Долго и счастливо: Белоснежка

      Яблони в день их свадьбы стояли все в белом, убранные, точно невесты, готовые к алтарю. Цветущие, как и его возмутительно юная супруга, сидящая теперь на краю брачного ложа в кружеве подвенечного платья. Лунное сияние мертвенно заливает спальню и королевский сад, от каменных стен тянет свежестью мха и пещерной прохладой. Внизу, под окнами башни, перебирает медлительно струны придворный лютнист. Бесценная, хрупкая красота их неповторимой первой ночи.              Полупрозрачная вуаль лежит на чёрных кудрях и бледном лице Белоснежки. Прекрасные черты неясно просматриваются сквозь ниспадающие складки, и он мог бы вечно любоваться этой игрой голубоватого света, тайной, ревниво сокрытой от глаз. Однако молчание затягивается, грозя перейти в неловкость. Увы, чтобы склониться за поцелуем, вуаль всё же приходится поднять и снять вместе с удерживающей её диадемой.              — Ложись, прелесть, — шепчет Филипп в мягкие губы, всем весом осторожно толкая невесту навзничь. — Закрой глаза.              Белоснежка покорно опускается под ним на спину, блаженно и нежно вздохнув в ответ. Здесь, вблизи, она уже не кажется столь нездешней: её дыхание горячее и частое, влажный рот даже слишком отзывчив, а руки, обвившие его плечи, слишком самовольны. Принц подхватывает её под лопатки и под колени, чуть приподнимая и с шелестом юбок подтаскивая вверх, ближе к подушкам. Не глядя снимает туфельки с её ножек, игриво подставленных по одной. Она такая лёгкая, почти невесомая, словно юная лань, недавно убитая им на охоте. Но при этом очень, очень живая.              Свободные рукава легко соскальзывают с плеч, обнажая лилейную кожу, но стянуть платье ещё ниже мешает шнуровка корсажа. Принц наощупь ищет концы атласного банта, и ловкие пальчики изогнувшейся невесты тут же охотно помогают ему избавиться от тугих надоевших лент.              — Ты можешь… не делать ничего сама? — отстранившись, просит он с натянутой улыбкой.              — Что? — недоумевают большие, синие глаза. — Почему?              Принц останавливается, озадаченный необходимостью подыскивать подходящие фразы в такой деликатный момент.              — Не пристало юной девушке… столь явно… выражать… свою страсть. Ты ведь целомудренна. — Он делает паузу, словно ожидая от неё подтверждения своих слов. — Это… сбивает меня с толку.              Белоснежка вдруг звонко смеётся, и очарование окончательно рушится.              — Глупости какие! Я люблю тебя, я твоя жена и хочу быть с тобой. Хочу тебя ласкать… — Тёмные ресницы опускаются, взгляд снова обретает поволоку, тёплая ладонь спускается с его шеи на грудь. — Брось, милый, иди же ко мне…              Лесное дитя, привыкшая ходить босиком по траве и не раз наблюдавшая, как в разгар весны кроют друг друга олени и лисы — так далека она была сейчас от его фантазий об истинной принцессе, недосягаемой, идеально чистой, непорочной.              Филипп со вздохом предпринимает новую попытку, всё же распуская расшитый лиф и добираясь до исподней сорочки Белоснежки. Соски её небольшой груди вызывающе приподнимают с изнанки молочно-белый шёлк. Хочется оставить их под этим последним покровом, напоминающим одеяния мраморных статуй в их фамильном королевском склепе, но та не даёт — уже стягивает ткань, выставляя себя напоказ.              — Марго… — с досадой кривится принц.              Откуда такое бесстыдство? Не слишком ли она ретива в альковных делах? Кто знает, чем она занималась в этой богом забытой хижине с семью рудокопами-карлами, а? Он готов спорить, что там, внизу, она совсем маленькая, как раз для…              — Возьми же меня… — шепчут ему губы, алые, словно кровь, и сливочно-тёплая нагота требовательно изгибается навстречу.              — Маргарета, прошу, помолчи, — со всё возрастающим раздражением обрывает принц.              Белоснежка замирает и неуверенно приподнимается на ложе, прикрыв грудь шёлком едва смятых простыней — такая белая в лунном свете, что больно смотреть. Свет играет чёрным лоском на идеальных волнах её причёски, тонет в синеве её почти детских глаз. Она прекрасна, воистину, она прекраснее всех женщин на свете, но видит бог, он не сможет овладеть ей, если она не будет лежать под ним тихо и смирно.              Она смотрит на него с озабоченностью, беря его лицо в ладонь.              — Что с тобой? Ты меня тревожишь, любовь моя…              Принц уходит от прикосновения и отдаляется окончательно, садясь на край заметно похолодевшей кровати.              — Прости, кажется, я… выпил слишком много вина на пиру. — Горестное изумление на лице Белоснежки не описать словами — взгляд собаки, получившей вдруг жестокий удар от того, кто только что её ласкал. — Боюсь, у меня ничего не выйдет. — Она сжимает простыню на груди резко, словно от боли, кончиками пальцев другой руки прикрывая рот. — Давай… не сегодня.       Неумолимая традиция обязывала их всё же провести ночь в одной спальне, невзирая на размолвку, благо ширина королевской постели позволяла им спать по разные стороны, не соприкасаясь, словно они друг другу совсем чужие.              Так оно, впрочем, и было — решение взять в жёны совершенную незнакомку было по меньшей мере опрометчивым. Но мог ли он поступить иначе после того, как Белоснежка вдруг проснулась по дороге в замок, стоило только кусочку отравленного яблока выпасть из её горла? И всё потому, что один из слуг, несущих драгоценную ношу, споткнулся о камень, сильно её тряхнув — разгневанный принц в тот же вечер приказал отрубить неуклюжему негодяю обе ступни, вот только совершённого этим уже было не исправить: все стали готовиться к свадьбе, его внезапно ожившая находка влюблённо смотрела на него, как на своего дарованного судьбой спасителя, а сам принц не понимал, как вдруг оказался помолвлен с этой изумительной диковинкой в стеклянном футляре, которой уже мысленно подбирал место в интерьере своих покоев. Труднее всего было не показать своего разочарования ни ей, ни гостям. Ему наперебой говорили, как же ему повезло, как счастливо он будет править вместе со своей будущей супругой и каких чудесных приживёт наследников. А он и имя-то её узнал только под венцом. Хотел ли он его знать? Мог ли он предположить, что она очнётся от своего зачарованного сна? Хотел ли он этого?              Нет. Нет, чёрт возьми, и ещё раз нет.              Сейчас, спящая, она почти так же хороша, как и тогда, в гробу. Несмотря на то, что она полночи прорыдала в подушку, к рассвету Белоснежка вновь была свежа, как яблоневый цвет. Она лежит на спине, чуть повернув в его сторону свою прелестную головку, её глаза закрыты, а дыхание такое медленное, что почти не видно, как поднимается и опускается грудь. Похоже, сон её так глубок, что если бы принц сейчас рискнул её поцеловать, она бы даже не проснулась… Эта мысль кажется ему вдруг настолько волнующей, что Филипп чувствует, как жар настойчиво и туго наливается там, где его вчера так отчаянно не хватало. Не отрывая взгляда, он осторожно опускает руку под покрывалом вдоль тела, касаясь себя и облизывая пересохшие губы. Близость бесчувственного тела, такого прекрасного, такого желанного, распаляет его за минуты. Перина заглушает непроизвольные движения бёдер, оставляя только едва слышный шорох. Это всего лишь утренний зов плоти, говорит он себе, крепко сжимая член и двигаясь судорожно и торопливо, это вовсе не потому, что она лежит сейчас так тихо и неподвижно, словно приглашая, лежит, не видя его и не зная, что он делает совсем рядом с ней…              Громкое конское ржание доносится со двора прямо под окном. Ресницы Белоснежки вздрагивают, и она, завозившись и шумно вздохнув, переворачивается на бок к нему спиной. Напряжение рассыпается в один миг, точно зыбкое сновидение перед зарёй, и раздосадованный принц, пытаясь бесшумно и незаметно отдышаться, вновь остаётся ни с чем.                            Наутро он, конечно же, режет себе предплечье клинком чуть ниже локтя, там, где порез легко скроют рукава одежды. Кровь капает на белое округло и крупно, словно брусника на снег — как и шестнадцать лет тому назад, когда ныне покойная королева-мать загадала себе столь прекрасную дочь. Этого оказывается вполне достаточно, чтобы доказать родне честь жены и состоятельность мужа и избавить себя от неудобных вопросов.              На обеде Белоснежка, затянутая служанками в роскошное, подобающее новому статусу платье, сидела по левую руку от принца бледная как мел, потупив очи и не говоря ни слова, всем своим видом соответствуя образу покорной супруги, познавшей тайну своей первой ночи. Однако между новобрачными повис другой, тяжёлый и немой вопрос, обсуждения которого принц старательно избегал.              Более того, к вечеру того же дня Филипп без видимых угрызений совести оставил принцессу на фрейлин и отбыл в свои дальние угодья, сказав лишь, что останется в охотничьем домике на ближайшие две ночи. К счастью, это был канун воскресенья, и все придворные знали, что его высочество всегда предаётся в это время своим горячим юношеским забавам. Хоть некоторые и откровенно недоумевали, как можно было предпочесть изнурительные лесные погони за зайцами обществу красивейшей из дев, едва лишь взятой в жёны — но что взять с избалованного венценосного мальчишки.              

