Совсем не грандиозные свершения

***

      Работа в дошкольной образовательной организации превращает тебя в карту уснувших материков , в какую периодически втыкают кнопки и булавки. И эта процедура не так приятна, как час иглоукалывания в кабинете специалиста; больше походит на судьбу бедной бабочки, вынужденной до конца человеческих дней быть прикованной гвоздиками к подложке.       Выпал век, в который каждый второй родитель — Карл Юнг, перерождение Марии Монтессори или клон Выготского. У таких мамочек при, как они полагают, необъятном объеме знаний, на удивление, такой же широкий рот, хотя, кажется, он наоборот должен был утянуться, будто бы потянули за нужные узелки, как в мультфильме «Коралина в Стране Кошмаров».       Евкению Валельевитсю (как его пытались звать дети с миллионами браслетиков на руках или LEGO-человечками в карманах) приходилось каждый вечер готовиться к казни. Он был вынужден есть жалобы родителей, будто хлопья: не раздумывая, долго не жуя, без возможности вставить и слово во время приема пищи.       Каким бы насыщенным, познавательным и интересным не был день, родитель все равно обратит внимание на потерянную заколку (раздувался такой конфликт, точно потеряли не пластиковую ерундовину, а тиару с изумрудами за двенадцать миллионов долларов); на царапинку на ноге, которую представлялось возможным рассмотреть лишь с использованием микроскопа…       Женя всегда выходил в приемную с широкой улыбкой, будто бы на зубах хрустела таблетка экстази , а заходил в игровую он уже с воображаемой удавкой на шее, что тянула обратно с целью устройства самосуда. Наверное, даже Каддафи так не страдал во время осуществления народного приговора…       А теперь положите на этот отвратительный подгорелый блинчик еще стопку других: низкая заработная плата; непомерная бумажная нагрузка; обязательная отчетность в социальных сетях, перед родителями, перед начальством, перед собаками начальства; расписание, не предусматривающее курения вафельной шоколадной трубочки… Радовало лишь то, что эту башню из блинчиков, будто бы срисованную с мультфильма «Ральф», Женя ел не один. Звездочка в сети Женек, всех детей разобрали? Я подъехал. Очкастый утенок в сети Игрушки домываю… Химией этой надышался, как наркоман какой-то из подъезда. Подожди еще немного. Спасибо, что приехал. Дождь сегодня не щадит пешеходов :( Звездочка в сети Не отвлекаю! Встречу на крыльце, чтобы подхватить, если сознание начнешь терять.       Молодой человек расписался в журнале на вахте, прошагал по коридору, походящему на кишечник, в которой засыпали кучу цветастых конфет-драже, и вышел навстречу свежему вечеру, предварительно споткнувшись о порожек. Это неловкое движение стало спусковым крючком, аналогом упавшей на пол ложки, являющейся вестником скорой истерики. Пуля, состоящая из яда, что Женя наслушался за последнюю неделю, вылетела из грудной клетки и, как только ноги оказались на влажном, словно ладони волнующегося за первое свидание романтика, асфальте, губы дрогнули, а на лице стало чуть больше влаги. Воспитатель от злости пнул груду камней, очевидно, принесенную кем-то из детей для создания «Секретика» или миниатюры Стоунхенджа.       Антон вернул свой стаканчик с кофе на подставку, схватил зонт, будто клюшку для гольфа перед решающим ударом, и выбежал к партнеру, проходя на территорию садика с помощью дубликата чипа, выданного партнеру. — Опять? — Опять… — всхлипнул молодой человек, сразу же вытирая глаза, чтобы не выдавать слабину. Рвать себя на куски — это не по-мужски…       Звездочкин невольно улыбнулся: действия его возлюбленного очень напоминали действия детей при обиде или злобе. С кем поведешься, от того и наберешься… Он поднял очки Селезнева на макушку и аккуратно, будто кожа у него была бумажной, поцеловал под глазами, тем самым перенимая соль обиды на себя. (И только потом Антон вспомнил о зорких глазах уличных камер видеонаблюдения). — Я купил тебе какао. Немного остыл за время ожидания, но зато не обожжешься, как Пчелкин . До сих пор со смехом вспоминаю то, как ты пародировал его бег вокруг столика… А еще, — Антон открыл переднюю дверь автомобиля, обошел его и занял