Стоп-слово "Клубника"

Андрей не сопротивлялся, когда Серафим цеплял на его шею поводок, хотя страшно было, потому что знал, что сам провинился. Слишком много времени с Глебом проводил. Суровый взгляд партнёра по-хозяйски цепляется за его тельце. — Стоп-слово, помнишь? — по-серьёзному, но ни капли не зло спрашивает Сидорин, глядя ровно в испуганные глаза. А неизвестность пугает. Потому Фёдорович то и глотает язык, забывая, как произносится половина существующих слов на планете. Выходит только что-то промямлить в ответ, крепко схватившись ладонями за запястья, сжимающие ремень поводка. Да какого, с цепью! — Отвечай! — Помню-помню! Кл. Клубника. Клубника, да! — сбивчиво вскрикивает раскрасневшийся Андрей, когда стальные звенья начинают неприятно елозить по его бледной, как бумага, шее. Одно лишнее сглатывание — и можно забыть как дышать. Помниться раньше «в играх», Серафим застегивал цепь на два кольца, а не на четыре. Видать, особо зол. А зол, потому что Андрей соврал, потому что вместо действительной репетиции на студии, о которой заявлял, отправился с Глебом в неизвестном направлении баров, пить. И было б это проблемой, да Серафим всегда отпустит выпить с друзьями, ещё и заберёт после, но врать то зачем! Не очень приятно просыпаться в три утра единственного выходного, чтобы открывать дверь едва стоявшему на ногах Андрею, и более того открывать тому, кто лепечет что-то про «Глеб — приставучая сука», а потом демонстрирует на запястьях синяки. Разумеется измены не было. И оба это знали. Пободались по-пьяни, с кем не бывает. Но проучить, хотя бы за враньё, стоило. И ревность, не на шутку разгоревшаяся в ночном Серафиме, сейчас, с похмелья накрыла самой пугающей на свете волной. Будто цунами. Строго сказал «на кровать иди, пьяная блядь» И после исполнения просьбы, нет, приказа, застегнул на шее цепь. А теперь вот, стоп-слово. У Андрея трясутся коленки, этого Сидорин и добивается. Смотрит, туго натягивая цепь, прямо в глаза и вслушивается в сбитое дыхание на приоткрытом теле. Фёдорович готов сделать всё, чтоб прямо сейчас не видеть этого гнева. И не чувствовать. Серафим толкает тонкие плечи на постель, после чего виновный самостоятельно отъезжает к подушкам спиной, сминая под собой плед. — Нет, нет, нет. Переворачивайся. — слегка стукнув ладонью по бедру, грозится кучерявый. Андрей на миг перестаёт дышать. О нет… Он ненавидит эту позу. Потому что это бесчувственно. Потому что ты не видишь Сидорина, не знаешь что он сделает. Но приходится послушаться. — Будешь рыпаться, свяжу руки. Хочешь? Федорович смотрит через плечо на его злой оскал и отрицательно кивает головой, не находя сил ответить голосом. — Вот и отлично. — улыбается Серафим, передвигает тело так, что пахом Андрей упирается в его бёдра, оказываясь задницей кверху. Стаскивает джинсы, нижнее бельё, неприятно трет коленкой прям по тазовой кости. Попытка привстать на локтях, обернуться, посмотреть, что там ниже происходит, заканчивается тем, что ладонь Сидорина накрывает его с головой, утыкая нос и глаза прямо в грубую поверхность подушки. Футболку утаскивает через верх. Теперь у Федоровича нет никакой защиты. Тело подрагивает. Серафим снимает с себя чёрный худак, обнажаяя подкаченную грудь. Остаётся только в домашних спортивках. Оглаживает обнаженные ягодицы, медленно, специально копит страх, затмевает ожидания, Андрей вцепляется ногтями в подушку, как в последнее сокровище, что у него осталось. Жмурит глаза, замирает. Сидорин наотмашь бьёт по одной из половинок ладонью, слыша робкое