~

             Когда немногочисленная свита останавливается на отдых в предгорье, принц под покровом ночи в сопровождении одного лишь верного егеря едет глубже в ущелье, пока не находит по отблескам света ветхую, покосившуюся хижину, крыша которой густо поросла лишайником и мхом. Здесь он отдаёт поводья и, пригнувшись, входит внутрь, оставив провожатого на страже.              Потолок в жилище такой низкий, что Филипп едва не задевает макушкой его беревенчатый свод. Женщина с длинными распущенными волосами, полуседыми, словно соль с перцем, поворачивается от исходящего испарениями котелка ему навстречу. Всё в ней землистое, болотное, бурое — юбки с рваным подолом, низко висящие рукава, даже кожа лица и рук. Поверх платья на груди надето бесчисленное множество амулетов и ожерелий из плетёных стеблей, перьев и трав, и принц не сразу осознаёт, что серовато-коричневое корневище, обвивающее её шею — это живая змея-медянка.              — Готово? — вместо приветствия спрашивает он, отчего-то мелко дрожа. Несмотря на горящий под котелком огонь, в хижине неестественно холодно, и он уже жалеет, что не взял плаща теплее.              Полумрак издаёт в ответ короткий каркающий смешок.              — А сам-то готов? — хрипло отзывается хозяйка.              Она выуживает из недр своих многослойных одежд крохотный, не больше мизинца, флакончик из мориона — дымчатого кварца, который добывали на украшения в местных шахтах. Жидкость внутри слабо опалесцирует, и это заметно даже через толщу сумрачного минерала. Филипп тяжело сглатывает слюну.              Ещё месяц назад он отвёз одному старому алхимику кусочек того самого яблока, который незаметно и бережно сохранил, чтобы узнать, что же за зелье удерживало Белоснежку в её волшебном сне — разумеется, умолчав о причинах своего отнюдь не праздного любопытства. Но тот уже через сутки заявил, что создать такое может только женщина, его знания и инструменты здесь бессильны. Не подействовали ни подкуп, ни приказ, ни угрозы — мудрец наотрез отказался восстанавливать рецепт, сказав, что не будет даже касаться магии столь тёмной.              Тогда Филипп, скрепя сердце, тайно обратился к той, кто наверняка могла ему помочь — отшельнице Гримхильде, живущей в горах. От неё скрыть своих намерений не удалось — она всё поняла, стоило ему появиться на пороге. Вот и сейчас взгляд у неё такой, словно она видит все его мысли насквозь.       — Ты должен знать — это не просто яд, — веско предупреждает она, постучав по кристаллу крепким острым ногтем. — Это проклятье. В прошлый раз только чистота твоей невесты не дала зелью убить её. Но теперь она замужем и познала ласки мужчины — пусть и такого малахольного, как ты. А та, что создала это колдовство, умерла в муках, и её ненависть и боль сделали проклятье только сильнее.              — Откуда тебе знать, как она умерла? — перебивает Филипп. Вряд ли какой-то гонец уже донёс новость о последнем танце королевы Клаудии в эту глушь.              Гримхильда отвечает не сразу, второй рукой поглаживая змею у основания плоского черепа.              — Когда умирает одна из нас, мы всегда это знаем.              От наполняющих комнату миазмов Филиппу становится всё больше не по себе и хочется поскорее покинуть эту неприветливую тесную землянку. Он вновь увлажняет пересохшее горло и спрашивает:              — И сколько… она будет спать?              Ведьма фыркает:              — Пока не разбудишь.              — А как её разбудить?              Гримхильда, помедлив, словно с неохотой, достаёт второй флакон-близнец, на этот раз кристально-прозрачный.              — Противоядием. Нужно набрать в рот самому и передать ей с поцелуем — иначе никак. Только не вздумай глотать.              — А то что? — напрягшись, уточняет принц.              — Не сможешь больше уснуть. — Гримхильда задирает верхнюю губу, обнажив ряд неровных, по-медвежьи жёлтых зубов. — Сгоришь за неделю, тощий, как бешеный пёс.              — Ясно.              Филипп протягивает руку, но старуха явно не торопится отдавать ему пузырьки.       — Капнешь ей в напиток — убьёшь. Нужна капля с просяное зерно, да гребень из кости — дерево обуглишь. По волосам веди пять раз, не больше. — Она делает ещё одну паузу, неодобрительно щурясь. — Ошибиться просто, даже слишком. Ты играешь со смертью, мальчишка. А смерть всегда возьмёт своё.              — Выбирай слова, ведьма! — вспылив, не выдерживает такого пренебрежительного обращения Филипп. — Я будущий король этой страны…              — Ты мальчишка, — преспокойно повторяет Гримхильда, давая понять, что ничуть его не боится. — Который не ведает, что творит. И которому не стоит будить магию, силы которой он не знает.              — Зато я хорошо знаю силу своего меча, — грозно цедит Филипп, кладя руку на эфес.              — Не успееш-шь, — странным свистящим шёпотом шелестит ведьма, не открывая рта. И тут Филипп понимает, что это говорит не она. Это говорит змея, что смотрит на него, не моргая, и её глаза мерцают, как два маленьких цитрина.              Наполненное бульканьем варева молчание давит на плечи. Мгла словно подступает ближе к огню, становясь осязаемой, как во время затмения солнца. Что-то в двух пристальных взглядах напротив заставляет принца всё же опустить руку.              — Довольно, — стряхивая наваждение, твёрдо заявляет он. — У нас был уговор. Отдавай зелья.              — Воля твоя, высочество, — скривившись, уступает Гримхильда. — Плата вперёд.              Филипп отдаёт ей с плеча холщовый мешок, перетянутый шнурком, и заветные бутылочки, звякнув друг о друга, наконец опускаются в его тут же сжавшуюся ладонь. Одна из них на ощупь ледяная, словно её только что вынули из колодца. Оставалось только надеяться, что никто не заметит пропажи пары старинных манускриптов из королевской библиотеки. Когда он выходит из хижины под звёздное небо к превеликому облегчению ожидающего его егеря, дышать сразу становится гораздо проще, словно с груди сняли тяжёлую могильную плиту.                     На второй день Филипп, отменно выспавшись, всё же отправляется на охоту, чтобы привезти с собой дичь к королевскому столу. Ясная весенняя погода, азарт погони, заливистый лай своры, а главное, два крошечных флакона из горного и чёрного хрусталя в сумке приводят его в радостное возбуждение, дразня предвкушением близости цели. Загнанному псами подранку косули принц своими руками бестрепетно рассекает горло — тугие горячие струи стекают на землю, мокро пропитывая траву. Этой крови хватило бы, чтобы залить всё их с Белоснежкой брачное ложе… Длинные, сильные ноги козы бьются в агонии всё реже и реже и через минуту замирают насовсем. Всё это время принц не отрываясь смотрит, как жизнь покидает её большие глаза — круглые, как яшмовые шарики, с которыми он играл когда-то в детстве. Если их увлажнить слюной или опустить в чашу фонтана, они становились тёмными и блестящими, пока не высыхали и не тускнели снова. И когда взгляд косули наконец застывает, покрываясь тонкой матовой плёнкой, Филипп не без труда подавляет желание провести по мёртвому глазному яблоку языком.              

