — Чёртова духота.       Бросив красноречивый взгляд на моего маэстро, я спешу убраться из гостиной. Спорить с Малфоем — что пытаться сбить камнем луну с небес. Северуса он побаивается, а вот со мной обычно не церемонится, хоть никогда грани не переходит.       На кровати уже разложен мой концертный наряд. Для фрака здесь слишком жарко, поэтому это лёгкая белая рубашка и светлые брюки. Вчера Люциус с усмешкой заметил символичность выбора одежды для вечернего шоу: молодожёны. Невеста в белом. Подозреваю, примерно то же самое про нас напишут в прессе и не забудут в очередной раз упомянуть нашу свадьбу.       Когда мы прибываем к великолепной водной сцене, уже смеркается. Кулис здесь нет, артисты выходят из небольшого помещения, устроенного прямо за металлической декорацией, словно парящей над морем.       Концерт начинается грандиозным фейерверком. Над нашими головами расцветают огненные цветы, и оркестр громко играет Увертюру 1812 года Чайковского.       — Готов?       Первые артисты уже направились на сцену. Мы ждём своего выхода. И когда приходит время, я улыбаюсь.       У Северуса чуть отстраненный вид — он выступает передо мной, я появляюсь позже, под занавес концерта на этой удивительной сцене, но в глазах плещется тревога за меня. Он весь день наблюдал за мной, волновался обо мне. С некоторых пор моё душевное равновесие совсем лишило покоя и его. Хотя, когда было иначе, я уже и не помню.       Целую его руки.       — Иди, мой Маг. Ни о чём не думай. Лишь о музыке.       Его уже объявляют. Я слышу рёв публики и горячие аплодисменты — имя моего маэстро на слуху у всего мира! Он отходит от меня ровно на два шага, тихо шепнув: “Не трясись. Это только очередной концерт”, — а потом распрямляется, поднимает голову, глубоко вдыхает тяжёлый, тёплый воздух.       На мгновение я вижу подсвеченный со всех сторон тёмный силуэт, точь-в-точь такой, как на афише, которую когда-то давно, в прошлой жизни мне принёс мой друг Рон, содрав с влажного информационного столба. Я тогда не знал Северуса, но любил всем сердцем. А он и не догадывался о моём существовании.       Чёрные густые волосы ловят мельчайшие брызги от фонтанов и океанский бриз в свой вороной шёлк. Ветер-странник синих просторов слизывает их с его лица, отбрасывает за спину, бесстыдно ласкает стройную фигуру вечерней прохладой, играется с рубашкой, обдаёт солью и теплом ушедшего дня.       И на узком мосточке, ведущем к круглой, огромной, установленной над водой сцене, уже нет моего Северуса, моего дорогого, бесценного Мага. Теперь там легко и стремительно идёт к белому роялю Музыкант. Не человек, а хранитель зыбкого чувственного дара, выпестованного, придуманного, записаннного на разлинованой бумаге века назад, а затем пронесённого сквозь время, чтобы зазвучать над океаном сегодня. Зазвучать и быть услышанным сотнями людей, собравшихся на трибунах под звёздами.       Он пружинистой юной походкой привычно и ловко пробирается по узкой тропке между альтами и группой духовых, жмёт руку молодому человеку со скрипкой, сидящему слева от белого рояля, поворачивается к публике.       Аплодисменты набирают силу вновь, и вот статного изящного маэстро и оркестр омывает их прибоем, как омывает мощная пенистая волна песчанный берег.       В тени импровизированной кулисы я прислоняюсь плечом к боку громадной металлической конструкции, напоминающей раковину, а круглая, сияющая сцена в её центре — жемчужина.       Сцена очерчена мягкими контурами моря. Гигантская, лежащая в водной колыбели, со всех сторон, как хрустальной мантией, окружённая разноцветными фонтанами. Их струи, пронзенные светом прожекторов, рассыпаются каскадами, создают живую, постоянно меняющуюся мозаику. Мельчайшие брызги висят в воздухе мириадами одушевленных призм и ловят лучи в свои крошечные грани. Водная архитектура будто пульсирует вокруг сцены, как живое сердце, сливается с бескрайней гладью морского простора. А дальше, дальше, на границе моря и неба, виднеется пылающая полоска заката. Оркестр, бережно укрытый звёздным шатром, кажется частью водно-световой стихии, а мой Музыкант, окутанный мерцающей дымкой, — прекрасным, внеземным существом.       Пианист…       Его фигура, четко очерченная контражуром, такая яркая! Тени оркестрантов застыли дальше: белоснежный рояль стоит на самом краю “жемчужины”, прямо возле мощных форсунок, исторгающих радужные струи.       Клавиши инструмента ловят блики, сверкают. Сильные, ловкие, волшебные пальцы плетут никому не видимый узор из нот, и зал, повинуясь магии, замирает, чуть дыша, стоит лишь раздаться первым вальсовым аккордам. Смолкает даже прибой, и отдалённые звуки города не смеют потревожить хрупкую музыку.       Северус играет “Русский вальс”. Произведение, знаменитое на весь мир. Негромкое вступление за короткий срок разворачивается в широкое, певучее крещендо. И вот уже сильные пальцы вгрызаются в клавиши, рождают внутри инструмента бессмертную в своей красоте, величавую мелодию, а мощная гвардия струнных подхватывает её, и она крепнет, живёт, расправляет свои невидимые крылья и рвётся в звёздное небо над нашими головами.       — Он просто неподражаем, правда, мистер Поттер? Всегда таким был.       Оборачиваюсь. Рядом со мной в элегантном длинном серебристом платье стоит Иоланда Джильотти. Великая певица уже не молода, но всё так же красива. Безупречная фигура, благородное лицо, каскад густых, светлых волос, спадающих по плечам до талии, тщательно уложенных гладкими волнами.       Она смотрит на меня спокойными пронзительно синими глазами. Под её взглядом я ощущаю себя не тридцатилетним мужчиной, а мальчишкой, которого застали за шкодничеством.       — Да, мэм, — отвечаю я с улыбкой. — Неподражаем — это именно то слово, которое применимо к Северусу.       Она чуть качает головой.       — Вам чрезвычайно повезло, Гарри, — голос её мягкий, — даже и не знаю, каким образом вы смогли окольцевать самого главного холостяка в музыкальных кругах.       Я чуть склоняю голову к плечу, пытаясь понять, ехидничает она или говорит миролюбиво. Судя по скользящей улыбке, второе, и я легко улыбаюсь в ответ, а потом внезапно спрашиваю:       — Мэм, а вы всегда волнуетесь перед выходом на сцену?       Она смотрит на меня с теплом. Ей намного больше лет, чем выдаёт её внешность.       — А как же? Не было ни дня, чтобы я не волновалась. Не волнуется лишь мёртвый артист.       Громовые аплодисменты награждают моего маэстро.       Он встаёт с банкетки, долго кланяется публике, и разноцветные лучи прожекторов облизывают его со всех сторон. Он остаётся ждать солиста, не уходит. Следующим номером мой Маг — аккомпаниатор.       Иоланда уже сделала шаг из тени на объятую буйными красками “жемчужную” сцену. Яркие столбы света тут же прожорливо ловят её тонкий силуэт в свои чрева, сопровождают до рояля, где Северус подхватывает её руку и галантно подносит к губам. Певица улыбается, благосклонно склоняет голову, пока над океаном гремит её имя, имя композитора и названия произведения, которое будет исполняться.       Я вздыхаю. Мне выходить следующим, и пальцы дрожат помимо воли.       Семь тысяч зрителей. Двадцать мировых артистов. И я среди них. До сих пор чувствую себя самозванцем. Слова тёти Петунии, которая с самого детства внушала, что из меня ничего не выйдет, наверное, не покинут мой разум никогда. Я всегда буду уверен, что всё происходящее в моей карьере — происходит не со мной.       Расслабляю плечи, делаю глубокий вдох. Рядом чутко стоит Люциус. Он сколько угодно может мотать мне нервы, нудеть и скалиться, когда дело доходит до сцены — глотку перегрызёт любому, лишь бы никто не потревожил мой настрой.       Северус вновь занимает своё место за белоснежным роялем, откидывает с лица волосы и обращает внимательный взгляд на Иоланду. В лучах голубых прожекторов она — не женщина, а прекрасное существо. Сцена всегда всех преображает. Стирает границы личности, открывая простор для фантазии зрителя. Чтобы можно было придумать себе светлый образ, поверить и влюбиться в него. Разве не это произошло со мной?       Звучит мягкое, неспешное вступление. Пальцы Северуса ласкают клавиши почти интимно, оркестр вторит трепетным пианиссимо. Скрипки выводят длинную, пронзительную нить…

