Абонент недоступен

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны доступа сети.» От этой фразы автоответчика уже выворачивает и трясёт одновременно. 14 раз. 14 попыток позвонить. 7 СМС. 13:23 Совещание наконец-то закончилось... Ты пообедал? 13:58 Не забудь принять лекарства! 14:39 Почему не отвечаешь и не перезваниваешь? 15:01 Гена!! 15:32 Муж, ты заработался? 15:59 Я тебя убью 16:06 Не пугай меня пожалуйста… «Чтобы ты не волновалась, я буду на связи каждую секундочку! Обещаю тебе, никаких нервов. Читаю лекции и ухожу домой. Лекарства буду брать с собой, тонометр оставим в покое дома, если вдруг что — там уж точно найдётся, чем измерить давление. Я буду писать и звонить тебе. Всё будет хорошо, обещаю!» Пришлось перебороть сильный страх, разбить любимую чашку, выслушать длительные уговоры и получить обещание, внушающее доверие, прежде чем Ирина Алексеевна решила отпустить Кривицкого в рабочие будни. — Поиграл в хорошего мальчика и хватит значит… Нашёлся мне профессор незаменимый. Каждую секундочку на связи он будет, ага. Времени, видите ли, нет. Телефон в руки взять некогда. Прибью… — бубнила под нос Павлова, закидывая в сумку документы, на которые сейчас уже не было ни моральных, ни физических сил. Поехать в университет — оказалось единственно верным решением. Согласно расписанию лекций, которые читал Гена, она как раз успевала к окончанию. Хотелось поскорее увидеть бесстыжую физиономию мужа и высказать всё. Но мысль о том, что ему могло стать плохо, глухим фоном сопровождала все её действия. Она снова схватила телефон, набирая его номер. Абонент по-прежнему недоступен. — Сегодня меня больше нет, — выпалила Ирина, выходя из своего кабинета, на двери которого красовалась табличка «Главный врач». — Ирина Алексеевна, Вас Пётр Семёнович просил срочно перезвонить, — успела выкрикнуть секретарша. — Я сказала, — меня нет.

***

— Геннадий Ильич, — окликнула Кривицкого молоденькая девушка, — Вы словно испарились из лектория. — Слился с галдящей толпой, Светлана Викторовна. А Вы что-то хотели? — любезно отозвался мужчина. Светлана без прикрас хороша собой, с теми нежными чертами лица, что сразу приковывают взгляд: голубые глаза, искрящиеся любопытством, и копна светлых волос, ниспадающих волнами на плечи. Ей едва исполнилось двадцать пять, но в её манере держаться сквозила уверенность, свойственная тем, кто уже познал вкус самостоятельности. Она работала ассистенткой в университете, помогая профессорам с лекциями, и её присутствие всегда добавляло аудитории лёгкости. — Студенты только о Вас и галдят, все под впечатлением. Давно народ с таким интересом на лекции не ходил. — А Вы давно здесь работаете? — Третий год. Я выпускница этой кафедры. И даже на моём веку такого не было… Вы буквально всех очаровали, — улыбнулась Светлана, поправляя выбившиеся из причёски локоны. Её голос, лёгкий и мелодичный, эхом отдавался в коридоре университета. — Спасибо большое, мне приятно, — Геннадий слегка склонил голову. — Значит, можно выдыхать. То, как Кривицкий «отвоёвывал» это рабочее место, знает только он и его жена. Причём отвоёвывать пришлось как раз у жены, которая, к слову, первая заговорила о том, что в ПМГМУ им. И. М. Сеченова требуются преподаватели. Не думая о том, что супруг всерьёз пожелает нести свет науки студентам, Павлова за ужином рассказала ему о прилетевшем на электронную почту письме-приглашении высококвалифицированных специалистов НИИ им. Н. В. Склифосовского окунуться в преподавание на полставки. Рассказала и пожалела. Вечерами, тайком, чтобы жена ничего не подозревала и не отобрала внезапно возникшую возможность, Гена стал просматривать сайт университета, изучая кафедры и программы. Он представлял себя у доски, окружённым внимающими взглядами учащихся, блистающим эрудицией и остроумием, читающим лекции, полные живых примеров и нестандартных подходов, вдохновляющим поколение будущих медиков. Ну и, наконец, просто хотелось вырваться из дома… — Так зачем Вы меня искали? — поинтересовался Кривицкий. — Геннадий Ильич, сегодняшняя лекция просто вынуждает меня задать Вам несколько вопросов, — лицо девушки приобрело максимально увлечённое выражение. — Когда я училась, именно эта тема разбиралась поверхностно, а Вы просто кладезь