Дама червей

      

***

      Холодный осенний ливень хлестал по безжизненному асфальту. Тяжелые капли не звенели — с шипением разбивались о черную гладь, словно впитывались в саму плоть города, отравляя его сыростью и холодом. Тишину прорезал протяжный, затухающий вой намокшего металла. Эхо еще бродило между стен, когда в него вклинились глухие, тяжелые удары — ладонь яростно колотила по деревянной двери, требуя, чтобы её впустили.       Маленький Чимин вздрогнул и прижался к ноге отца. Он не понимал, куда они пришли. Папа сказал просто: «Надо зайти к одному человеку». Не объяснил, что этот человек — его отец. Что малыш сейчас впервые в жизни увидит своего деда.       Секунды тянулись бесконечно, прежде чем с тихим, зловещим щелчком замок сдался.       — Кого там черти принесли в такую погоду, — тяжёлый, прокуренный голос раздался по ту сторону открывающейся двери. Дверь распахнулась. На пороге стоял высокий черноволосый мужчина с глубокими морщинами на лице и тяжёлым, цепким взглядом. Он окинул пришедших с ног до головы — и усмехнулся. Криво, зло.       — Актриса, — сказал он. Даже не поздоровался. Просто выплюнул это слово, как ругательство. — Явился. Через сколько лет? Пять? Десять? И сразу с прицепом. Папа Чимина — белобрысый, сероглазый, мокрый до нитки — опустил голову ещё ниже.       — Здравствуй, отец.       — Здравствуй? — дед шагнул вперёд, и папа невольно отступил. — Ты мне будешь тут в глаза смотреть и здороваться? Ты, который сбежал в семнадцать лет, наплевав на всё? Ты, который принёс в подоле, опозорил меня на всю улицу, а потом исчез? Здравствуй, говоришь?       Малыш вжался в папину ногу, спрятал лицо. Ему было страшно. Очень страшно.       — Я не здороваться пришёл, — тихо сказал папа.       — А я и не удивлён, — дед сплюнул прямо под ноги. — Ты всегда приходил только когда тебе что-то было нужно. Всегда. С детства. Помню, как ты выпрашивал деньги на тряпки, как врал, как разыгрывал спектакли, лишь бы получить своё. Лицедей хренов. Он перевёл взгляд на щенка. Маленький, беловолосый, сероглазый — копия папаши. Дед смотрел на него долго, и с каждой секундой его лицо становилось всё мрачнее.       — Твой? — спросил он, хотя ответ был очевиден.       — Мой. Чимин. четыри года.             — Четыри года, — дед покачал головой. — И ты таскал его по съёмным углам, пока альфа твой не нагулялся? Где он, кстати? Где тот альфа, из-за которого ты из дома ушёл?       — Бросил я его.       — Бросил? — дед усмехнулся. — Или он тебя? А, Актриса? Не ври хоть сейчас. Я тебя насквозь вижу. Ты всегда врёшь. Всегда ищешь, где выгоднее. А когда находишь — высасываешь всё и идёшь дальше. Только теперь, видать, высосать не из кого, раз к старому отцу припёрся.       — Мне уехать надо, — папа поднял глаза. В них не было слёз. Только усталость и пустота. — Надолго. Не с кем оставить. Дед замер. Потом расхохотался — невесело, горько.       — Ты охренел ,сыночек? Ты серьёзно? Ты бросаешь своего щенка и хочешь, чтобы я его взял? Я? От которого ты бегал все эти годы? Которому в спину плевал?       — Некуда мне больше.       — А мне какое дело? — рявкнул дед. — Ты меня спросил, когда с альфой своим путался? Ты меня спросил, когда ноги из дома делал? Ты меня спросил, когда этого рожал? Нет! А теперь — некуда! Он схватил папу за грудки и притянул к себе. Чимин взвизгнул, отскочил в сторону.       — Посмотри на себя, — зашипел дед ему в лицо. — Мокрый, грязный, тощий. Красивый был, да? Глазки серые, волосики белые, весь в мамочку. Думал, что такой красивый везде прорвёшься? Думал, альфа тебе всё даст? А он тебе дал только щенка и пинка под зад. И где теперь твоя красивая жизнь? Папа молчал. Не сопротивлялся. Только смотрел куда-то мимо.       — Я тебя растил, — дед говорил тихо, но от этого тихого голоса становилось страшнее, чем от крика. — Я в тебя душу вкладывал. А ты вырос пустышкой. Красивой обёрткой, за которой ничего нет. Ты даже сына своего бросить готов, лишь бы себе жизнь получше найти. Он отпустил папу, и тот пошатнулся, едва устояв на ногах.       — Знаешь, что я тебе скажу, Актриса недоделанная? — дед ткнул его пальцем в грудь. — Ты — дерьмо. Ты всегда был дерьмом и дерьмом останешься. Чтоб я тебя больше не видел. Ни здесь, нигде. Ты для меня умер. Сдох в семнадцать лет, когда из дома ушёл.       — А он? — тихо спросил папа, кивнув на Чимина. Дед снова посмотрел на мальчика. Тот сжался в комок, пытаясь стать невидимым. Белые волосы прилипли к мокрому лбу, серые глаза смотрели с ужасом. Вылитый отец. Та же порода. Та же кровь.       — Пусть заходит, — бросил дед коротко. Папа шагнул в коридор, таща за собой ребёнка. Малыш шёл, не отпуская куртки, не веря до конца, что это происходит.       — Раздевай, — дед кивнул в сторону мелкого. Папа быстро стянул с сына куртку, повесил на крючок. Чимин стоял, мелко дрожа, и смотрел то на папочку, то на деда.       — Всё, — дед махнул рукой папе. — Проваливай. Он кивнул. Быстро развернулся к сыну, присел на корточки.       — Слушайся деда, — сказал он. Голос был ровным и чужим. — Делай, что скажет. Не ной. Малыш смотрел на него с ужасом.       — Пап, не оставляй меня. Молодой омега не ответил. Разжал его пальцы, вцепившиеся в куртку — одну ручонку, потом вторую. Встал.       — Прощай.       — Папа! — заорал Чимин. — Папа, не уходи! Старший пошёл к двери. Не оборачиваясь. Чимин рванул за ним, но дед шагнул вперёд и заслонил собой проход. Не тронул, не схватил — просто встал стеной.       — Стоять, — сказал он коротко. Маленький омега попытался оббежать его, но дед снова перекрыл дорогу.       — Пусти! — закричал младшенький. — Пусти к папе!       — Ушёл он, — сказал дед.       Чимин рванулся ещё раз, ударил деда маленькими кулачками по ногам, но тот даже не пошевелился. Стоял как каменный, глядя сверху вниз на это белобрысое создание, бьющееся в истерике. Такие же глаза. Такие же волосы. Тот же отчаянный, требовательный взгляд. Дед смотрел и видел не родного внука, а своего сына. Пятнадцать лет назад. Такого же маленького, такого же белобрысого, с такими же серыми глазами. Который тогда ещё не научился врать. Не научился искать выгоду. Не научился предавать. А вырос — вон во что. — Кончай орать, — глухо сказал дед. — Не вернётся он. Он взял Чимина за шкирку — жёстко, как щенка — и затащил в дом. Дверь захлопнулась, отрезая весь остальной мир.       В коридоре было темно и пахло непривычно, чем-то не своим. Малыш стоял посреди чужого жилья и не мог пошевелиться. Дрожь била мелко, противно, изнутри. Мокрая одежда липла к телу, но он даже не замечал холода. Внутри было холоднее. Папа ушёл. Это слово стучало в голове, как молоточек, и Гуки не мог его остановить. Папа. Ушёл. Бросил. Здесь. С чужим страшным дедом, который кричал, ругался, смотрел так, будто Чимин — пустое место. Или хуже. Будто он — напоминание о чём-то плохом. Младший не понимал, что сделал не так. Почему папа его оставил. Почему дед на него так смотрит. Почему всё вдруг стало таким страшным и чужим. Он хотел домой. В их маленькую комнатку, где пахло папиными духами и всегда можно было залезть под одеяло, если страшно. Но дома больше не было. Единственный родной человек ушёл, и дома не стало. Слёзы текли сами собой. Маленький даже не всхлипывал — просто стоял и плакал молча, размазывая грязь по щекам. Грудь сдавило так, что дышать было трудно. Казалось, внутри что-то сломалось — навсегда, безвозвратно. Он поднял глаза на дверь. Туда, где только что был весь его мир. Может, он вернётся? Может, это просто шутка? Может, папа сейчас постучит и скажет: «Прости, малыш, я пошутил, пойдём домой»? Пак ждал. Секунду. Минуту. Пять минут. Дверь молчала. Только дождь стучал по крыше. Холодный, осенний, бесконечный. И тишина. Страшная, чужая, гулкая тишина, в которой малыш вдруг понял одну вещь: он остался один, совсем один.       