Не надышишься, не намолишься,

Не пронзишь лучом бессонной памяти.

Это высшее, это большее —

Это то, о чем не шепчут, не кричат…

      Голос низкий, бархатный, как певучая виолончель. И в нём такая тоска, что мурашки мгновенно волнами прокатываются по моему телу. Иоланда поёт, а всё вокруг замирает. Северус чутко ловит любые, самые малые изменения в динамике. Поддерживает, вплетает свои тихие пассажи и аккорды в заклинание, которое вьёт чудесный голос…

Ночь прекрасная. Небо звездное.

За стеклом последнее отчаяние.

Улыбайся мне на моей судьбе

Твоя печать.

      Реальность кренится и уплывает куда-то за спину. Перед глазами встаёт моё собственное лицо — лицо маленького мальчика, каким я был в детстве. Лицо, очарованное впервые услышанной музыкой, прекрасным залом Венской оперы и им, далёким, как сам Бог, знаменитым пианистом, каким был Северус в мои одиннадцать лет. Молодым, горящим, полным умопомрачительной уверенности и силы идти напропалую к своей мечте!

Скажи, пожалуйста, как безжалостно

Разорвать сплетение сознания?

Примирять, смеясь, золото и грязь,

Каждый раз тонуть в одном и том же сне?

Откровение, одиночество —

Ты один — и равных нет и не было...

Улыбайся мне

Среди тысяч глаз наедине…

      Оркестр разворачивается на второй куплет. Ударные мягко поторапливают духовые, а под пальцами Северуса медленно разгорается широкое крещендо. Рояль гулко поёт, и звук плывёт, поднимаясь в звёздное небо. Как набирает силу морская волна, как крепнет солнце на рассвете, как далёкая печальная луна притягивает океанские воды своей тихой силой, — так течёт сквозь его пальцы музыка. Одним глубоким прикосновением к клавише заставляет заняться сердце в волнении и замереть, как будто в страхе, что вот-вот потеряешь это хрупкое, зыбкое чувство вдохновенного восторга.       “Как разорвать сплетение сознаний? Ты один, и равных нет, и не было…”       О Боже. Как тесно, как больно в груди, но я пока не могу понять, почему…

Всё расписано на ноты-года...

