Алиса,я разлагаюсь в морге

Глава 4. Детектор Снова утро. Но сегодня оно было другим. Я проснулась раньше будильника, и в тишине не было привычного отголоска кошмаров. Внутри — все та же опустошенность, но с новым, сладковатым привкусом облегчения. Я взглянула на лист бумаги, испещренный вчерашним признанием. Мне было страшно. Но чего? Этих слов уже не стереть, они существовали, и от этого становилось и больно, и... легко. Внутренний голос, тихий, но упрямый, нашептывал: «Алиса, ты справилась. Ты должна гордиться собой. Тьма еще не поглотила тебя целиком. В тебе все еще живет тот огонек, что когда-то разглядели друзья». Сегодня меня ждал тяжелый день. Итог у Стрюка. Господи, как же я его ненавидела. Он, казалось, питался страхом студентов и не прощал ни единой ошибки. Неужели он никогда сам не был на нашем месте? Я была уверена в своих знаниях. Я видела патанатомию каждый день в морге, держала ее в руках, вдыхала ее запах. Но липкая тревога не отпускала: «А вдруг не сдам?» Я отбросила эти мысли. Я — санитарка в морге. Я что, не смогу ответить на его каверзные вопросы? На удивление, я не опоздала. — О, Алиса, это вы... — проворчал Стрюк, смерив меня взглядом поверх очков. — И впервые пришли вовремя. Что ж, раз уж так, тяните билет и отвечайте первая. Я вытянула билет, взяла препарат. Взглянув на вопросы, внутренне выдохнула. Я знала их идеально. Села напротив него. Колени подрагивали, но голос звучал ровно и уверенно. Я отвечала четко, без запинки. — Да, Алиса, вызубрили вы идеально, — произнес Стрюк, когда я замолчала. Его голос был сладким, как сироп, и от этого становилось только хуже. — Теперь вопрос не по билету. Скажите, каковы основные причины детской смертности? От чего чаще всего умирают дети? Ком подкатил к горлу, перекрывая дыхание. Комната поплыла. Перед глазами встал не учебник, а то самое маленькое тело на секционном столе. Светлые волосы, похожие на пух. Ее звали Светлана. Ее имя было светлым, а конец — темным. — Обезвоживание, — хотелось закричать мне на всю аудиторию. Но я взяла себя в руки. — Инфекции... Коклюш... — Я сделала паузу и посмотрела ему прямо в глаза. — Родители. Которые должны были защищать, но не справились с одной-единственной задачей — защитить. — Да-а, Алиса, — он протянул слова, и его взгляд, холодный и оценивающий, пополз вниз по моей фигуре, задержавшись на расстегнутом халате. — Вам надо было на актерский поступать. Умеете вы... умеете вы говорить пронзительно. Но вот конкретных знаний не хватает. Ставлю вам четыре. Лишь только за ваши красивые глаза... — Он многозначительно замолчал, и его взгляд, полный неприкрытого сладострастия, довершил фразу. Боже, какая мерзость. Желудок сжался в комок от омерзения. Но... четверка в кармане. Я могу бежать. Я выскочила из аудитории, чувствуя себя грязной, но свободной. --- Переступив порог морга, я учуяла запах. Едкий, сладковатый — запах застоявшегося перегара, смешанный с формалином. Мой внутренний детектор алкоголя сработал мгновенно. «Алкогольный гепатит, — молниеносно пронеслось в голове. — Какая жалость. Сам виноват». Я переоделась и подошла к секционному столу, ожидая инструкций. — Алиса, вы какая-то странная сегодня, — заметил врач. — С какой-то уверенностью зашли. Что, сдали итог у Стрюка? Он в свое время мне нервишки помотал, — отшутился он. — Да, сдала. Четверку поставил, а я ответила на все его вопросы. — Четверка — это еще хорошо! Я бегал сдавать ему итог раз двадцать. Так что ты молодец. На столе лежал мужчина лет тридцати. Его кожа была желтой, яркой, как спелый апельсин. — Так, Алиса, давай осмотрим тело. Что говорит нам его цвет? — Желтуха, — уверенно ответила я. — А учитывая, что тут несет алкоголем, явно печеночная. — Все верно, Алиса. Клиницисты так и сказали. Он приезжал капаться каждую неделю, — врач покачал головой. — Словно на курорт в больницу ездил. Я смотрела на этого «апельсинового» мужчину и не чувствовала ничего, кроме холодного, профессионального любопытства. Ни жалости, ни страха. Только одно осознание: некоторые сами роют себе могилу, стакан за стаканом. И никакой детектор не может спасти того, кто не хочет спасаться самГлава 5 Вернулась домой-просто без сил,свалилась на кровать, И тут — звонок. Одиннадцать вечера. Леша. «Ну что, у тебя снова депрессия?» — с какой-то обидой сказал он. «Нет у меня никакой депрессии. Что хотел?» «Пошли пить