информации. — Начинаю краснеть. Вы о горизонтальной редукционной маммопластике, верно? — Да. Я была заинтригована тем, как Вы осветили эту тему. Хотелось вступить в диалог сразу на лекции, но некоторые студентки и их вопросы… Простите, безумство какое-то... Вы не торопитесь? Найдётся несколько минут? Кривицкий одобрительно кивнул, потеряв счёт времени. Ему показалось, что Светлана хотела не просто пообщаться из вежливости, а действительно стремилась к глубокому пониманию предмета. — Конечно! С удовольствием. Этот вопрос, как оказалось, вызывает немало дискуссий. И, честно говоря, мне самому было интересно углубиться в него, особенно в контексте наших современных реалий. — Знаете, меня очень заинтересовало, как эта методика применима в случаях, когда требуется значительное уменьшение молочных желёз, и при этом необходимо сохранить естественную форму и чувствительность, — девушка приковала взгляд к лицу Кривицкого, словно к единственному источнику света в полутёмном коридоре университета. — Ну и возможная асимметрия после операции… — Это, пожалуй, один из самых сложных аспектов, нюансов предостаточно, — ответил Кривицкий, — и выбор техники зависит от множества факторов, включая исходный размер, форму. Мы можем использовать различные варианты ротации ткани, подбирая оптимальный способ для достижения желаемого результата. Иногда приходится идти на компромиссы, но цель всегда одна — удовлетворенность пациентки. Разговор начал пробуждать в Кривицком былую страсть по операциям, он почувствовал знакомый прилив адреналина и с воодушевлением продолжил: — А при асимметрии — корректирующие швы и лифтинг. Каждый случай — уникальный алгоритм. — Слова лились неспешно, но уверенно, словно он проводил мастер-класс. — А какие ошибки чаще всего допускают врачи при выполнении этой операции? — продолжила Светлана. — О, ошибок может быть немало, — с легким вздохом произнес Геннадий. — От неправильного выбора якорной линии разреза до недостаточной мобилизации тканей. Ключ к успеху — это тщательное планирование, безупречное знание анатомии и, конечно, огромный опыт. — Я заметила, что на лекции Вы сделали акцент на мотивации пациентов, их ожиданиях. Это очень важно. Ведь зачастую женщины приходят с запросом, который выходит за рамки чисто эстетической коррекции. — Совершенно верно. Это не просто изменение формы или размера. Это, если хотите, переосмысление своего тела, своей женственности. И задача хирурга — не только провести операцию безупречно, но и быть тонким психологом, понять истинные глубинные причины желания перемен, если это, конечно, не жизненные показания. Но всё без фанатизма. — Вам приходилось выполнять такого рода операции? И извините за нескромный вопрос, — не унималась Светлана, чувствуя, что расположила к себе профессора, — а сейчас вы оперируете? — Проще спросить, чего мне не приходилось делать, — засмеялся Гена, — а сейчас я в отставке… Или лучше сказать, на скамейке запасных. — Какой Вы всё-таки многогранный человек. Не перестаю Вами восхищаться. Если и довериться мужчине… хирургу, то только Вам, — блондинка звонко засмеялась, робко потупив взгляд. — Ой, Светочка, засмущали меня сегодня, — растекался в благодарности Кривицкий, не замечая, что у турникета возник поразительно знакомый силуэт. — Геннадий Ильич, — за его спиной раздался голос, который он не спутает ни с каким другим. — Ира? — удивление смешалось с переживанием. — Вы домой не собираетесь? — игнорируя молодую особу с длинными ресницами, словно та была всего лишь невидимой тенью, поинтересовалась Павлова. — Что-то случилось? — лицо Кривицкого мгновенно приняло настороженное выражение. Прежняя теплота, вызванная беседой, испарилась без следа, уступив место тревожной сосредоточенности. — Случилось, — выпалила женщина. Это было сказано так резко и безапелляционно, что даже Светлана, стоявшая рядом, вздрогнула. И тут же, ничего более не добавив, Павлова развернулась и быстрым, решительным шагом направилась прочь, оставив за собой лишь шлейф едва уловимого парфюма и гнетущую тишину. — Простите, Светлана, мне пора. Было приятно пообщаться, — прекращая разговор, Гена заторопился к выходу. — До свидания, Геннадий Ильич! — успела попрощаться девушка, заприметив своенравную даму.