На кофейной гуще глупо гадать.

Жизнь сама идет вперёд...

Я прощаю твой уход…

      Что такое человеческая жизнь? Один миг, стремительно летящий в бездне бытия. Что для мира — долгожителя и старца — сто человеческих лет? Но люди успевают за свой краткий срок полюбить, возненавидеть, создать нечто бессмертное, как та музыка, что живёт в моём сердце с самого детства, родить на свет ещё людей, сделать кого-то несчастным своей любовью, или наоборот — до одури, до умопомрачения счастливым…       Северус старше меня почти на двадцать лет. Для вселенной, дышащей вечность, это ничто. Для меня же… Для меня моя любовь и счастье однажды обернутся чёрной скорбью. И я не смогу её пережить. Не смогу.       Больно ударяет в грудь иррациональная, глупая паника. Накрывает с головой, как безжалостная мощная волна. Ничего не случилось. Вот он, красивый, полный сил и жизни, здоровья, вдохновения, мой Северус, моя душа. Сидит за роялем на берегу океана, и сами звёзды прислушиваются к звукам, которыми он повелевает. А мне так страшно, что вместо него рядом со мной останется лишь пустота. Придёт время, и мне будет суждено только рассматривать фотографии в альбоме, который больше десяти лет назад я подарил ему на День святого Валентина.       С каждой карточки будут смотреть на меня тёмные глаза, но они уже не потеплеют, не прищурятся насмешливо. И будут волосы, и будут руки, но я не смогу ощутить их тепло, их шёлковую нежность. Не услышу голоса, он больше не войдёт в наш “крылатый” дом, раздражённый и уставший, не отчитает меня за посуду в раковине, за цветок, который мы оба вечно забываем полить, не прижмёт меня потом к груди и не шепнёт нежно: прости, я устал, мой хороший. Не поцелует. Не дотронется до меня.       Придёт время, и он останется жить только в моей памяти.       Одиночество, которое ещё не случилось, ещё не настигло меня, скручивается внутри мерзким клубком змей. Я внезапно понимаю, что не могу вдохнуть, словно горло сжалось до отверстия коктейльной трубочки. Что со мной? Это только песня… только музыка…

Ничего не нужно — только пой мне эту песню,

В ней я сотни раз умру и сотни раз воскресну.

Только пой мне, тишина такая тесная — беда...

Если в мире есть любовь — то у нее твой голос.

Я боялся за него, я за него боролся.

Ты ушёл — и мое сердце раскололось навсегда.

      Оно не расколется. Оно остановится. Я уверен, остановится в тот же миг, когда перестанет биться твоё, мой Маг. Не стану без тебя жить. Не стану дышать. Как я буду слоняться в пустом доме, где больше не будет тебя? Как стану продолжать свои концерты, если душа будет выжжена, как поле после пожара? Мертва.       Ты сказал мне, когда я лежал полумёртвый, вернувшийся на грешную землю после клинической смерти: ничего не нужно, только знать, что живой, что дышишь. А как же я? Я разве иначе чувствую, иначе люблю? Что я стану делать без тебя?!

