Горький привкус золота

Либертас шагнул.

Дробный гул многоголосых существ на мгновение прекратился. Тишина, замирание десятка сердец, быстрые щепотки, стук опущенных стаканов — игривый, окружённый потехой взгляд толпы задержался на маленькой сцене. Тот, кто носит пламя под кожей — огненно рыжий, в около культистских одеяниях, птиц склонился над другим, попросив подняться. Его потемневшие, явно чувствующие солнце пальцы легли на руки старого знакомого. Они не гладили, не давили, лишь подняли их поближе к себе, словно с отцовской заботой, что толкает сына на новые свершения. Разгоревшийся алкоголем молодой левиафан, явно смущённый таким жестом, замер. Рафаэль больше не пытался сдвинуться с места. Щеки горели, нутро полыхало в предчувствии чего-то важного, чего-то, что разделит его жизнь на до и после. Быстрый поцелуй, едва ощутимый. В щеку. Это было настолько быстро, что собравшаяся пьяная толпа завопила лишь спустя мгновение. — А чего так скромно?! — Хлеба и зрелищ! — Мать свою так поцелуй!! Гомон, желающий потех, забурлил наперебой. Движение толпы, движение десятка голосов, ртов, пьяное хрюканье за столом. С одно конца — увядший до хрипоты смех, с другой — щекотливое обсуждение новых сплетен, а по середине — сияющий Либертас , ничуть не оскорбленный пьяным бредом зверей. Казалось, его наоборот забавляло такое посредственное отношение к тому самому "важному" и "долгожданному", а ещё больше забавлял сидящий напротив и меняющий от смущения окраску голубой широкоплечий рыб. Дориан смутно помнил как попал на эту сомнительную вечеринку. Вроде как, если не изменяет память, его пригласил старый знакомый, которого, по иронии судьбы, он сейчас не находил среди толпы разношёрстных и пёстрых незнакомцев. В горле застрял комок обиды. Все эти крики, лязг металла, звон стаканов стянулись в одну угрюмую серую тучу. Птиц чувствовал холодок бессмертных здесь, чувствовал как голова тяжелеет от нескончаемого крика. А может и не от крика — какой по счёту это стакан? Из груди вырвался булькающий «ик». Чёрт его знает. Смутные пятна полыхали искрами огней, странное зрелище развивалось прямо перед глазами. Словно окрыленный волшебным зовом, он различал лишь голоса и лица друзей, отвечал на их бессмысленные шутки своими не менее бессмысленными, иногда совсем расплывчатыми, словами. Смех оглушал, изливался в визг на подкорке сознания, всё плыло, цвета искажались, многоголосье сливалось с мольбами праотцов, воздух исцарапал ноздри.

И внезапно затихло.

Тишина.

Полый звон, глубокий, стекло трётся о деревяшки стола. Дориан проморгался об безумства — горлышко смотрело прямо на него. Кто-то по дружески хлопнул по спине. Вновь воцарился смех. Он, казалось тоже поймав волну, загоготал следом и вытянулся к бутылке.

Вжух-вжух...

С каждым поворотом этот глухой звон опускал сердце всё ниже и ниже, словно его биение действительно затекало в пятки холодным потом. Страх сковал скулы, на лице застыла глупая улыбка. Птиц хихикал с остальными, но прекрасно ощущал свои заледеневшие кости. Ему не важна личность целуемого, ему важно не ударить в грязь лицом, как бы странно это не звучало со стороны такой спорной личности, как Дориан.

.... И звон стих.

Горлышко бутылки, описав ленивую полудугу, уткнулось точно в грудь Варди. А ведь этот рысь ему знаком, правда знаком. Птиц узнал его аристократичные черты лица, густую русую гриву, кошачьи болотные глаза. И всё же, смотря в большой кошачий лик, он не мог понять, своего смущения — что-то не то. Варди был совершенно другим в их первую встречу. Тогда, в бушующей тайге, в метель, окутывающую своим белым ликом весь взор они оказались под сводом общего грота. Явно обрадованный выбором бутылки, рысь приветственно улыбался знакомому попутчику. Дориан улыбался в ответ. Отрывки воспоминаний той холодной ночи щекотали разум, равно как и его желание вновь отправиться к знакомым местам, где-то там, далеко — за горной цепью, к тем старинным домам с красивыми фресками. Подальше от этого места. Пальцы покалывает, напряжённый вздох не покинул груди, осел тревогой на плечах, дал ободряющий пинок. И вот некромант уже цокает когтями по полу, обходя скандирующую толпу вокруг. Медленно. Когти стучат по деревянному настилу, кто-то вновь хлопает его по спине, подгоняя, отбивая дробь бешено колотившемуся сердцу, на лице по прежнему стоит та глупая улыбка, которая не слетает с него весь вечер.

Шаг.

Ещё шаг.

Птиц, решительно подхватив чужой подбородок, склонился чуть ниже. Никаких промедлений, никакого смущения, лишь бездумные резкие действия, желание зацеловать, закончить с этим. Мордочка рыси едва ли выразила хоть каплю удивления. — Ц, — птиц больно ударился о внезапную преграду. Рог, разве у Варди когда-то был рог? Уши завернулись от гогота толпы. Дориан и сам неловко посмеялся, улыбнулся, беглым взглядом оглядывая громоздкий рог с серебристой цепью. — Осторожнее, — голос рыси прозвучал низко, с рыцарским достоинством, бархатным обаянием. Дориан моргнул в замешательстве, не зная, провалиться сквозь землю или рассмеяться громче всех. Он уже открыл рот, чтобы выдать что-то смешное, что-то развязное, спасающие ситуацию. Варди его опередил. Рысь поднялся, плавно и без спешки, опираясь на подлокотники своего стула. С той спокойной уверенностью, характерной затаившемуся зверю в густой траве. Он галантно улыбался, едва заметно, скорее глазами, плавными жестами. — Позвольте, — Варди поклонился, его рука отстранилась в сторону, а другая легла на сердце, — такую красоту нельзя целовать наскоком. Дориан хлопал глазами, когти поджались сами собой. — Перья, — продолжил Варди без тени насмешки, — прекраснее цветов восхода. Глаза, в которых сияют грани золота. И лик, достойный ласковых речей. Кто-то из толпы присвиснул. Шелест движимых тел, ловящих каждое слово. — А вы, достопочтенный, — рысь воркующе склонил голову на бок, — ещё и скромны настолько, что готовы дарить поцелуи первому встречному.