скуление в ответ. Больновато наверное. Второй удар. По ногам Фёдоровича бегут муражки. Так позорно. По правой стороне удар оказывается ещё более грубым и заставляет трусливо забиться в подушку лбом, стискивая зубы от собственного вскрика. Терпи, сам виноват. Серафиму не нравится, что терпеть лёгкий стыд и слабые удары оказывается так легко. Наказание, это наказание. Он ударяет ладонью сильнее. Ещё раз. Ещё. Андрей вскрикивает, вертится, ежится, и это раззадоривает. Сидорин молча ударяет снова, слышит вскрик. Федорович прикусывает губы, чтоб не хныкать от порки, но получается плохо, всё выходит из-под контроля. Глаза краснеют сами, когда очередной шлепок по заднице раздаётся в комнате. Выпороли, как ребёнка. Хорошо хоть не ремнём, пробегает в голове после следующего хлопка ладонью. Кожа ягодиц становится ярко-алой. Мурашит от одного потока воздуха от ладоней. Дыхание замирает пред каждым шлепком, в надежде, что это последний, но заплаканных глаз раскрыть Андрей, чтоб проверить, не может. После каждого удара скрючивает, сжимается тело. Коленки уже болезненно упëрлись друг в друга, а пальцы на всех конечностях устали сгибаться в неестественно узком положении. Крики, вздохи, затишье, скулёж и всё по-новому кругу. У затмившегося от гнева Серафима возникает мимолетная мысль всё же взять ремень с увесистой пряжкой в форме льва, прям с джинс Андрея, валяющихся неподалёку, но он отмевает её. Слишком сильно. Перестарается. Хотя Федорович и ноет, но стоп-слово не кричит, значит терпеть ещё способен. Боль пеленой накатывает, разгоряченная ударами кожа чувствует каждое касание ладоней, как лавовый поток, и Андрей все-таки начинает позорно хныкать, как маленький ребёнок. Не выдерживает, плачется, пытается уговорить. — Не надо! Серафим, пожалуйста, нет…! Хватит! Я всё понял, не надо, я виноват, я знаю! Мне больно! И снова жмурит заплаканные глаза, но все эти слова пролетают мимо партнёра, это же не «клубника». Сидорин и глазом не моргает, хотя в душе закладывается долька сострадания. Останавливается немного, нежно оглаживает распалённую раненную кожу, Андрей стонет и на это, потому что боль от прикосновений к поротой заднице куда больнее, чем от продолжительных ударов. Серафим старается расслабить, гладит бёдра, аккуратно разводит напряжённые стиснутые коленки, даёт время вздохнуть. И замахивается снова, наблюдая как не выдерживает наказуемый, как все-таки позволяет своим рукам закрыть раненое место, и съеживается вновь после новой порции порки. — Убери руки. — широкие ладони бьют слегка по тянущимся назло рукам, сжимают запястья возвращая их наверх. Вспомнив, что ему за это будет, Федорович конечно руки убирает, прекращая прикрывать зад, но становится слишком поздно. Теперь чрез секунду они связаны ремнём. — Я предупреждал. — совсем без злобы произносит Серафим, паралельно затягивая кожу на его запястьях и целует в мокрую от слез щеку, возвращаясь к заветному месту. Он ещё пару раз похлопает по ягодицам, не замахиваясь, так, слегка, и наконец аккуратно перевернёт тело на спину. Лежать немного больно, но явно не больнее, чем получать эти удары. Взгляд Серафима окончательно лишился хоть какого гнева. Он хоть и сурово, но заботливо опускается над телом, целуя куда-то в плечо. Гладит талию, ласкает мочку уха языком, и Андрей снова сконфуженно трясëтся. Сидорин же затихает специально, затихает перед бурей, чтоб обрушить на него новую порцию жестокости. Ему в руки наконец попадает поводок, всё это время ворочащийся по кровати бесцельно. — Раздвигай ноги. — командует