~

             Когда свита с добычей в сумерках возвращается в замок, Белоснежка, приподняв бесконечные юбки, уже бежит по внутреннему двору навстречу супругу и бросается на шею, стоит ему только спрыгнуть с коня.              — Слава богу… Я места себе не находила, милый… — тяжело дышит она в меховой ворот его плаща. — Я молилась, чтобы тебе не встретились в лесу кабан или медведь… — Она поднимает к нему своё ангельское лицо со взволнованно распахнутыми синими глазами, желая как можно плотнее прижаться к его груди. — Прошу, не покидай меня так надолго… Скажи хотя бы, скучал ли ты по мне?              Филипп после охоты явно в гораздо более приподнятом расположении духа, чем был перед отъездом. Он подхватывает жену на руки и лихо делает с ней полный оборот, прежде чем опустить её маленькие туфельки на землю. Белоснежка, сперва взвизгнув от неожиданности, счастливо смеётся — так, что придворные вокруг невольно улыбаются тому, как же всё-таки прекрасны и влюблены их юные принц и принцесса.              — Подожди ночи, — шепчет он ей в волосы над самым ухом. — И я покажу тебе, как сильно скучал.              

~

             Когда, отослав наконец слуг, принц входит в тускло освещённую спальню, Белоснежка сидит за туалетным столиком, снимая алмазные серьги. Перед ней раскрыты резные шкатулочки, сверкают каменья украшений и флаконы духов, расставлены баночки с краской для губ, щёк и бровей — будто бы она ей была когда-то нужна. Будто палитра её лица и без того не была самой холодной и яркой на свете.              Филипп закрывает дверь на два оборота.              — Чтобы нас никто не побеспокоил, — многозначительно поясняет он, и Белоснежка улыбается, потупившись. Но в следующий миг, когда она поднимает глаза, взгляд её слишком понимающий, почти что порочный, и это снова неприятно царапает его изнутри. Хочется, чтобы она их поскорее закрыла.              Принц приближается к столику осторожно, как на охоте, кладя ключ среди девичьих безделушек — под зеркалом, которое точно не говорит. Это зеркало умеет хранить секреты.              — Прости, я был… как сам не свой в нашу первую ночь, — говорит он, поглаживая сквозь ткань рукавов её плечи, и Белоснежка охотно льнёт к его ласке, точно лесная зверушка. Волнение в его голосе и дрожь в руках так легко неверно истолковать… — Все эти хлопоты и… ответственность, не мог думать ни о чём другом. Но теперь нам больше некуда спешить. Обещаю, сегодня всё будет идеально. — Он целует её в макушку, заправляет ей за ухо выбившийся локон и делано улыбается в отражении. — Ты так растрепалась, голубка, пока бежала ко мне на ветру… Позволь, я тебя расчешу.              Инкрустированный перламутром гребень, легонько задевая кожу, тянется раз за разом по длине её волос — шёлково-чёрные пряди меж белых, словно зубы, костей, — и это так завораживает, что он едва не забывает считать.              Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Белоснежке пора спать.              В какой-то момент она поводит головой немного смешно, странновато и жутко, как марионетка, у которой вдруг запуталась нить.              — А почему ты… в перчатках, милый?              И это последнее, что она говорит.              Кто-то разом обрезает все нити, и Белоснежка валится на стол — Филипп едва успевает её подхватить, чтобы она не соскользнула на пол. Сработало. Свершилось.              — Боже… — почти беззвучно выдыхает он, восхищённо глядя на её расслабленное, бесчувственное лицо. Ни одна эмоция больше не омрачает его — теперь эти черты совершенны.              Филипп влюблённо касается её щеки, чертыхнувшись, порывается снять зубами мешающую перчатку, но тут же испуганно одёргивает себя. Тише. Тише. На пальцах мог остаться яд. Сначала он должен положить её на спину… Вот так. Он бережно укладывает обмякшее тело на медвежью шкуру на полу возле кровати, и в этом есть особая, сладостная небрежность: с ней больше не нужно обращаться, как с принцессой, достойной королевских простыней и перин. Теперь она кукла, с которой играют на полу, потому что она не скажет ни слова против.              