Ты ушёл — и мое сердце раскололось навсегда…

       Северус подхватывает невыносимую, проклятую мелодию за голосом певицы. Его глаза закрыты, лицо такое одухотворённое, что кажется, вот-вот за его спиной возникнут крылья — огромные, белоснежные, сияющие, и вознесут его куда-то в звёздные небеса. Оркестр доводит кульминацию, и музыка постепенно меркнет, теряясь в мерном дыхании океана.       А я никак не могу прийти в себя. Меня будто вывернуло всего. Хватаюсь за грудь холодной от волнения рукой и стискиваю ворот рубашки.       — Гарри, с тобой все хорошо?       Люциус. Заглядывает в глаза тревожно. Даже удерживает за плечо: чёрт, да стой ты на ногах, Поттер! Что размяк, как кисейная барышня? Соберись. Придумал себе какую-то ерунду, поверил в неё и того гляди в обморок свалишься.       — Ты бледен, — в голосе Малфоя крепнет паника, — сейчас, у меня был нашатырь где-то…       Ну да. Люциус запаслив. У него и таблетки от головной боли, и средство от диареи, и нашатырный спирт имеется под рукой. Всё для того, чтобы хрупкие люди искусства начали подыхать уже после концерта, а не до него. Хватит ему грандиозного провала десятилетней давности в Альберт Холле, когда Северус просто ушёл со сцены, потому что я умирал на больничной койке…       Вырываю ладонь, которую он сжал.       — Всё нормально. Убери эту дрянь.       Отворачиваюсь от резко пахнущего пузырька. Возвращается Северус. Он ещё в свете прожекторов, ведёт под руку Иоланду, но в его лице я уже читаю непонимание — хмурится.       — Что случилось?       Я поспешно встряхиваю головой, с силой отгоняя дурные мысли, выпрямляюсь. У меня есть ровно мгновение до того, как цепкий взгляд вопьётся в меня стальными иглами.       — … покачнулся, посерел весь. Я думал, упадёт сейчас, — пересказывает ему Люциус.       Господи, почему бы тебе не заткнуться, чёртов Павлин.       — Гарри, тебе плохо? Давай передвинем твой номер чуть вперёд…       Но ведущий уже объявляет меня, времени больше нет. И конечно, они снова забыли мою двойную фамилию. Я снова просто Поттер.       Улыбаюсь вполне искренне.       — Переволновался чуть, не бери в голову, Северус, — он складывает мои ладони лодочкой и греет их дыханием, хоть здесь этого и не требуется, ночь тёплая. Подле нас стоит безмолвная мадам Джильотти, внимательно наблюдает, думая о чём-то своём. Дальше — Люциус, вид у него недоумённый.       — Ступай, — говорит мой Маг спокойно, — всё будет хорошо.       “Если ты обещаешь…”       Короткий путь до рояля. Вежливые взгляды оркестрантов, аплодисменты публики — всё отдаляется. Как в тумане я кланяюсь по инерции. Банкетка, клавиши, белоснежное открытое крыло. Звёзды над головой в высоком тёмном небе. Осветители решили, что музыкальный момент Рахманинова должен звучать в лучах красного света. Фонтаны вокруг выстреливают ввысь, ветер доносит до меня мелкую взвесь, и я делаю вдох.       Возвращаюсь в реальность я лишь тогда, когда срываюсь в виртуозное престо! В партии правой руки слышится отчаянный вопрос, на грани грубости я впиваюсь пальцами в клавиши, и ещё раз, и ещё, пока рояль не отзывается криком, полным безысходности. На фоне разливистых пассажей мелодия кажется особенно печальной, до боли в груди пронзительной. Как будто убитый горем человек вопрошает у небес: почему? За что?       Чувствую, как начинает дрожать нога на педали, и стискиваю зубы. Руки играют на пределе возможности, я взял слишком быстрый темп, ему даже нет названия. Но пальцы наполняются вдруг лёгкостью и силой. Меня как будто дёргает куда-то к звёздам, я больше не здесь. И красные клавиши, и пелена перед глазами…       Вместо положенных двух минут я справляюсь за полторы. Наверное, никто и никогда не исполнял это произведение так быстро. Последний аккорд я беру так, что едва не рвутся струны в уставшем теле инструмента. Отдачей меня подбрасывает на банкетке, и волосы взлетают вокруг моего лица. Звук плывёт над морем, минуя границу кровавого света.       Как у Северуса на той афише…       Какой-то шум. Не сразу понимаю, что это овации: зал восторженно аплодирует. Почему все на меня смотрят?       А. Я застыл за роялем и не встаю для поклона.       Цепляю встревоженный взгляд моего Мага. Он стоит чуть ли не на свету. Глаза прикованы к моему лицу, и вид такой, что мне становится тошно. Конечно, Северус знает меня как никто другой и прекрасно понимает: то, что сейчас было, никак нельзя назвать здоровым исполнением.       Кланяюсь, даже улыбаюсь. В глазах рябит от невыносимого красного света. Прохожу мимо провожающих оркестрантов, и только потом понимаю, почему на меня так смотрят: лицо мокрое. Чёртовы фонтаны.       Северус уже делает шаг, чтобы подойти, но я, вильнув в сторону, огибаю его, притормаживаю возле Люциуса:       — Разберись с осветителями. Это безобразие.       Малфой в кои-то веки молчит и мрачно кивает.       Ухожу. Оставляю своего Мага позади. Мне нужно побыть одному. Плевать я хотел на общий поклон, который мы вчера два часа репетировали.