***

Дорога домой была напряженной. Сырой февральский вечер ещё больше нагнетал обстановку. Павлову раздражало всё, а конкретно: таксист, неприлично соблюдающий все правила дорожного движения, и Гена, сидящий по левую сторону от неё. — Ир, ну чего ты молчишь? — прервал безмолвие Гена. — Что-то на работе? — Телефон свой проверь, — непонимание мужа действовало на нервы всё сильнее. — Ой, точно! Телефон… — он мигом вытащил виновника происходящего из кармана и принялся всё объяснять жене. — Ира! Прости меня, пожалуйста. Была летучка, звук попросили отключить, а я кнопки перепутал и забылся потом. Аппарат появился в зоне доступа и на него обрушились оповещения о пропущенных вызовах и непрочитанных сообщениях. — Иришк, солнце моё, я правда не специально, — умоляюще протянул Гена, пытаясь поймать взгляд женщины. Машина наконец затормозила у подъезда. Кривицкий, расплачиваясь, не заметил, как супруга покинула салон. Она шла впереди, не оглядываясь, каблуки цокали по асфальту, как метроном судьбы. Геннадий, вздыхая и потирая виски, следовал за женой, надеясь, что Джорджик сейчас немедленно исправит ситуацию. В стенах квартиры напряжение плавно отпускало, словно по команде пёс переключил внимание Ирины с обиды на свою персону, и это давало Гене столь необходимую передышку. Казалось, что вечер обретает шанс на спасение. Верный мохнатый компаньон, вилял хвостом так, что вот-вот взлетит. Он тёрся о ноги женщины, выпрашивая ласку. Его искренняя радость и безграничная любовь служили неким противоядием от недавнего недопонимания между супругами. — Маленький мой, соскучился, — мягко произнесла Ира, запуская пальцы в его воздушную шёрстку. Её губы тронула лёгкая улыбка. Принявшись хлопотать на кухне, Кривицкий ждал благоверную из ванной в надежде, что та, смыв с себя усталость дня, сможет посмотреть на произошедшее с большей долей снисхождения. Как только Павлова показалась в поле его зрения, Геннадий встретил её ласковым взглядом, замечая, как смягчились её черты, как исчезла былая строгость, и эта перемена придала ему уверенности. — Ты представляешь, Ириш, девчушки молодые чего только не спрашивали у меня сегодня на лекции по теме маммопластики, — вдруг начал Кривицкий. — С одной стороны, вроде им было действительно интересно, но, с другой — от некоторых вопросов волосы дыбом. Он сделал паузу, ожидая реакции жены. — Задуматься только, — продолжил, — до чего может довести себя женщина в погоне за, даже не знаю… за личным счастьем что ли, внимание противоположного пола привлечь. — Может, мне с собой тоже что-то сделать, чтобы ты на меня внимание обращал? — прозвучало в ответ тихим стальным тоном. — Ну, Ира. — Ну что, Гена?! Я чуть с ума не сошла за эти пять часов, — наконец, стало вырываться всё накипевшее. — Что за безответственность? Сам обещал звонить и писать, а тут, посмотрите-ка, летучка и милые беседы со Светочкой совсем мозг затуманили, — накопившаяся обида, страх, смешанный с гневом, пробивались наружу. — Я думала, что-то случилось! А ты просто забыл...  — Ну что ты? Я же извинился. Иди ко мне, — протянул Гена, раскрыв объятия. Ира не двинулась с места. Её глаза, теперь влажные от слёз, смотрели на мужа с укором. Она сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. — Да я просто не понимаю, как можно забыть о наличии телефона на 5 часов! — продолжала Павлова, направляясь в сторону небрежно брошенной на стул сумки, — ничего, что я волнуюсь, трясусь за каждый твой шаг? Гена понимал её страхи, её беспокойство. Помнил, как сильно переживала, когда тот боролся с болезнью, как боялась его потерять. Он знал, какую цену они оба заплатили за то, чтобы быть вместе, чтобы жить этой, пусть и не всегда простой, но такой дорогой им жизнью. — Тихо-тихо. Не будет такого больше, — Кривицкий сам подошёл к Ире и тут же приобнял её со спины, целуя в макушку. — Это была моя ошибка, моя глупая ошибка. Я никогда больше такого не допущу. Обещаю. Всё. — Действительно, всё. Запрещу тебе на работу ходить. Кривицкий почувствовал, как плечи жены расслабились. Он