текилу. Меня девушка бросила». «Ахах, какой ты смешной! Ты же знаешь, наши посиделки заканчиваются плохо». «Да завтра микра, на нее не пойдем». «Ох, ну ладно. Я собираюсь». «Ну все, жду тебя в клубе, любимка моя». Я быстро собралась. Мои руки сами потянулись к красной помаде. Она стала моим щитом, давая иллюзию женской силы и соблазнительности, за которой можно было спрятать всю свою надломленность. Мы кутили до шести утра, и я старалась быть громче всех, смеяться дальше всех, быть той «Алисой-огоньком», в которую было так легко поверить. Проспав час, на автопилоте потащилась на пару. Бежала по коридору, как всегда, на десять минут позже, — и врезалась в него. «О, Алиса, привет. Ну что, нашла тот самый кирпичик, который сломал тебя?» — его голос был спокоен. «Да, я написала текст. Но показывать его вам не буду… Я не готова». «Так я и не просил. Это же нужно для тебя. Я вижу тебя насквозь, Алиса. Ты разбита». «Сами вы разбитая ваза, Владимир Сергеевич, а я вот целая!» Я влетела в аудиторию. Леша, такой же помятый и пахнущий вчерашним, уже ждал. Мы проспали всю пару, пока мир вокруг кипел жизнью, до которой нам не было дела. Звонок. Нас толкнула староста: «Гулены, вас отпустили». Выйдя в коридор, я обомлела. Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, с двумя стаканчиками в руках. Я подошла, стараясь сохранить остатки бравады. «Если второй стакан для меня, то спешу огорчить: я ненавижу кофе». «Я знаю, Алиса. Такие люди, как вы, не любят кофе. Оно горчит и напоминает им об их боли. Пойдемте. Поговорим о том, что вы целая». Мы зашли в пустую аудиторию. Я развалилась на стуле, изображая хозяйку положения. Он — психиатр, но я — умелый манипулятор. Чего он хочет? «Алиса, — его голос был тихим и грубоватым, лишенным привычной лекционной гладкости. — У меня был друг. Любил экстрим. Ходил в горы. И в один из походов сошла лавина. Он упал, разбился… но выжил. Его мечта покорить Эверест теперь навсегда осталась мечтой. Да, он физически цел. Но он разбит внутри.» Он смотрел на меня прямо, и в его взгляде не было оценки — только понимание. Глубокое и безжалостное. «Так и вы. Что же за тьму вы скрываете за своим черным юмором?» Тишина повисла в воздухе, тяжелая и звенящая. Вся моя броня, вся моя «целость», дала трещину. Сквозь нее проглянула та самая тьма, о которой он спрашивал. «Вас это не касается,» — сорвалось у меня, резко и зло. Я сделала шаг, схватила стакан. «А ваш кофе я все-таки возьму. Выпью по дороге…» Сделав глоток, я почувствовала не горечь, а нежную сладость мяты. «Там чай, — тихо сказал он. — Хорошо помогает от похмелья.» Я коротко, беззвучно рассмеялась и, не говоря больше ни слова, развернулась и растворилась в толпе. Я шла, чувствуя на спине его взгляд, который, казалось, видел все: и вчерашнюю текилу, и месяцы до нее, и ту боль, что я носила в себе вместо сердца Прошел месяц. Целый месяц я жила как раньше — на износ, в бесконечной череде пар, клубов и дурашливых рилсов с Лешей. Я пыталась заглушить боль старыми методами: громкой музыкой, адреналином, слоем иронии и алой помады. Но что-то изменилось. Возвращаясь под утро, я первым делом смотрела на свой цветок. Он цвел, не переставая, будто маленький, упрямый маяк в тумане моей жизни. И в тишине, наступавшей после отбоя треков в наушниках, я слышала эхо того вопроса: «Что же за тьму вы скрываете?» Он не преследовал меня. Он просто висел в воздухе, как нерешенная задача. А я все оттягивала момент, когда мне придется с ним остаться наедине. Потому что бороться с болью — это одно. А признать ее существование — значит объявить ей войну. А я все еще не была готова к такому сражению.Снова работа. Близится сессия, а я совсем не успеваю учиться и работать. И я часто ловлю себя на мысли, что мне нравится этот бешеный темп. Пока ты бежишь, некогда думать. Нельзя часами сидеть и заниматься самобичеванием, когда на носу экзамен по этой проклятой физиологии. Я отдаю ей всю себя. Сижу над конспектами, и буквы пляшут перед глазами. Сегодня я психанула. Швырнула учебник в стену, и в наступившей тишине что-то щелкнуло. Я поняла. Поняла, что больше не хочу. Не хочу эту физиологию, этот бег, эту вечную гонку от самой себя. Я взяла телефон. На экране — двадцать пропущенных звонков. От мамы. Тревога, холодная и липкая, сжала горло. Зачем она звонила так много? Неужели опять что-то случилось? Звонки поздней ночью пугали