***

      Над побережьем спускается ночь — не резким обрывом, а долгим, торжественным аккордом — и истаивает отголосками жаркого дня.       Океан устал от дневного света и шума, он преображается, сбрасывает свою лазурную мантию и облачается в бархат. Воздух становится густым, напоённым тяжёлой влагой и солью. Гулкая тишина живёт в дыхании прибоя. Волны накатывают на берег, нашёптывая сказки, целуя песок, как любовник интимно целует своего избранника. Кружева пены медленно гаснут в темноте.       Над головой расшитым полотном раскинулось чернильное небо, плотное, как старый вельвет. Пролитая дорожка Млечного Пути серебрится в лучах царицы-луны. Сам океан в этой темноте перестает быть видимым. Он — черная, живая бездна, которая пожирает свет и звуки, надёжно хранит свои сокровища и тайны, рокочет ласково, обманчиво, лишь напоминая о своей настоящей мощи.       Стою босой на разрисованном извилистыми линиями песке. Ноги приятно холодит водой, ветер путается в волосах. Уродливые, все в шрамах руки я прячу глубоко в карманы. Их вид сейчас злит невероятно.       Как пианисту не смотреть на свои руки? Я вижу собственную слабость постоянно, она часть меня. Эти белые линии на кистях и пальцах.       Меня собирали, как мозайку. Именно меня — не руки. Две конечности с пятью пальцами на каждой — это всё, чем я богат. И тем, что они действуют как нужно, я обязан Северусу. Не себе. Я сам не сделал ничего, чтобы себя спасти.       Давно пересилив глупую гордость, глупое стремление за ним угнаться, глупое вдвойне суждение, что смогу существовать без него, я просто жил. Давал концерты. Моя карьера и вполовину не так успешна, как его. В мои года его уже знал весь мир, жаждал увидеть, услышать, прикоснуться к искусству, творимому его руками. А я — так.       Англия знает, кто такой Гарри Поттер, все остальные лишь начинают узнавать. Мне между тем уже тридцать три. Времени всё меньше.       Жизнь в тени такого человека, как Северус Снейп, давно перестала быть для меня проблемой. Более того, я стал считать её счастливой, о которой иные только мечтают. Я горжусь им, и я горжусь, что он — мой супруг. Из всех людей на планете он выбрал меня. Хотя, за какие заслуги — до сих пор не имею ни малейшего понятия.       Тихие шаги за спиной я узнаю сразу. Конечно, кто может подойти ко мне сейчас, посреди ночи. Все давно спят.       Я видел, как он вернулся: в нашем домике загорелся свет. Северус однажды вышел на крыльцо со стороны океана, чтобы посмотреть, здесь ли я, и больше меня не тревожил даже взглядом.       На побережье я гуляю уже довольно долго. Всё никак не пойму, что творится в моей душе, и одновременно хорошо это понимаю.       Тёплые руки ложатся на мои плечи, осторожно спрашивают разрешения обнять и, не встретив отказа, скользят к локтям. Сзади прижимается сильное тело, и я чуть откидываю голову назад.       — Люциус устроил скандал. Сказал, что чёртовы осветители чуть не ослепили знаменитого английского пианиста.       Фыркаю.       — Он умеет притянуть в речь какой-нибудь пафосный абсурд.       — После концерта был банкет. Мясо приготовлено отвратительно.       — Тут нужно есть морепродукты. Мясо не в чести.       — Тебя все называли королём фортепианной миниатюры — как я понимаю, это прозвище теперь приклеится надолго, — и сокрушались, что не находят тебя в зале.       — Какое разочарование.       — Что тебя тревожит, Кот? — безо всякого перехода. — Есть желание рассказать?       Долго молчу, потом честно отвечаю:       — Конечно есть. Слов не хватает.       Северус крепче притягивает меня к себе, смыкает руки на груди, целует в шею. Мы смотрим в тёмную океанскую даль.       — Попытайся.       “Ты один и равных нет и не было…”       “Улыбайся мне…”       “Я прощаю твой уход…”       Как объяснить тебе, любовь моя, что я не смогу без тебя жить? Что не хватит и тысячи жизней, чтобы надышаться тобой? Никто не знает, что готовит для нас судьба. Быть может меня унесёт болезнь, или кирпич свалится на голову — мало ли существует нелепых смертей?       — … а что если нет? — говорю я сбивчиво, продолжая вслух свою мысль. — Что если я буду вынужден переживать самое ужасное человеческое горе, которое касается рано или поздно всех без исключения. С детства я был одинок, но потом появился ты, сначала как светлый образ, а потом и как реальный человек. И ты показал мне, что такое, когда есть ещё кто-то. Когда есть плечо и сильная рука, когда можно спросить совета, и даже если оступился, если разбился в дребезги, ты всё равно нужен. Ты всё равно…— Глотаю воздух.       Кажется, пришло время поблагодарить его. Ведь я так и не сделал этого. Северус меня спас.       — Ты… — В груди так больно, что невозможно говорить. Колоссальным усилием сглатываю горечь. — Нет такого слова, чтобы объяснить, кто ты для меня. Любимый — банально, партнёр — сухо, муж — официально. Ты — вся моя жизнь. И она просто оборвётся, если ты… если тебя… Ты старше меня на девятнадцать лет, Северус!       Тридцатитрёхлетнему мужчине положено держать лицо, с чем я вообще не справляюсь. Слёзы бегут сами, и я их ненавижу.       Ерунда какая-то, Поттер. У Северуса и так мало поводов тебя уважать, давай ещё разревись, как сентиментальная девчонка.       — Она, Иоланда, пела… — Я пытаюсь как-то объяснить своё помешательство. — Эта песня — “Улыбайся мне” — так меня растрогала. Я задумался над тем, что рано или поздно моя любовь обратится ужасной болью. Смерть заберёт тебя у меня. И тогда я не смогу жить, Северус. Мой муж, моя душа…       Не знаю, что ещё ему сказать. Меня разрывает на несколько частей от страха и стыда.       Рокочет океан. В мокрый песок под ногами падают мои слёзы. Я дурак, и ему впору надо мной посмеяться.       Ни на миг не размыкаются объятия. Он держит меня так, как держал, когда я бился у него в руках единственный раз — в истерике много лет назад. Очередной врач сказал, что у меня нет шансов когда-либо снова сесть за инструмент. Северус тогда, я думал, убьёт его. Я пожал плечами и молчал всю дорогу в машине, а дома сначала оцепенел, а потом шарахнул об пол вазу и ударился в слёзы. Он просто обнял меня крепко и стоял, как скала, пережидая бурю.       Только сейчас нет реальной причины для таких объятий. Всё надуманное.       — Любовь, по своей сути — это акт отваги, Гарри, — говорит он негромко, и его голос вплетается в шелест песка, тревожимого волнами. — Я верю, что счастье в настоящем может перевесить возможное будущее. Когда есть цветение сердец между людьми, чьи жизни стартовали с большим отрывом во времени, любовь обретает особую красоту. В некотором смысле это вызов обоим.       Неизбежность одиночества — плата за близость. Ты прав. Рано или поздно, равновесие нарушится, и пережитая любовь неизбежно оставит после себя шрам, обратится болью.       Но стоит ли зацикливаться на финале, рисковать чудом?       Ведь между сегодняшним счастьем и тем далеким “прощай” лежит целая жизнь. Жизнь, которую мы проживём вместе, мой дорогой супруг.       Ещё один поцелуй в шею пускает по мне стаю мурашек, я наклоняю голову непроизвольно, моё тело действует само, и прикрываю глаза.       — У нас впереди много светлых дней, Гарри, — бархатно произносит Северус. — Наши дни полны: теплом плеча, силой руки, мудростью советов, осознанием того, что мы больше никогда не будем одни. Нас двое отныне. Разница в возрасте лишь подсвечивает драгоценное время, которое не стоит тратить на страх перед завтрашним днём. Будущее наступит тогда, когда придёт его черед. Не нужно бояться гор, если видишь перед собой прекрасную долину, по которой можно идти, держась за руки.       Давай наполним каждый отведенный нам день счастьем, нежностью, чтобы этот запас тепла мог согревать долгие годы после разлуки. Ведь ценность любви измеряется не днями. И в этом отношении мы богаче многих, потому что знаем цену минутам.       Он отпускает меня, обходит, становится передо мной, закрывая собой весь мир.       — Иди ко мне, — мягко произносит он, — иди, я тебя обласкаю. Мой хороший…       Моя рука привычно ложится в его раскрытую ладонь. Он привычно касается её губами, согревает уродливую кисть и запястье, невесомо скользит по белым шрамам. Северус целует мои руки часто, без повода, просто так, с тех самых пор, когда впервые их разбинтовали в кабинете хирурга одиннадцать лет назад.       Он легонько тянет меня в объятия снова, я поддаюсь, ложусь головой и мокрой щекой ему на плечо.       Меня крепко держат, меня не отпустят. Пока — нет.       Как он сказал? Много светлых дней впереди, и не стоит воспринимать их как отсрочку неизбежного?       Сейчас он здесь, моя скала, моя опора, и я не стану больше думать ни о чём. Спрячу горестные мысли, зачем ему знать о них? Дурак, что рассказал. Мы так счастливы в этом длинном мгновении, что далёкое будущее исчезает, подёргивается дымкой, растворяется в прикосновении нежных рук, которые скользят по моей спине и плечам. Наверное, не настанет тот миг, когда перестану ощущать себя рядом с ним мальчишкой.       Доверчиво прислоняюсь к нему и прерывисто вздыхаю. На берег гипнотически раз за разом накатывают шумные, пенистые волны. Над океаном расстилается роскошная ночь.       Мне шепчут на ухо какие-то слова успокоения и любви. Его тесные объятия начинают томить, становятся невыносимыми. Я чувствую себя, как в плену, порывисто отрываюсь от него, подаюсь назад, поднимаюсь на цыпочки, впиваюсь поцелуем в тонкие, бледные губы. Северус сглаживает резкость нежными прикосновениями к моим плечам, но я не поддаюсь.       — Пожалуйста, — шепчу я в перерывах между рваными прикосновениями, тяну его к себе и сам не понимаю, о чём молю, — пожалуйста, Северус…       Напиться, надышаться, упасть в него, как падает невинная звезда на грешную землю — стремительно и без остатка, разлетаясь на тысячи мерцающих осколков, оставляя яркий след за собой в небесах.        “Не надышишься… не намолишься…”       Задыхаюсь. То ли слёзы мучают, то ли я сошёл с ума. Хватит ли мне времени, отпущенного нам, чтобы налюбиться? И возможно ли это вообще — взять у судьбы взаймы? Выторговать вперёд клочок счастья, сохранить его, положить в драгоценную шкатулку до поры?       Он окидывает коротким взглядом моё раскрасневшееся, искажённое лицо, потом делает шаг назад. Лишившись опоры, я покачиваюсь, но Северус крепко сжимает мой локоть и увлекает за собой.       Наш домик самый первый на береговой линии, до него два десятка шагов. Едва успев скинуть обувь, мы падаем на кровать в объятия белоснежного мягкого одеяла и вороха подушек. Я оказываюсь распятым на постели, придавленным и лишённым всякого движения. Северус нависает надо мной, с силой проводит руками по моему телу, и во мне стремительно закручивается тугой вихрь. Ком в горле перекрывает кислород, начисто лишает рассудка.       