обнял её крепче, стараясь вернуть спокойствие и уверенность в том, что он рядом. Всегда рядом. — Ну нет, — вдруг произнёс мужчина. — Что нет? — не сразу сообразив, спросила Ирина, всё-таки проронив нечаянную слезу. Руки хирурга умело и осторожно легли на грудь супруги, словно проверяя не только физическое состояние, но и успокаивая её тревожное сердце. Этот привычный, профессиональный жест, сейчас обрёл новую, интимную глубину. Он ощущал биение её сердца под своими пальцами — учащённое, но постепенно приходящее в норму. — Идеальная моя, тебе ничего делать не надо. У нас тут всё хорошо, — сквозь шёлк домашней рубашки и мягкого кружева бюстгальтера он принялся легко массировать её грудь, направляя движения от центра к периферии. От этих прикосновений по телу Ирины пробежала волна тепла, смывающая остатки страха и обиды. Она прикрыла глаза, чувствуя, как теряется прежняя профессиональная отстраненность и возникает оттенок собственной, мужской ласки. — Гена, прекрати, — тихо и игриво возражая, проговорила Павлова. Время остановилось, сжавшись в один трепетный миг, наполненный предвкушением и страстью. Она прикрыла глаза, отдаваясь его рукам, позволяя нежности его тела растекаться по венам, пробуждая скрытые желания. — Не мешай, я извиняюсь, — последовал едва уловимый поцелуй в шею. — Это запрещенный прием, Кривицкий, — Ирина нехотя попыталась отстраниться. — Я же тебя люблю, — прошептал Гена, обжигая её кожу своим дыханием. Голос звучал глухо, в этих словах было не только раскаяние за выключенный телефон, но и глубокое, искреннее чувство, которое куда важнее любых недоразумений. — Если бы любил, позвонил бы, — с ехидством продолжала подкалывать. — Упрямая. Кривицкий развернул к себе жену, наконец, взглянув в родные глаза. Он провёл большим пальцем по её щеке, будто невесомым штрихом стирая последние следы тревоги. — Я очень тебя люблю, — вновь признался, незаметно вовлекая губы жены в мягкий поцелуй. — Это я тебя люблю. Та легкость, с которой теперь давались эти признания, наполняла его и её сердце тихим, но всеобъемлющим восторгом. — Можно я ещё один запрещённый приём использую? — не дождавшись ответа, Гена начал расстёгивать пижаму Ирины. — Это на тебя так беседа со Светочкой подействовала? — Нет, с Ирочкой. Она рассмеялась, упираясь ладонями в грудь мужа, не давая ему продолжить, хотя тело уже предавало её. Кривицкий скользнул руками под ткань, обводя контуры любимой фигуры с той же хирургической точностью, что и на операционном столе, но теперь это было чисто личным ритуалом. Едва слышный вздох сорвался с её губ. Он ощущал, как супруга откликается на каждое его прикосновение, как дрожь пробегает по её хрупким плечам. Джорджик, заметив, что внимание его хозяйки переключилось, начал семенить под ногами, слегка поскуливая. Верный страж домашнего очага интуитивно чувствовал надвигающуюся перемену настроений и не желал оставаться в стороне от таких важных семейных событий. Его преданные глаза с тревогой следили за каждым движением хозяев, словно моля о возвращении привычного порядка. — Жорик, я верну тебе маму, как только пойму, что полностью прощён, — обращаясь к собаке, мужчина настойчиво начал подталкивать Ирину к спальне. Слов было достаточно, пришло время закреплять всё делом. — Ген, ну ты же знаешь, что он не любит, когда дверь в комнату закрыта, — жалобно произнесла Ира, выражая неподдельную заботу о четвероногом члене семьи. — А мы быстро. — А я не хочу быстро, — кокетливо сказала женщина, подаваясь вслед за мужем. В глазах зажглись озорные искорки. Она наслаждалась этой игрой, этим предвкушением, этим медленным, но неуклонным приближением к уже желанной близости. Они скользнули в спальню, оставив Джорджа меланхолично наблюдать за закрывающейся дверью. «Быстро» Геннадию совершенно не грозило. Его прикосновения становились всё более откровенными и властными. Воздух вокруг супругов словно сгустился, наполняясь предвкушением того, что должно было произойти. Павлова точно знала одно: этот запрещённый приём обещал ей лишь самое приятное.