Из темноты коридора выступил дед. Младший даже не слышал, как он подошёл — просто вдруг почувствовал его присутствие за спиной. Тяжёлое, давящее, чужое. — Смотри сюда, — голос деда был тихим, но от этого тихого голоса мурашки бежали по коже. Он обернулся. Дед стоял над ним, нависая огромной тенью. В полумраке его лица было не разглядеть, только глаза блестели — холодно. — Твоего папашу я вырастил, — сказал дед. — Видишь, что выросло? Пустышка, которая только себя любит. Думаешь, я позволю, чтобы ты таким же стал? Чимин затряс головой. Он не знал, что отвечать. Он вообще ничего не знал. — Если я замечу в тебе его повадки, — дед наклонился ниже, и его голос стал совсем тихим, почти шипением, — если увижу, что ты в него пошёл — такой же лживый, такой же ищущий, где бы пожирнее кусок урвать, — я с тебя три шкуры спущу. Своими руками спущу, понял? Младший Пак не понял. Но кивнул. Потому что боялся не кивнуть. — То-то же, — дед выпрямился. — Иди вон туда, — он кивнул в сторону тёмной комнаты. — Спать ложись. Завтра разбираться будем.       Чимин пошёл. Спотыкался в темноте, натыкался на углы, но шёл. Потому что дед сказал — идти.       В комнате он залез на скрипучий диван, свернулся клубочком. Слёзы всё текли, но он даже не вытирал их. Просто лежал и смотрел в стену. За стеной шумел дождь. Папа ушёл. Дед обещал спустить три шкуры, если он будет похож на самого близкого для себя человека. А он и так на него похож. Волосы белые, глаза серые. И внутри, наверное, тоже такое же... плохое? Малыш не знал. Он просто лежал и дрожа, ждал утра, которое почему-то совсем не хотело наступать.       Странное дело — память. Она не спрашивает разрешения. Просто приходит ночью, когда ты беззащитен, и накрывает с головой ледяной волной. Чимин проснулся рывком — сердце колотилось где-то в горле, простыня насквозь пропиталась потом. Несколько секунд он просто лежал, глядя в серый потолок своей однокомнатной квартиры, и пытался отдышаться. За окном шумел дождь — такой же, как в том сне, который он пытался полжизни забыть. Всего лишь сон, всего лишь прошлое.       Он сел на кровати, провел ладонью по лицу. Ладонь была жесткой, шершавой — въевшаяся в кожу масляная гарь не оттиралась до конца, сколько ни мой. Пальцы в ссадинах, костяшки сбиты, пара лопнувших мозолей саднили при движении. Руки мастера, который привык работать, а не красиво жестикулировать. Белобрысому омеге было двадцать три. И уже три года — отдельно от деда. Он встал, стянул с себя пропитанную потом футболку и мельком глянул в зеркало на двери шкафа. На пояснице, чуть выше копчика, темнело родимое пятно — красное, немного расплывшееся, отдаленно напоминающее сердце. Омега поморщился и отвернулся, он ненавидел эту отметину. С детства ненавидел, с того самого момента, как услышал оброненную кем-то фразу: «Такие пятна бывают у дешевых проституток, клеймо почти». Глупость, конечно, но слово засело под кожу глубже, чем эта родинка. Он старался никогда не раздеваться при чужих. Даже в бассейне не плавал, даже в жуткую жару ходил в закрытых футболках. Для Чимина проще было спрятать.       В ванной он умылся, почистил зубы и снова посмотрел в зеркало — теперь только на лицо. Оттуда глянули серые глаза, красивые, но серьезные, с жестковатым прищуром человека, который привык рассчитывать только на себя. Белые волосы падали на лоб, прикрывая уши — он давно их так носил, с тех пор как понял, что длинная челка помогает не думать о том, какой он «не такой». Тело за эти годы налилось силой. Дед не давал спуску — таскай железки, крути гайки, поднимай двигатели. Сейчас, в двадцать три, Чимин мог в одиночку вытащить коробку передач из старого грузовика, и это никого не удивляло. Крепкие плечи, сухие мышцы, никакой омежьей хрупкости — дед выбил ее если не ремнем, так работой точно.       