Череда жарких поцелуев рассыпается по шее и животу. Его руки везде, такие знакомые. Я знаю, как они могут прикасаться, я выучил все его прикосновения, я люблю их все!       Запрокидываю голову, закрываю глаза. Под веками вспыхивают какие-то красные пятна. Грудь разрывает мощное и беспощадное желание принадлежать. От близости Северуса теряю осознание пространства и времени и будто отрываюсь от тела душой, превращаюсь в один сплошной плотный комок, сжатый до невозможности, вот-вот готовый взорваться, как звезда, миллионами крошечных, сияющих лучей.       Я — свинцовая туча, несущая в себе яркую грозу.       Я — волна, гонимая мощным порывом ветра к берегу.       Я — сама любовь, её человеческое воплощение, голое и беззащитное. Всесильное и хрупкое.       Его чуткие пальцы легко справляются с пуговицами и тканью, шорох снимаемой одежды — глаз я не открываю, лежу, распластавшись, мягкий, глиняный. Даю себя раздеть, погладить, чувствую, как отзывается его тело — быстро и жадно. Северус всегда невероятно ласков, но сейчас эта ласка причиняет мне острую боль. Мне становится невыносимо в этой неторопливой неге до абсурдных слёз.       Я резко приподнимаюсь на постели, вынуждая его отклониться, прерывая нежную игру.       — Нет, Северус. — Сажусь рядом, приникаю, обнимаю нетерпеливо за шею руками и за талию — ногами, жарко шепчу в губы: — прошу тебя, не так. Возьми меня. Немедленно, сейчас…       Он чуть отстраняется, чтобы дотянуться до прикроватной тумбочки, но я не пускаю. Перехватываю его руку, потом ловко изворачиваюсь на кровати, наклоняюсь, вбираю в рот член.       Сверху доносится короткий стон. Я делаю пару длинных, глубоких движений головой, чувствуя, как протестует горло, но мне плевать. Возвращаюсь обратно к нему в объятия, оплетаю всеми конечностями и направляю его в себя.       — Больно будет, Гарри, — останавливает он, но я вновь нетерпеливо сбрасываю удерживающие руки.       — Пусть, — говорю в полубеспамятстве. Меня трясёт. Я забываю дышать. Зачерпываю ладонями чудесные волосы и крепко сжимаю в кулаках. — Хочу тебя! Прошу…       Говорю какую-то несусветную чушь, умоляю, требую и, по-моему, Северус уже думает, что я не в себе. Но единственное, что сейчас важно — точка, в которой через мгновение соединятся наши тела, и разрывающая на куски любовь. Такая сильная, что человеческое сердце не способно её вместить.       Я приподнимаюсь на дрожащих коленях весь вытянутый в струну, потом медленно опускаюсь. Проникновение происходит с большим трудом, но когда, наконец, внутрь одним резким движением проскальзывает головка, я вскрикиваю.       — Дыши, — доносится откуда-то не из этого мира, плеч касаются ласковые ладони, но я только рьяно качаю головой, отметая всякие нежности, и сильнее закусываю губу.       Не останавливаясь, я насаживаюсь до упора, и из груди вырывается рваное дыхание напополам с жалобными стонами, просьбами, бессвязным шёпотом.       Поднимаю мокрые ресницы. Северус смотрит на меня затуманенными от страсти глазами. В его взгляде невообразимая смесь тревоги, любви, понимания. А ещё я вижу там необузданное, едва сдерживаемое усилием воли дикое желание обладать. Взять всё без остатка. Растерзать тело, что столь щедро было ему предложено.       Отпускаю безжалостно смятые в пальцах мягкие шелковистые пряди, и они падают на его белые плечи.       — Сделай, — прошу я, — давай.       Северус отклоняется назад, опирается руками о постель для лучшей опоры, а потом… я теряюсь во вспышках боли и острого наслаждения. Моё сдавленное дыхание переходит сначала в стоны, затем в совершенно бесстыдные крики. Я царапаюсь, впиваюсь ногтями Северусу в плечи — ему, наверное, больно. Но остановиться нет никаких сил. Колени дрожат, от напряжения ломит поясницу.       Мы смотрим друг другу в глаза, и за одно то, что вижу, я готов убить или умереть.       Когда движения уже совсем не сдержанны, Северус подгребает меня под себя, подхватывает под ягодицы, одним рывком опрокидывает на спину и берёт с такой неприкрытой, оголённой, искренней страстью, что внутри меня, кажется, закипает кровь.       Он смыкает ладонь на моём члене, но я отстраняю его руку и переплетаю наши пальцы.       — Нет, — неверным, сбивчивым голосом, на грани безумия, — не трогай. Хочу тебя только внутри. Дай мне…        И он даёт. За считанные секунды я срываюсь в оглушительный оргазм. Выгибаюсь, словно со стороны слыша свой пронзительный стон.       Северус останавливается, пережидает мои судороги, бережно подхватывает под спину, нависая сверху, целует жарко в лицо и мокрую шею. Я опускаю ноги чуть ниже, пытаюсь выровнять дыхание, раскидываю слабые руки на подушки и смотрю на него.       Он что-то читает в моём взгляде, хотя я ни о чём не думаю, прихожу в себя какими-то рывками, словно выныриваю на поверхность из тёмных вод. Удивительно, как после такой бури, всё ещё находясь в моём теле, он вновь становится таким сдержанным.       Северус рассматривает меня, наблюдая, как напряжение во мне постепенно сменяется негой, потом тихо говорит:       — Теперь позволь быть с тобой нежным, Гарри.       Он медленно гладит меня по лицу кончиками пальцев, и я чуть улыбаюсь.       — Всё, что захочешь, Северус. Всё…       Глубокие, чувственные движения, и я умираю вновь. Наслаждение уже не такое острое и яркое, а изысканное, тягучее, нарастающее, как жар разгорающегося дня.       