водительское сидение, — я распечатал памятки к родительскому собранию. — Спасибо, Тош, но теперь мне ничего не хочется им готовить. И заморачиваться тоже не хочется… — поледние слова воспитатель прошептал в стаканчик, будто бы в чужие губы, очень тихо. — Собрание в понедельник, верно? В семь вечера? — спросил, как экзаменатор на сессии, водитель, трогаясь с места. Мотор сыто заурчал, и красное авто покатилось по дороге так, будто в него вцепился гигантский младенец, играющий на коврике с дорожной разметкой. — У тебя хорошая память, — вместо прямого подтверждения ответил Женя, делая очередной глоток какао, пока горел почти гранатовый свет светофора.       В «Мастере и Маргарите» нехорошим цветом был желтый. В их паре же Селезнев считал нехорошим цветом красный, потому что ассоциируется с кровью на разбитых скулах, перемешенной с красной помадой, стекающей с глаз подобно воску со свечи.       Женя медлительно, чтобы не напугать, словно подкрадывался к запуганному зверю, протянул пальцы к линии лица партнера и огладил висок, щеку и шею. Антон инстинктивно подался навстречу касанию, не отвлекаясь от дороги в лучших традициях заядлых геймеров-гонщиков с покрасневшими глазами. — Думаю о том, чтобы уволиться и перевестись в частный садик, — поделился планами Селезнев и убрал руку, оставляя после себя фантомное, как от чашки горячего чая на столе, тепло. — Я не думаю, что там родители будут благосклоннее, но смена обстановки же еще никому не вредила? — Не руби с плеча, Жень, — многозначительно посоветовал Звездочки, выводя машину в знакомый поворот, уже пахнущий домом. — Все образуется, поверь, ладно? — Не образуется, пока они не образумятся, — сварливо заметил молодой человек и покинул машину, когда колеса встали.       Дома их ждал привычный досуг. У кого-то свидания могут проходить под совместную готовку с параллельным просмотром «Ганнибала», другие хвастаются фотографиями с тематических выставок, а они… Вырезают дидактические материалы до тех пор, пока пальцы не перестанут сгибаться никаким иным образом кроме того, каким держат ножницы. На фоне включен YouTube, периодически зависающий из-за работающего VPN; тарелки с некогда ужином стоят друг на друге на полу, как акробаты на арене цирка. Обстановка располагала не хуже гнезда птиц, собранного из палочек, ленточек и бумажек, оторванных от объявлений о пропаже собак и кошек.       Когда Селезнев, пожаловавшись на непреодолимое желание уснуть, отправился в спальню (их собственный храм сновидений), Звездочкин понимающе кивнул, словно психолог, тем самым говоря клиенту «Продолжайте, пожалуйста…». Сам же Антон ложиться не собирался. За исключением тех пяти минут, что он провел рядом с партнером, пока тот не засопел, обессиленной рукой чуть не смахнув очки с тумбочки. Молодой человек прошел на кухню и там, наворачивая круги подобно хомяку по клетке, стал продумывать речь, призывающую родителей одуматься и пощадить молодого специалиста.       Буквы на бумаге стали напоминать ноты композиций Бетховена о тираноборчестве: до того пылкой и обращенной к свету должна была быть его минута вправления мозгов. Им, конечно, управляла жалость к партнеру, которого после очередного крика родителей было не узнать. Но при этом в Звездочкине проснулся Дипломатор, жаждущий сенсаций, переворотов (но не дворцовых, а детсадовских) и борьбы. И вот Антон расхаживает уже не по кухне, а по камерному актовому залу, в котором бывал лишь однажды, чтобы помочь Жене украсить помещение ко дню матери. — Чего не спишь? — Селезнев потянулся в дверном проеме, оголяя живот и тазовую косточку. — Детям, которые не хотят спать на тихом часу, говорю, что к ним фея сновидений не придет… Где пропадает моя Динь-Динь ?       Женя прошел к Антону и сфокусировал взгляд, как объектив камеры, на бумажках в его руках. — Антон. . — двойная точка! Еще больше холода! — Это не то. — И я могу не волноваться? — Можешь. — И мне не позвонят из участка, называя тебя «моим старым дружком»? — Не позвонят, Женек, — пообещал Звездочкин, притягивая возлюбленного к себе и целуя его в линию роста волос. — Приду через пять минут и наколдую тебе что-нибудь. — Пять минут, я запомнил.