Серафим, оказавшись буквально носом к носу с Федоровичем, и натягивает цепь, заставляя его сглотнуть. Андрей не сильно этого желает, но сдаться сейчас — буквально означает быть слабаком, не способным принять своё заслуженное наказание всецело. То ли поэтому он продолжает не говорить стоп-слово, то ли из-за мазохизма, как будто ему это действительно нравится. Андрей и сам не знает. Федорович не пытается вырваться, только напряжённо дышит, и, ойкнув, жмурится от глубокого укуса, оставленного на ключице Серафимом. — Запоминай мои прикосновения. — оглаживая талию и щекоча бёдра упрямится кудрявый. — Каждое. — намеренно указывает он на синяки, оставленные вчера Глебом. Стоп-слово вылетает из головы насовсем. Он тихо треплется по постели, когда руки обжигающе ласкают спину, грудь, пах. Болезненно ведёт по выпоротому заду, заставляя резко простонать. Серафим издевательски касается члена, нажимает на головку. Андрей пугливо вздыхает, а самого мурашит, то ли от возбуждения, то ли от адреналина, то ли из-за обоих сразу. Но ласки не продолжаются долго. — Будешь знать,…что врать не хорошо. — сжимает ягодицы Сидорин показушно, да так, что Федорович опять начинает поскуливать. Поток злости накрывает его дважды, стоит только вновь вспомнить эти синяки и пьяный запах перегара. Он останавливается, только для того, чтоб спустить вниз штаны, обнажив голую плоть. Горячая поверхность вставшего члена трётся о дырку Андрея, без каких-либо прелюдий. Это наказание в конце концов. Серафим грубо дергает цепь, заставив кольца сдвинуться, отчего сталь не слабо проезжается по худой шее, натирая звеньями до покраснений. Андрей громко шипит, пытаясь соскочить, но только делает хуже, какой смысл, руки-то связаны. И вдруг осознаёт, что дышать ему нечем. Смешно выкатывается язык, в попытке словить крупицу воздуха, но тут же сталкивается с губами Сидорина. Чрез несколько секунд, Федорович уже готов поклясться, что вот-вот умрёт, но шея слегка освобождается кучерявым на доли сантиметров. Лицо краснеет, скопившиеся слезы выкатываются наружу, а руки, будь они не связаны, уже бы явно были где-то в районе «разбить ебальник Сидорина». Но здесь Серафим владеет ситуацией. И он же безжалостно плюёт на пальцы, а это значит одно — смазки можно сегодня не ждать. Андрея начинает трясти. Он редко не использует лубрикант, очень редко, и каждый раз это заканчивается не особо хорошо, для Андрея, разумеется. А значит, на привычные презервативы тоже можно не надеяться. — Ты… Не собираешься взять смазку? — решается заговорить. — Ты проебался. Принимай вину целиком. — ухмыляется Серафим, дернув поводком. Блондина окутывает тревога. Это всё сродни долгой пытке, да лучше сразу смертная казнь! Ноги непозволительно дрожат, когда чужой член касается внутренних сторон бёдер, в предверии сжимаются руки над головой и сгибается воспаленная шея. По лбу стекает капля пота. Лицо кривится в гримасе ужаса, и без того покрасневшие от слез щеки преобретают почти алый оттенок. Серафим придушивает цепью, паралельно резко насаживая на собственный орган, без подготовки, без лубриканта, без защиты и без совести видимо. — Не надо, Серафим, пожалуйста, пожалуйста! Андрея прошибает насквозь, крик почти сразу заглушается только страхом потерять последние кусочки кислорода, Сидорин быстро рукой стаскивает с его лица образовавшиеся под носом сопли, и смахивает куда-то в сторону. Пока не двигается. Боль заставляет невольно сжаться, коленки упираются в тело Серафима, а дырка неспособна расслабиться. Федорович