Завтрак — растворимый кофе и бутерброд, наспех, стоя у окна. За стеклом серое утро, моросит дождь, шесть утра. Самое время начинать день. Оделся быстро: старая толстовка с чужого плеча, потертые джинсы, высокие ботинки на шнуровке. Ключи от гаража в один карман, бумажник в другой. Перед самым выходом рука сама потянулась к холодильнику — достал две банки пива, сунул в пакет. Вечером должна была быть встреча с Намджуном. Они познакомились, когда Чимин только начал жить у деда. Соседский мальчишка, на пару лет старше, альфа — но какой-то неправильный альфа, если судить по меркам их района. Слишком тихий, слишком умный, слишком много читающий. Дед сразу невзлюбил это знакомство. «Альф вокруг себя не собирай, — бурчал он, глядя, как Чимин бежит через двор к новому другу. — Насмотрелся я уже на твоего папашу. Принесёшь в подоле. Тоже мне, счастье в альфье нашел». Но Чимин не слушал, или слушал, но не мог отказаться. Намджун стал для него всем тем, чего не было в жизни: братом, опорой, тихой гаванью. Они могли молчать часами — и это было хорошо. Намджун никогда не смотрел на него как на омегу. Не делал скидок, не пытался защищать, не предлагал ничего, кроме своего плеча. Просто был рядом. И Чимин знал, что с этим альфой он готов идти рука об руку до самого конца. Просто идти — не как омега с альфой, а как человек с человеком, как брат с братом. Дед так и не принял этой дружбы до конца. Даже когда Чимин съехал, даже когда Намджун помогал ему с ремонтом в новой квартире — все косился и вздыхал, но Чимину было плевать. Намджун был его единственной семьей, которую он выбрал сам.       Омега вышел под дождь — без зонта, как всегда. Капли падали на белоснежные волосы, на плечи, стекали за шиворот. Чимин даже не морщился. За те годы, что он прожил с дедом, привык ко всему. К холоду, голоду и тяжелой работе. К тому, что никто не пожалеет.       Гараж встретил запахом масла, бензина и металла. Чимин включил свет, повесил толстовку на гвоздь у входа, остался в старой футболке. Руки сами потянулись к инструментам. Сегодня предстояло добить двигатель на «тойоте», которую пригнали вчера. Работа грязная, но привычная. Здесь всё было просто. Чимин любил это место больше, чем любую комнату, в которой когда-либо жил. Железо не умело врать, оно говорило на своем языке — языке стуков, скрежета, вибрации и запахов, и Чимин выучил этот язык в совершенстве. Он мог часами копаться в двигателе, слушая, как отзываются детали на прикосновение ключа. Вот этот болт закис — пятнадцать лет простоя, ржавчина сделала свое дело, но если пшикнуть проникающей смазкой, подождать, постучать аккуратно — он поддастся. И когда резьба наконец сдавалась, омега чувствовал короткое, чистое удовлетворение: он был прав, он справился, железо признало его власть. Вот эта гофра треснула — выхлопные газы пойдут не туда, машина начнет тупить, терять мощность. Новая стоит копейки, заменить — десять минут, и двигатель снова задышит полной грудью. Чимин любил эти моменты — когда после замены детали мотор вдруг начинал работать ровнее, чище, будто благодарил. Глупо, конечно, но ему казалось, что между ним и машинами есть какой-то особый контакт.       Диагностика была как разговор. Старые моторы ворчали глухо, с надрывом — у них была своя история, свои боли, свои травмы. Молодые тарахтели бойко, но капризничали на холодную, как избалованные дети. Чимин понимал их язык лучше, чем язык людей. Люди могли смотреть в глаза и врать, могли улыбаться и предавать, уйти и не вернуться. Машины — нет.       