***

      В злосчастный понедельник у Жени не стоял рабочий день, но на собрание он прийти обязан, как поезд, по расписанию. Антон по какому-то размытому предлогу не смог его подвезти, из-за чего Селезнев слегка опаздывал (плохой из него поезд…). Прибежав к месту сбора, тот сильно изумился, когда увидел Звездочкина, выходящего из зала, полного уже собравшихся родителей, будто школьный шалопай, вслед которому разъяренная учительница кричала «И чтобы завтра с мамой к директору!». — Чш. Потом поговорим, — похлопав воспитателя по плечу, проговорил тот и с видом уже не школьника, а императора зашагал прочь. — Буду ждать. — Добрый вечер, уважаемые родители… Буду максимально короток, чтобы не задерживать вас, — поприветствовал педагог и не встретил ни одного недовольного взгляда. Были удивленные, что-то понимающие, осмысляющие, но не уставшие, не злобные, не «Боже, когда же ты уже скажешь о моем ребенке?». — На повестке дня: профилактика ОРВИ, рекомендации по осеннему досугу с ребенком, способы повышения мотивации к посещению садика и тому подобное. И, гм, сборы на осенний бал… Куда без этого, да? Ха-ха…       В конце собрания родители (с теми самыми памятками в руках, точно миссионеры с Библиями) подходили к Евгению Валерьевичу и извинялись перед ним! От удивления воспитатель раза три за минуту поправил очки, спавшие на нос. Что должно повлиять на человека, чтобы его закостенелый мозг двинулся под рычагом самокритики и рефлексии?.. — Все в порядке?.. — только и отвечал педагог, вопросительно смотря в спины выходящих из зала опекунов. — Хорошего вечера!.. — Как все прошло? — послышался голос из-за спины, когда Женя сворачивал экран, высталвенный в центр зала. — Антон, что ты устроил? — тут же задал нарывающийся, будто режущийся зуб, вопрос Селезнев. — Нельзя просто прийти в сад и встать на мою защиту! Это ведь только мое дело! Ты понимаешь, что о нас могут подумать?.. Не в этой стране, не здесь, не в этом городе…       Он сошел на шепот. Слова толкались в очереди к кончику языка (полная противоположность картины А. Сундукова), отчего воспитатель по-глупому терял себя среди бесконечных восклицаний и страхов. — Жень, — Звездочкин бы поцеловал его сейчас, но одна из камер (настоящее око Большого Брата) опять была направлена прямо на них. — Зато мое дело — это то, в каком состоянии ты садишься в машину, в каком состоянии встаешь по утрам. Больше ты от них ничего не услышишь.       Воспитатель наивно поморгал, словно кукла со сломанными глазами, и, довольно громко сказав «Помоги с аппаратурой!», уволок Антона за кулисы; туда, где до них не дотянутся всевидящие руки контроля.       Будучи уже там, в приятном полумраке, Женя встал на цыпочки, чтобы дотянуться до своей любимой звезды, расположенной на верхушке елки, и поцеловал партнера в губы. А губы-то у него какие!.. Слегка шершавые, напоминающие кожу сухих рук. С почти неуловимым послевкусием вишневых освежающих леденцов. Манящие, будто красные шорты в глазах Элио . Теплые-теплые, как блинчики на Масленицу! — Спасибо, — прошептал он, игриво хлопнув Звездочкина по бедру. — «Спасибо» на хлеб не намажешь… Зато можно намазать… — Антон наклонился и сказал такую пошлость, что у Селезнева все иголочки на свитере встали. Впрочем, не только они. — Думаю, старания должны поощряться. Вам ли, педагогу, об этом не знать, м? — Завтра моя смена… — Я уже нашел справку для тебя. Если бы ты знал, какие чудеса способна творить улыбка и конфеты, ты бы сильно удивился. Терапевт прямо-таки расцвела, когда я заговорил с ней о рассаде, взрощенной ее опытными руками, — однобокая улыбка Антона стала походить на искривленный позвоночник. — Ну даешь, — выдохнул молодой человек и ступил на свет, начиная бегло прибираться в помещении.              К процессу уборки подключился, как очередное устройство к бесплатному Wi-Fi, Антон, совершенно случайно касающийся Жени при любой подвернувшейся возможности: Селезнев хотел ухватиться за спину стула — рука Звездочкина уже была там; Селезнев собирался убрать забытые брошюры, как Звездочкин хвастливо тряс ими перед глазами, точно павлин хвостом, невесомо касаясь щеки возлюбленного. — Дипломатор ступил на путь мелких деяний? — поинтересовался воспитатель, выходя на улицу, где догорало, как уголек в пасти камина, солнце. Дождя не было. — Не угадал. Теперь Дипломатор борется не за вселенскую справедливость, а за любовь, — произнес воодушевленно Антон и вознес руку в воздух, как читающий с листа свежую острую мысль Пушкин. — И за это, как выяснилось, драться куда менее болезненно и куда более интересно. — Раз за любовь, нужно будет купить розовую помаду, — хмыкнул Женя, прыгая в машину. — Заложник стереотипов…