Освободив руки, Филипп наконец-то стягивает замшевые перчатки, нетерпеливо отбросив их в сторону — чтобы тут же благоговейно, едва касаясь, провести ладонями по стройному стану, затянутому в шелка и тафту. Белоснежка дышит так редко, что кажется, не дышит вовсе. С каким-то почти ребяческим любопытством принц подносит зеркальце с комода к её лицу — ни следа. Конечно, иначе гномы давно бы заметили туман на крышке её прозрачного саркофага… О нет, это точно не обычный сон. Ничего, кроме слабого биения сердца и тепла её кожи, не говорит о том, что Белоснежка ещё жива. Мурашки восторга бегут по спине принца. Он мог бы резать её, душить, жечь на пламени свечи, и она бы не очнулась. Но он не будет делать с ней этого, нет. Он будет делать с ней совсем другое.              Нечасто, только как лакомство, как церемонию, как праздник. А если зелье закончится, он купит у ведьмы ещё. В сокровищнице полно драгоценностей, в монастырской аптеке снадобий, а в библиотеке множество книг, которые он может обменять… В одной из них, невольно вспоминает принц, он читал северную легенду о том, что если уснуть в яблоневом саду, душу спящего могут унести феи. У них был целый остров яблоневых деревьев, потусторонний мир, окутанный туманом, страна забвения и блаженства… Пусть Маргарета немного побудет там, пока он насладится ею так, как и подобает супругу.              Филипп ложится на неё, мягко покрывая собой, опираясь только на предплечья. Щекой изучает её лицо, шею, линию декольте, даже закрывает глаза, вдыхая нежный аромат её кожи. Мать никогда не разрешала прижаться к ней вот так, с рождения отдав его кормилицам и нянькам и отстранив от себя. Ему просто нужно было время, столько времени, сколько он захочет, чтобы почувствовать, что любим. Без страха быть отвергнутым, без обвинений в жадности, без спешки. По его собственным правилам, не по чужим… Кто, если не жена, должна дать ему то, чего он всегда хотел?              Какое-то время он с тихой улыбкой обнимает покорное тело Белоснежки, пока его голова покоится на её груди. Но в упоении своего триумфа Филипп понимает не сразу, что больше не слышит ни её дыхания, ни сердца.              Подземный холод окатывает его.              — Марго?              Он приподнимается над ней на вытянутых руках, зачем-то ища в её летаргическом лице признаки жизни. У него не хватает духу дать ей пощёчину, начать трясти, пытаться привести в чувство — оцепенение на миг сковывает последнюю волю, раньше, чем он понял бы, что это бесполезно.              — Марго! — взяв наконец в ладони её лицо, он растирает большими пальцами белые щёки, словно пытаясь вернуть в них румянец. — Ты меня слышишь?.. Маргарета! Ч-чёрт…              Сон просто стал глубже, пытается он успокоить себя, так надо, так и должно быть… Но когда губы Белоснежки из алых медленно становятся бледно-лиловыми, он понимает, что случилось страшное. Непоправимое.              — Нет, нет, нет, нет, нет, подожди…              Всё зашло слишком далеко, в панике думает принц. Он не был к этому готов. Нужно вернуть её сейчас, пока не стало поздно, пока ещё есть шанс… Филипп быстро садится на пятки, трясущимися руками шарит в кармане штанов. Вынимает заветный флакончик с противоядием, открывает с третьего раза — хрустальная крышечка со стуком падает и катится по полу. Отпивает поспешно — капля росы, приторно-сладкая, как патока, финиковый мёд, — склоняется над Белоснежкой и жадно раскрывает её губы своими, языком проталкивая зелье как можно глубже. Поцелуй на несколько секунд вязнет в переслащенном холоде её безответного рта. Филипп отрывается, замирает, ожидая чуда с бешено бьющимся сердцем.              Но Белоснежка не шевелится. Не дышит.              Минуту. Две. Три.              Она бесповоротно мертва.              Принц хватается за голову, сжимает волосы между пальцев, покачиваясь на коленях вперёд-назад. Зачем-то принимается причитать, словно кому-то есть дело до его сбивчивых оправданий:              — Я просто хотел, чтобы ты спала… я же просто… я ведь всё делал правильно… чёрт, чёрт, чёрт…              Он машинально сглатывает сладкую слюну, всхлипывает, кусая костяшку указательного пальца. Он должен звать на помощь, бежать, на руках нести её к лекарю, но нет, он не может издать ни звука, не может двинуться с места, признать. Он сгребает Белоснежку в объятья, почти плачет, задыхаясь от ужаса и восторга, когда покрывает поцелуями её кожу, белую, как снег, волосы, чёрные, как эбеновое дерево, и губы, бледные, словно цветы сирени. Она остыла неестественно быстро, словно кто-то разом заменил в ней всю кровь на свежую колодезную воду. Он бормочет ей бессвязно «милая… любовь моя…», ища ускользающее тепло, зарываясь лицом в её локоны и вдыхая их запах, ещё не успевший стать родным. Противоестественное счастье закипает внутри него, счастье и возбуждение, какого он ещё не испытывал прежде.              