Он сделал шаг вперёд.

Один единственный шаг, а у птица уже заложило уши. Дориан вдруг потерял ориентацию в пространстве. Завывание потешной толпы стихло, казалось, он даже протрезвел, наконец ощутив тот самый горячий румянец на щеках. — Позвольте мне, — Варди взял его лицо в ладони. Аккуратно, словно тот соткан из тончайшего стекла. Мягкие кошачьи лапы легли на скулы, едва касаясь кожи. Чужое дыхание коснулось губ, Дориан ощутил аромат чего-то таёжного, незнакомого, но явно завораживающего сознание.

Нет.

Птиц помотал головой, на лице вновь проскользнула неловкая улыбка. Рука на руку — Дориан отстранился назад, точно так же изящным жестом отбивая поклон перед старым знакомым. Он оставил одну руку в сторону, положил вторую на сердце, прикрыл золотыми ресницами глаза. Птиц когда-то делал так, очень давно, так давно, что не помнил всех движений. — Позвольте мне. Шаг назад. Ещё один. Дориан опустил взгляд, поправил заломанную ткань на груди — лихорадочно, почти неосознанно.

И заухал.

Дробно, раскатисто, словно выговаривая все свои ласковые чувства. Ритмичные звуки словно выбивались откуда-то из груди, стремились позывами наверх. Сипуха сжал пальцы в кулаки, щеки горели точно спелые помидоры. Он не затягивал речей. Отступил влево, потом вправо, закружился пируэтом, вздыбил пышные перья. Крылья полусферами обвели круг, затем ещё один, когти скреблись о твердый пол. Длинные лапы обвели его в своеобразном танце, словно ведя тело по потокам ветра. Пируэт за пируэтом и вот лицом к лицу — они вновь оказались близко. Горячее дыхание взволнованной птицы скользнуло по чужим щекам. Он взялся ладонями, без принципов, напрямую, уверенно увлекая рысь за собой. — В моём поселении, — выдохнул птиц, ухватившись за длинный рог, — ухаживают только так. Наклонился, коснулся губ. Почти церемониально, коротко и осторожно. Без какой-либо настойчивости. Он не отстранялся, стоял, ласковою хитринкой поглядывая на чужое изумление из-под злотых ресниц. Варди молчал. Дориан тоже. Самопроизвольно уголки губ изогнулись в привычной неловкой улыбке. Сзади послышался кашель. Либертас медленно, очень медленно, опустил стопку на стол, так и не отпив глотка. Когти птица поджались сами собой, лёгкий холодок заполз под шкирку, распускаясь тучками мурашек по телу. — Это... — начал Варди. — Я дурак, прости, — тут же отмахнулся Дориан, делая поспешные выпады назад. — Это красиво, — улыбнулся рысь, всё ещё удерживая того за руку, — позволь... Мягкая лапа пошарила по карманам в поисках чего-то явно маленького. Болотные глаза его блестели от лёгкой мании достать вещь прямо сейчас. — Нет, нет, позволь, — на попытку отстраниться. Варди вложил безделушку в чужую ладонь, — тебе. Тёплое, тяжело и гладкое. Дориан поднял вещицу на свет, оглядывая её так, поверхностно, мельком.

Кулон.

— Я не стану твоей проституткой, — в голосе промелькнула нотка возмущения. Птиц ляпнул быстро, едва ли подумав. Голос звучал гордо, словно он действительно допускал мысль о подобных желаниях. Сзади кто-то прыснул в кулак. Наконец, спустя жалкие минуты тишины по толпе прошёлся улюлюкающий гул. Сердце пропустило удар, Дориан захотел отбросить все противные мысли, он почувствовал, как уши наливаются пунцовым и ярко красным, слихвой выдавая все его потайные чувства. — И не надо, — хохотнул рысь, отмахиваясь, — это просто подарок. Птиц моргнул. Просто подарок. Шум толпы вновь обволок уши. Его тело от чего сделалось тяжёлым, а ноги неподъемно принесли тело на место. Всё ещё свободное с полным стаканом пьянящено. Металлическая плоская шайбочка каталась по руке, перебираемая, словно тот всё никак не может уложить мысли в кулак. Он провел пальцами по крышке кулона: подушечка, когти — лапа. Всё в ней символизирует своего хозяина. По горлу вновь, заполняя разум, потекло горячее пойло. Отвратительно. Взгляд прыгнул на Варди. Просто отвратительно. За взглядом не последовало ответа, рысь не смотрел на него, его глаза были прикованы к бутылке. Её звенящий гулкий свист выбирал новую жертву. И всё-таки.... Кулончик вновь ощупали в руке.

Нет, это отвратительно.

Дориан фыркнул, полный решимости. Это просто подарок, ничего больше. Жгучий тягучий напиток растекся по губам. ....Кулон всё ещё отзывался в ладони пьянеющим теплом....