Сколько проходит времени, сколько Северус сладко пытает меня без устали своей любовью, я не знаю. В тот момент, как он дважды длинно выдыхает мне в рот, делясь собственным экстазом, я ощущаю себя живым. Счастливым. Любимым и любящим.       Цельным.       Как будто, излившись внутри моего тела, он подарил мне нечто, за что я ещё поборюсь со временем и страхами.       Мы долго лежим, не размыкая объятий, хоть в комнате жарко до невозможности, мы оба мокрые и липкие. Но это всё такая ерунда. Я отвожу с его лба влажные пряди чёрных волос. В них нет ни единого серебряного росчерка. Целую кончики, лежащие на плечах, горбинку носа, опущенные веки. Раз за разом поднимаю голову, чтобы взглянуть на него.       Северус спит. Я смотрю в окно, где медленно светлеет небо. Настал новый день. Их будет много у нас, очень много…       Просыпаюсь поздно. Наверняка я проспал завтрак. В теле живёт тихая эйфория, оставшаяся после бурной ночи, а на душе… Я прислушиваюсь к себе.       Северусу удалось излечить меня, как и раньше, всегда. Сейчас, когда солнце ломится сквозь задёрнутые шторы, а на стене так обыденно, деловито шумит кондиционер, все мои вчерашние страхи кажутся детскими и абсурдными. Я как маленький мальчик испугался собственных фантазий.       Господи, мне тридцать три, пора матереть и сердцем, и телом. Веду себя как нежная девица.       Выругавшись, выпутываюсь из одеяла, шлёпаю босиком по полу в ванную, а потом, накинув на себя халат, выхожу на террасу.       Мой Маг сидит за круглым столиком, просматривает какие-то документы. Приблизившись, я вижу столбцы цифр и строки с наименованиями расходов. Заметив меня, он откладывает бумаги и поднимается навстречу.       — Выспался? — Северус спокоен, но глаза его внимательны. Он целует меня мягкими губами в щёку. — Как себя чувствуешь, всё хорошо?       Я слегка краснею. Мне действительно стыдно — болван!       — Да. Всё в порядке.       Он улыбается и подталкивает меня к плетёному креслу.       “Улыбайся мне, на моей судьбе — твоя печать…”       На столике чашка кофе, бутерброды, овощи, фрукты. Сажусь, подогнув под себя ногу.       — Я проспал завтрак. Почему не разбудил?       — Ты умаялся.       Северус возвращается на своё место и снова погружается в документы. Я вяло жую, с утра мне вечно кусок в горло не лезет, ем только потому, что мой супруг считает завтрак главным приёмом пищи и каждый день старается накормить меня им. Злодей.       Кидаю на него косой взгляд. Нет, мы должны это обсудить, иначе он так и будет носиться со мной. Я замечаю часто: после того, как я сходил с ума два года в его доме во время реабилитации, Северус привык нести ответственность за неадекватного партнёра. Он не упоминал этого ни разу, ни разу не упрекнул ни в чём, но я заметил, что у него вошло в привычку меня оберегать. И некая чрезмерная опека осталась с тех времён. Иногда она тревожит. Мне хотелось бы, чтобы он перестал так волноваться.       — М-м-м, Северус.       Глаза. Как чёрные агаты.       — Я…В общем, ты не бери во внимание то, что я говорил вчера про… ну ты знаешь. — Слова какие-то неправильные. Я вздыхаю и опускаю чашку с кофе на блюдечко. Наблюдаю, как в его тёмном нутре плавает солнечный блик. — Сам не знаю, что на меня нашло, чего я вдруг так испугался. Это всё концерт, переволновался, видимо. — Делаю паузу, глотаю сухим горлом. Северус не прерывает, слушает. — Ты прости, правда, я чушь какую-то нёс. И что мне вдруг все эти мысли… про смерть…       — Гарри.       Закрываю рот.       “Гарри, что за ерунда?”       “Гарри, что ты себе придумал?”       “Гарри, ты идиот?”       Нет. Никогда не перестану ощущать себя мальчишкой рядом с ним. Боязливо поднимаю ресницы. Он смотрит спокойно, без насмешки, без снисходительной нежности, просто взгляд моего Северуса.       — Гарри, я люблю тебя.       В мире есть дыхание Бога. Не предмет, не закон, не правило, а невидимая, необходимая сила. То, без чего нет жизни. Мостик, соединяющий человеческое и божественное, через который высшая, творящая энергия входит в нашу реальность. Фундаментальная сила мироздания. Гравитация. Свет.       Стихия. Как огонь, который может согреть пищу или испепелить дом. Как вода, которая дает жизнь или сметает все на пути.       Любовь может убить или воскресить, возвысить или уничтожить, ласкать и жестоко пытать. В одном чувстве сплетены величайшая нежность и величайшая же боль. Ревность, страх потери, муки совести — обратная сторона той же монеты. Великая, страшная сила.       И людям опасаться бы этой стихии, бежать от неё, молиться, чтобы не проникла в сердце. Так почему же самое главное стремление человека во все времена, неизменно — быть любимым?       Мы рождаемся незавершенными. Выкристализовываемся в лучах любви другого. И лишь тогда мы “видимы”, “признаны”, “приняты”.       Имею ли я право быть? Значу ли я что-то? Что проку в человеке, который не нужен никому?       Как прикоснуться к дыханию Бога, когда душа пустая, словно золотой сосуд?       Мы не ошибка, мы часть замысла, этого дыхания. Как не впустить в себя столь сладкий яд и удержаться от наслаждения, зная, что кубок — тисовый. Что ты умрёшь, испив до дна.       Любовь — рискованное приключение человеческой души. Но как же не кинуться с головой прямо в пропасть, когда без этого короткого падения не научишься летать?