***

      История с родителями более не повторялась. Видимо, прививка Звездочкина от невежества оказалась достаточно эффективной, чтобы не приходилось вакцинироваться дважды.       Женя перестал рвать на себе волосы от стресса, точно нити из неудавшейся кукулы вуду, а Антон стал спокойнее спать. Не только потому, что перестал переживать за партнера, но и по той причине, что Дипломатор более не просил пищи, голодно стуча ложкой по металлической тарелке. Потребность в громких речах была удовлетворена самым выгодным и полезным образом. Все равно что съесть яблочные дольки из «McDonalds»: в ресторане быстрого питания побывал, и гештальт закрыт даже без прибавки на весах.       Зато прибавились другие циферки. Пульс бил с такой мощностью, что в голове невольно рисовалась картинка высоченной водонапорной башни, шаткой лестницы и боязни высоты, проявляющейся в побелевшем от страха лице. Но, вопреки плоду воображения, лица были красными.       Антон, переполненный счастливой усталостью, упал на кровать рядом с партнером, забывшим, как дышать. — Теперь мы в расчете, — горячо выдохнул Звездочкин, обвивая Женю всеми конечностями, несмотря на то, что в спальне и без того было жарко, как под капотом машины, пересекающей пустыню. — Ты в порядке? — В полном, — отчитался Селезнев, ощущая, как вместе с выступившей на коже влагой из него вышли все те иглы, что неустанно втыкали родители. Плечи расправились, а дышать в секунду сделалось легко, точно молодому человеку пересадили легкие, не отравленные плачевной экологией. — Спасибо еще раз… За все. — Пусть во лжи и склоках тонет вся столица… Но лишь мой человек будет свободен, как синица, — напел Антон. — Спи уже, Дипломатор, — с напыщенной строгостью наказал Женя и повернулся к тому спиной. — А если нет, то заставлю вырезать сорок семь цветочков и столько же пчелок. — Я надеялся на байку о фее снов, но раз так… — Звездочкин громко взбил подушку и притворно засопел. А приснились ему совсем не великие свершения… Чудилось ему счастье, разделенное напополам, как миска хлопьев, с Женей.

***