Когда он залезал под капот, мир сужался до нескольких болтов, шлангов и проводов. Мысли замолкали. Не было больше того мальчишки, который стоял в чужом коридоре и смотрел в спину уходящего отца. Не было деда с его вечным «только бы не в папашу», не было красного пятна на пояснице, про которое он молчал. Оставались только руки, инструмент и железо, которое никогда не предаст. Поршни либо стучат, либо нет. Прокладка либо течет, либо держит. Схватывание либо есть, либо его нет. Здесь не существовало полутонов и недомолвок. Не нужно было гадать, что на самом деле имел в виду человек, когда говорил, что набёрет позже. Не нужно было вслушиваться в интонации, выискивая скрытый смысл. Мотор либо заводится, либо молчит и если молчит — значит, проблема есть. Ищи. Находи. Чини. Машины не уходят, оставляя тебя на пороге чужого дома под холодным дождем. Они не смотрят сквозь тебя, не говорят гадостей, не обещают спустить три шкуры, если ты будешь на кого-то похож. Машинам плевать, какой ты омега, какой у тебя запах и есть ли у тебя альфа. Им плевать на твое красное пятно, на твои белые волосы, на твое детство, размазанное по чужим порогам. Им нужно только одно, чтобы их чинили, чтобы к ним прикасались с пониманием и возвращали к жизни. Чимин умел это делать. Может быть, это было единственное, что он умел по-настоящему, но этого было достаточно. Он нырнул под капот и исчез в мире, где всё было просто и понятно. Руки сами нащупали проблему — трамблер барахлит, контакты окислились. Знакомая история. Через минуту он уже чистил их мелкой наждачкой, и это монотонное движение успокаивало лучше любого лекарства. Мир за пределами гаража перестал существовать. Остались только руки, только металл, только ритмичный скрежет наждачной бумаги.       За работой время летело незаметно. Чимин выныривал из-под капотов, глотал холодный кофе, снова нырял в железные внутренности. Разбирал, чистил, собирал, проверял. Двигатель на «тойоте» он все-таки добил к трем часам — завел, послушал, довольно хмыкнул. Звук был чистый, ровный, без посторонних шумов. Хорошая работа. Честная работа. Только вот такая работа почти не кормила. За «тойоту» ему заплатят через неделю, если хозяин не передумает и не найдет кого подешевле, а платить за гараж надо завтра и за свет и жрать что-то тоже надо. Чимин вытер руки ветошью и надолго замер, глядя на свои ладони. Черные, въевшиеся полосы в складках кожи, сбитые костяшки, свежие мозоли. Эти руки умели не только двигатели перебирать. Они умели работать тихо, быстро и незаметно, ночью, по чужим дворам. Он никогда не рассказывал Намджуну про свои левые заработки. Не потому что стыдно — стыд кончился после первой же ночи, когда он скрутил колеса с «мерина» и получил за них столько, сколько за месяц легального ремонта не выходило. Просто незачем. Намджун думает, что гараж потихоньку встает на ноги, что клиенты пошли, что все хорошо, а на самом деле клиентов раз-два и обчелся, и те норовят кинуть или торговаться до зелёных соплей. Пак пытался завязать. Честно пытался. После того раза, когда попался и ночь просидел в обезьяннике, он дал себе слово. Дед тогда пришел, молча заплатил, молча вывел за шкирку. Дома налил — впервые в жизни — и сказал: «Пей. И запомни этот вкус. Чтобы больше не хотелось пробовать». Чимин запомнил. Алкоголь был мерзкий, а вкус свободы — еще гаже. Но прошел месяц, другой — и снова пришлось, потому что гараж не кормит, потому что за квартиру платить надо и деду помочь хочется, а не только от него брать. И каждый раз Чимин говорил себе, что это будет последний. И каждый раз оказывалось, что не последний. Он тонул медленно, но верно. Дерьмо засасывало, и чем больше он дергался, тем глубже уходил.       В пакете звякнули две банки пива. Чимин сунул их в рюкзак, накинул толстовку и вышел, заперев гараж на тяжелый амбарный замок. До встречи с Намджуном еще было время, но можно было прогуляться, подышать, не думать, но не получалось. До парка было минут двадцать пешком. Город пах мокрым асфальтом и уходящей осенью. Лужи отражали зажигающиеся фонари, где-то вдалеке шуршали шины проезжающих машин. Чимин шел не спеша, засунув руки в карманы, глядя под ноги. Мысли текли лениво, но цеплялись за одно и то же: деньги, где взять, сколько не хватает, кто из старых знакомых может дать заказ на ночную работу.       