как-то по-детски обидчиво поджимает губы, хныкая, когда его и без того раздражённую шею начинают кусать. Он ведь как на зло смотрит прям в глаза, будто надеясь, что наказуемый сдастся. Сидорин начинает двигаться. Также болезненно быстро. Удары тела о и без того отбитую задницу подстрекают ногти впиться полукругами в свои же ладони, а конечности биться в танце. Серафим одним движением заламывает руки наверх, даже через сопротивление плачущего Андрея, потому что это мешает смотреть на него. Федорович перестаёт брыкаться, хоть и по-прежнему хнычет, да стонет, когда его так откровенно, унизительно и бесцеремонно трахают. Кучерявый в ответ только хватает поводок, потягивая в разные стороны, и от удушья блондин закатывает глаза, запуганно мычит, прикусывая губы от бесконечных толчков, что всё никак не прекращаются. Раскрасневшаяся кожа говорит сама за себя, потому что у него дрожат губы от боли, вызванной постоянными движениями о сжимающиеся стенки мышц и раненные ягодицы. — Не сжимайся. — шепчет меж вздохами перевозбужденный Серафим, натягивая цепь до упора и наклоняясь прям перед его носом. Начинает душить снова, да так что звенья поводка, впивавшиеся в шею до припухлостей, на стыке стали царапают и зацепляют кожу, больно ущипывая. Андрей начинает рыпаться, пытаясь соскочить с члена, и связанными руками ослабляет поводок, в этот раз по рукам не получает, только смеряется с суровым взглядом глаз напротив. Серафим чувствует, что подходит к пику, сбивчиво вздыхает, и обильно кончает внутрь, под крики, одним толчком загнав член до упора, и продолжает двигаться как ни в чем не бывало. Это оказывается последней каплей. Федорович сгибает мышцы до своего максимума, отталкивает партнёра от себя, с трудом, но вырывает поводок из его рук. — Клубника! Клубника, Серафим! — сдаётся. Серафим в миг меняется в лице, остановившись. Невероятно аккуратно вытаскивает член из него и также нежно улыбается, осознавая, насколько перестарался. Вообще стоп-слово — формальность, Андрей произносил его за всё время только пару раз. Он садится на кровать с трудом. Серафим возвращает на место свои спортивки. — Я перегнул палку, да? — ласково зарывается в волосы Серафим, снимая треклятую цепь с шеи и ремень с запястий. — Немного. — признается зареванный Андрей, крепко обнимая его. Припадает к груди и начинает плакать, как ребёнок. — Ты отлично справился, ну, хороший мой. Сильно больно? — натягивая на него серую толстовку, осторожно касается окончательно опухшей, в маленьких ссадинках шеи. — Больно. — обиженно дуется. — Почему раньше не остановил, дурак. Терпел ведь, до последнего. — жалостливо улыбается Серафим, поглаживая изрядно покрасневшие половинки попы. — Где болит? — Везде. — признается Андрей, руками скребя его лопатки, и плачется прям в плечо. Он по правде говоря перепугался больше, чем действительно чувствовал боль. — ты ж мой мальчик… — Серафим уже думает, что стоит сделать ему горячую ванну и небольшие лечебные процедуры. Пары пластырей и заживляющей мази, пожалуй, хватит. — Ну, всё, всё закончилось, тише. — он ещё некоторое время всматривается в пятно, возникшее на удлинённой кофте и улыбается. А Андрейка, то, обкончался с ног до головы. Видать понравилось всё же наказание. Да он хитрюга, просто позволяет быть униженным! Говорить вслух, правда, об этом не стоит. — Не пугай так больше, Серафим! — Хорошо, Солнце, хорошо. Пойдём, отнесу тебя в душ. Тебе сейчас нелегко двигаться, я прав? — Ещё неделю будет нелегко… — печально оглядев покраснения сзади, смеётся Андрей.