Сачок для Луны

У Космоса не было пределов — он разливался и поглощал. Он омывал бока красавицы-Луны, источающей гипнотическую прохладу. Маний ревновал Луну к Космосу. Ревновал ее к Земле, к Марсу, к Юпитеру, к Сатурну… К каждому небесному телу просто потому, что они существовали в одной системе координат. Просто потому, что Луна не могла попасться в сачок, как бабочка, и оказаться заточенной под стеклянным колпаком. Маний был энтомологом в одной из тех полузабытых земных жизней. Он знал, как судорожно дергаются крылышки бабочки на булавке. И хотел бы, чтобы Луна, эта недосягаемая, далекая Луна, помещалась в его ладони, как куколка, обещающая позже превратиться в махаона. Маний бороздил Космос, мечтая перерезать ему горло. Чтобы звезды вывалились, как леденцы из мешка, рассыпались на мириады осколков. Он спал на астероидах, обжигая спину холодом, и представлял вместо непробиваемого камня, которого невесомо касался подушечками пальцев, лунную пыль. Песчинки. Нежная-нежная смерть — он бы вдыхал ее до отказа легких. Как китайцы — опиум. Луна — это женщина, чей голос струится тонким-тонким ситцем. У нее венозные хрупкие запястья, изламывающиеся у микрофона. Она окольцовывает его пальцами, склоняя голову к плечу. Румянец — цвет камелии. О, у нее красивые глаза. Маний не помнит их оттенка — только бездонный кварцевый зрачок. И пушистые ресницы, меланхолично опущенные книзу. Рот, изогнутый слегка презрительно. Луна говорит: «Я не даю автографов». Интонация ломаная, как и ее английский. Прячется за дверцей желтобокого такси. «У меня часто бывают панические атаки, когда ко мне подходят поклонники на улице», — признается Луна интервьюеру, прикусив губу. Нервно болтает остроносой туфлей на ноге. Интервьюер понимающе изгибает рот. Манию хочется его убить. Он сжимает жестяную банку из-под кока-колы. Луна — спутник Земли. Почему она кружится вокруг нее, как юла? У Луны не бывает сердечной привязанности — только задача и притяжение. Ее влекут темные воды. Луна злоупотребляет субстанциями. Луну находят в ее апартаментах в луже собственной рвоты. Луна покрыта изморозью. У нее дрожат внутренности и глазные белки в паутинке капилляров. Она сидит на подоконнике, свесив ноги-спицы. Острые коленки. Волосы — лебединый пух. В них тонут бережные прикосновения и сокровенные признания, потому что под ними — кратер. Плечо Луны кощунственно марают чужие губы. Она выгибает ломкую шею навстречу ласкающей-калечащей руке. Маний прослеживает каждое движение сквозь мутное окно и ажурную занавеску с замиранием. Он перекатывает в пальцах гильзы. Набор: для него и для нее! Маний иссушает Землю. Может быть, так Луна оставит ее? Журналисты-падальщики пишут в заголовках: «Жестокое убийство! Небезызвестный Мистер X найден мертвым в номере отеля полностью обескровленным! Ведется следствие». Маний не понимает: почему не упомянуты тринадцать пуль в его теле? По одной пуле на каждый оборот Луны вокруг Земли за год. Луна записывает альбом. Большие продажи. Баснословные деньги. Много-много лунной пыли, которую она снюхивает через смятую купюру. «Он был для меня всем». Кто — он? Маний бежит по метеоритам, перебирая ногами, сбивая ступни. Все их дороги — к ней, к самозабвенной жертве. Она в просящем жесте складывает ладони. Удар, удар, еще удар. Луна не пропускает ни одного. Луна смолит, закинув скрещенные ноги на журнальный столик. Очки съезжают по надломленному горбинкой носу к его кончику. Бумаги рассыпаются по ковру, и она падает лицом в ладони. Сигарета оставляет ожог на щеке. Ничего — слезы остудят. Но боль не притупят — у Луны нет права на анестезию. Луна тянется к Солнцу. Астрономы говорят, что даже больше, чем к Земле; домохозяйки вторят что-то о химии, позабыв, что единственная известная им химия — бытовая. Маний ставит руку на отсечение: заплывшие жиром ублюдины надышались парами и видят романтику там, где ее нет. Луна у Солнца на пассажирском сиденье. Белый кабриолет. Пышная свадьба. Маний тычет ледяным дулом пистолета в заросшую неаккуратной щетиной щеку. От дула смердит смертью. Глаза щиплет от ослепляющего света телевизора. Луна в солнечном затмении. Луны нет. Для публики — нет. Ее измученное лицо склоняется над люлькой, а голос не надрывно скрипит по радио, а разливается сладкой колыбелью. На вкус — парное молоко с медом. Солнце в зените — у него контракты, светские приемы и любовницы. Там же оно и погаснет, думает Маний, снизу вверх глядя на таблоид с его лицом. Солнце умирает от болевого шока, сожженное заживо в студии звукозаписи. Какая горькая ирония судьбы, не так ли? Луна петляет лабиринтами-проходами меж дворов и дорог, кутаясь в кашемировое пальто. Ее дыхание соткано рваными стежками. Луна сама — издевательский оммаж тому, кем она была. Неудачная репликация. Маний идет быстро. Каблуки туфель бьют по брусчатке. Он зажимает ей рот ладонью, сдавливает горло, перекрывая кислород. Красная помада отпечатывается на коже — Маний проведет по ней языком. С чавкающим звуком, впитывая всеми нервными окончаниями ее фантомное присутствие. Маний ловит Луну в сачок. Удушенное тело, посрамленное, разобранное до косточки, до суставчика, сухожилия и венки, до самого ее атома, найдут в съемной комнатушке на окраине. Акриловую ванну разъест кислота. Маний не сможет полностью скрыть следы вивисекции его вертлявой бабочки, и его самого разъест ярость электрического стула. Но это ничто по сравнению с ней — с любовью Луны. А она любила его в то краткое мгновение, когда он смилостивился и даровал ей вечное забвение.