Вечер осторожно опускался на город, и с ним приходила прохлада. Она мягко, почти ласково касалась кожи, забиралась под одежду, трогала загривок, задевая что-то давно забытое, спрятанное так глубоко, что уже и сам Чимин не помнил, где ключи. То, что он пытался закрыть в себе навсегда, забыть и выкинуть, вдруг оживало под этим прикосновением. Шевелилось, дышало, напоминало о себе тупой ноющей болью где-то под ребрами. Глупо, конечно, в его возрасте пора бы остепениться. Бросить эту дурацкую работу, отмыть руки — они ведь и правда по локоть в масле и в грязи. Только куда он пойдет чистый? Чимин остановился посреди пустынной улицы, зачем-то поднес ладони к лицу. В сгущающихся сумерках они казались черными — не разобрать, где грязь, а где тень. Да и какая разница. Грязь давно въелась в кожу, въелась в него самого, пропитала каждую клетку так глубоко, что никаким мылом не отскрести. Он и пробовал когда-то, бесполезно. Где-то вдалеке зажегся одинокий фонарь, выхватив из темноты клочок мокрого асфальта. Чимин смотрел на этот островок света и думал, что когда-то он верил в то, что можно просто перешагнуть черту и оказаться по ту сторону. Чистым. Легким. Другим. Теперь он знал: эта черта всегда внутри и перешагнуть через себя не получится.       Прохлада снова коснулась шеи — настойчивее, требовательнее. Или это просто ветер? Или это память о том, кем он мог бы стать, если бы когда-то давно свернул не туда, а обратно? Чимин поежился, но не от холода. От этого внезапного, липкого вопроса, на который у него не было ответа.       — Остепениться, — повторил он вслух, и слово прозвучало глухо, чужеродно, будто не его голосом сказанное. Он усмехнулся, сунул руки в карманы и побрел дальше.       Они всегда так встречались — в парке, на старой скамейке у пруда, где никто не ходил в такую погоду. Скамейка была старая, краска облупилась, но сидеть можно. Намджун приходил всегда первым, хотя договаривались они на одно время. Просто Чимин привык, что Намджун приходит первым. Он свернул на знакомую тропинку и уже издалека увидел высокую фигуру на скамейке. Друг сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на темную воду пруда. Он тоже был без зонта — промокшая куртка темнела пятнами, но альфе было плевать. Услышав шаги, он повернул голову и улыбнулся своей спокойной, чуть застенчивой улыбкой.       — Опять без зонта? — спросил он, когда Чимин плюхнулся рядом.       — Опять без зонта, — подтвердил омега и полез в рюкзак за пивом. — Лови. Намджун поймал, открыл банку с тихим шипением, чокнулись, отпили почти одновременно. Чимин сделал глоток — пиво горчило, попадая куда-то не в горло, а прямо в грудь, разливалось там тяжелой тоской. Семь вечера, фонари еще не зажглись, но небо уже наливалось синевой, и в этой синеве его белые волосы светились, как единственное пятно света.       — Как работа? — спросил Намджун.       — Нормально, — соврал Чимин легко и привычно. — «Тойоту» доделал, завтра сдаю.       — Молодец. И замолчали. Это было главное в их встречах — вот это молчание не тяжелое, не неловкое, а просто тишина двоих, которым не обязательно заполнять ее словами. Чимин сидел рядом с альфой. Близко, так близко, что чувствовал тепло его плеча, слышал дыхание, видел, как шевелятся губы. Намджун говорил. О чем-то своем, обыденном, счастливом. О работе, кажется или о планах на выходные. Чимин не вслушивался — он просто смотрел на эти губы и думал о том, чего никогда не сможет сказать. Он видел дом. Самый обычный, с чуть покосившимся забором и геранью на подоконнике. Видел дерево, которое они посадят вместе — пусть растет медленно, им некуда спешить. Видел щенят — здоровых, глупых, носящихся по двору. Видел старость — тихую, спокойную, когда не надо ничего доказывать, когда можно просто сидеть рядом и молчать. Где-то в забытой богом глуши, он и Намджун. Картинка была такой ясной, такой болезненно реальной, что на глазах защипало. Любовь? Чимин отвернулся, сделал еще глоток — пиво совсем скисло, или это просто внутри все так горчит.       