Не будет у них никаких детишек, она не понесёт его дитя. Она не станет плодоносить, оставшись для него вечным белоснежным цветком. Если её живот и раздуется, то позже, намного позже, наполненный не жизнью, но смертью… Пока яблоневый цвет не облетел, он может делать с ней что угодно.              От этих мыслей голова идёт кругом. Ему так страшно, и в то же время так сладко, как не было никогда в жизни. Жар разливается за грудиной, пульсирует в ушах, натягивает ткань слишком тесных штанов.       Что же он будет делать, ах, что же он будет делать, думает принц, лихорадочно задирая её юбки. Вот она, безотказная, бесстыдно раскрывшая ноги в сползших белых чулочках. Безропотная. Беззащитная. У него стоит так, что это почти больно. Сейчас он войдёт в неё, сейчас он это наконец-то сделает, он так давно об этом мечтал…              Лежащая на животе рука Белоснежки безвольно соскальзывает на пол. Филипп берёт эту марионеточную руку, кладёт тыльной стороной ей на глаза, и голова безжизненно заваливается на сторону, словно Белоснежка сама стыдливо закрывается от него, отстраняясь. Вот так должна выглядеть истинно целомудренная невеста.              Она прохладная под кожей, но влажная и тугая, и это ощущение так безупречно охватывает его горячий член, когда она принимает его до конца. Пик подступает практически сразу, и Филипп изливается, не сдержавшись, сделав всего пару рывков, словно животное в случке. Дёргается на ней с почти позорно высоким стоном, недостойным королевского сына. Экстаз оглушает его, буквально вдавив в девичье тело, от силы разрядки сводит живот и бёдра, и тонкие иголочки бегут до самых кончиков пальцев, вызывая новые судороги восторга. Увы, это длится считанные секунды — раскаяние набегает следом страшной волной, и он наконец даёт волю слезам, целуя мёртвые губы бессчётное количество раз: «Прости меня, боже, прости, прости, прости…» Его мутная, смешанная с зельем слюна бесплодно стекает из уголка её полураскрытого рта. Глупцы верили, что слёзы и поцелуи любви могут пробудить даже от смертного сна, но это всё чушь для детей и женщин. Нет никаких чудес, есть только необоримая сила жидкостей и знание о том, как с ними верно обращаться. Знание, которым он, юнец, просто ещё не был наделён.              Принц гладит лоб Белоснежки, глядя ей в лицо, отводит волосы назад, касается её губ, не в силах налюбоваться, не покидая её лона и чувствуя, как желание быстро распаляется снова. На этот раз всё происходит дольше. Он продолжает по наитию двигаться в ней, слишком скользкой из-за него, так ритмично, так гладко, всё размашистей и смелее — каждый толчок в ней точно вспышка, искра, высекаемая кресалом. Как хорошо, что ей с ним совсем не больно… Филипп перехватывает её ногу под коленом, согнув и прижав к груди, чтобы войти глубже. Юбки с шелестом ссыпаются выше, обнажая её под ним, словно сердцевину цветка. Дыхание захватывает от того, насколько же это сладко… Филипп вбивается жёстче, в своём, эгоистичном темпе, ещё и ещё, пока с лёгкостью не кончает вновь, быстро и горячо, заливая её семенем чистой похоти, которому не суждено дать плода. Стонет протяжно, не справляясь с блаженством, и падает на неё щекой, тяжело дыша. Белоснежка принимает в себя всю его любовь без глупых слов и лишних вопросов — так и тянет опять заплакать от счастья. О такой жене он мог только мечтать… Он сможет делать это с ней сколько хочет, всю ночь и ещё много ночей. Ему совершенно не хочется спать.              Он не найдёт никого красивее и лучше неё, нет, он не сможет её никем заменить.              Он скажет, что она больна, очень больна и не может выйти из спальни, он подкупит лекаря, они что-нибудь придумают, непременно. Стеклянный гроб всё ещё стоит в их винном погребе, там холодно, и она сможет полежать там какое-то время…              Цветы завянут, яблоки переспеют, потемнеют и сморщатся, привлекая мушек на свой сладкий, гнилостный аромат.              Но это будет потом, всё потом.              Сейчас она идеальна.              И у него осталось совсем немного времени для наслажденья, прежде чем начнут опадать лепестки.

***