Рядом с Намджуном можно было молчать о чем угодно. О детстве, о деде, о красном пятне, которое никто не должен видеть. О том, что иногда по ночам он просыпается от крика «Папа, не уходи!» — и это его собственный голос. Но о том, что он скоро снова пойдет воровать — об этом молчать было тяжелее всего, потому что это был не стыд даже. Это был страх, что Намджун посмотрит на него по-другому, что увидит не брата, а опустившегося омегу, который не смог, не вытянул, сломался.       — Дед звонил? — спросил Намджун, выныривая из своих мыслей.       — Звонил. Сказал, что скучает, но в своем репертуаре — «ты там это, альф не води, а то принесешь». Намджун фыркнул.       — До сих пор боится?       — До сих пор. — Чимин допил пиво, смял банку. — Думает, что я — это он, что во мне та же дурь, что и в папаше.       — А ты не он, — просто сказал Намджун. Чимин промолчал, смотрел на воду, на отражение фонарей, на темные силуэты деревьев. Где-то внутри, глубоко-глубоко, от этих простых слов становилось теплее, но вместе с теплом приходила и боль — потому что Намджун не знал, какой он на самом деле. Не знал про ночные вылазки, про проблемы, про то, что он уже почти стал тем, кого дед боялся...Любовь рядом?       — Спасибо, — тихо сказал Чимин.       — За что?       — Что ты есть. Намджун ничего не ответил. Только чуть наклонил голову в его сторону, обозначая: всегда пожалуйста.       — Слушай, мне пора, — вдруг сказал он, вставая. — Завтра рано вставать. Ты как? Доедешь?       — Ага, — Чимин кивнул, даже не поднимая глаз. Намджун хлопнул его по плечу — легко, дружески, совершенно ничего не понимая — и пошел к остановке. Быстро. Легко. Уверенно. У него завтра рано вставать, у него планы, у него жизнь, в которой нет места сероглазому парню с белыми волосами, который не может сказать главных слов. Я просто хочу быть рядом...       Чимин посидел еще пару минуту, потом встал, выбросил пустую банку в урну и поймал такси. В машине было темно и тихо. За окном проплывали чужие окна — теплые, живые, впускающие кого-то внутрь. Чимин откинул голову на подголовник, провел рукой по волосам — прядь упала на глаза, и он не убрал ее. Пусть. Дом. Дерево. Щенята. Старость. Глупость.       Телефон пиликнул сообщением, он даже не посмотрел — знал, что Намджун спрашивает, добрался ли. Ответит потом или не ответит. Сейчас не до того. Он думал о сегодняшней ночи. О том, что придется ехать на другой конец города, к одному знакомому, который берет запчасти без вопросов. О том, что надо выбрать машину побогаче и потемнее. О том, что если снова попадется — дед уже не придет. Сказал же тогда, что это последний раз. Такси остановилось у подъезда. Чимин расплатился, вышел под мелкий дождь и долго стоял, глядя в темные окна своей квартиры. Никто не ждёт. Никто не включит свет, не спросит, почему у него такие грустные глаза. А ведь могли бы.       Он зашел в подъезд. Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезая его от мира, от вечера, от Намджуна, от надежды. В кармане снова завибрировал телефон. Чимин достал, глянул на экран. «Ты как? Добрался?» Он смотрел на эти слова, и в груди что-то сжималось, ныло, просилось наружу. Набрал ответ — короткий, сухой, обычный. «Да. Спокойной ночи.» Отправил. Убрал телефон. Поднялся в пустую квартиру, где его никто не ждал, а через три часа он снова выйдет в ночь, потому что выбора нет, потому что гараж не кормит, потому что он тонет — и чем сильнее барахтается, тем глубже уходит в это дерьмо.