меня всегда. Пугали с тех самых пор, как я получила тот, самый первый. Я помню его как вчера. --- Воспоминание. Мне 15. Январь. Мы с мамой смотрели «Гадалку» по ТВ-3 и болтали. Было почти уютно. В такие редкие моменты затишья я позволяла себе верить, что все может быть нормально. Она тогда сказала, что они разошлись навсегда и теперь все будет по-другому. «Ага, ну, — пронеслось у меня в голове тогда. — Конечно, по-другому». И он пришел. У него были ключи. Он встал в коридоре, в проеме двери, как призрак. Он спрятал что-то за спиной, но я увидела — нож. Его голос был тихим и плоским, когда он сказал: — Я убью вас сегодня. Вы не выйдете из этой квартиры. Он не сделал ничего. Просто постоял и ушел. Оставив после себя вакуум ужаса. Прошло несколько дней. Я, измотанная до предела, решила ночевать у папы. Хоть какая-то передышка. Ночь. Резкий звонок. Папе звонят соседи. Говорят, что отчим порезал маму. Папа подходит ко мне. Его лицо — маска невозмутимости. — Он твою маму порезал. Во мне что-то оборвалось. — Надо срочно к ней! — закричала я. — Я не пойду, — отрезал он. Я не стала его упрашивать. Быстро натянула первые попавшиеся вещи и выбежала на улицу. Я бежала, подгоняемая одним страхом: «Он ее убьет. Я не успею». Я прибежала быстрее скорой. Она была у соседей. Истекала кровью. На ее лице не было куска щеки. Он кинул в нее кружку. Металлическую. Полиция уже была там. Скорая все еще ехала. Я зашла в нашу квартиру.Там был он И в его руках — та самая кружка. Он не понимал, что происходит. Полицейские были в доме. Я умоляла их вывести его, этого человека-чудовище. Я кричала, рыдая, рассказывала, что он сделал с мамой. И знаете, что они сделали? Ничего. Абсолютно ничего. Они уговорили его «просто уйти». Он мог находиться в этой квартире, ведь там был его сын. Его просто уговорили уйти. Мой брат спал, не ведая ни о чем. Наконец, приехала скорая. Я знала, что мне нужно ехать с мамой. И я знала, что она должна сказать врачам, что ее ударили. Так всю информацию сразу передадут в полицию, и заявление будет написать легче. Я стояла перед ней на коленях. В палате, где пахло кровью и антисептиком. Я молила ее, умоляла, плакала: — Мама, пожалуйста, напиши заявление. Пожалуйста! Но она смотрела на меня пустым, затуманенным взглядом и шептала: — Нет... Ребенку же нужен отец... Прошло еще несколько дней. Он пришел домой. А я его не пустила. Встала в дверях и сказала, что ему здесь делать нечего. Он толкнул меня. Я упала. Потом он ударил меня. Очень сильно. Мой пес, верный пес, кинулся на него, чтобы защитить. — Я тебя убью, — сказал он мне, и я ему поверила. Не знаю, откуда у меня взялись силы. Я встала. Поднялась с пола, вся трясясь от боли и ненависти. И ушла из этого дома. Поехала в полицию. Писать заявление. На него. Пока шло расследование, я жила с этим человеком под одной крышей еще три долгих, ебанных месяца. Каждый день был пыткой. Каждая ночь — страхом. Его посадили. Он до сих пор в тюрьме. И я надеюсь, он там и сгниет. --- Я сижу на полу в своей квартире, сжимая телефон в потной ладони. Двадцать пропущенных. Дыхание сбивается. Я решаюсь перезвонить маме. Палец дрожит, когда я нажимаю на кнопку вызова. Я подношу трубку к уху и слышу лишь протяжные гудки. Каждый гудок — как удар молотком по наковальне моего прошлого. Я готова услышать ее голос.— Алло? Я снова услышала этот родной голос. Он был тихим, нежным, как и всегда. Таким, каким он звучал в те редкие просветы между бурями, когда она читала мне сказки на ночь. — Что-то случилось, мам? — с дрожью в голосе пробормотала я, сжимая телефон так, что костяшки побелели. Я готовилась к крику, к слезам, к пьяным упрекам. — Нет, ничего не случилось. Тишина в трубке была спокойной, не зловещей. — Я просто хотела узнать... как ты? Во мне что-то екнуло. Сработал детектор. И он показал ноль. Ни алкогольной хрипотцы, ни истеричных ноток. Она была трезва. И от этого ее забота звучала невыносимо чужой и желанной одновременно. — У меня все хорошо, — выдавила я автоматически. — Учеба, работа... Устала, в общем. — Ты же у меня героиня, Алиска моя. Ее голос дрогнул. — Я очень люблю тебя. Правда. Я так долго ждала эти слова. Ждала годами, стоя на коленях в больнице, заливаясь кровью в подъезде, замирая от страха в своей комнате. Я ждала их так долго, что, услышав, они не согрели, а... разбили мне сердце. Острая, колющая боль где-то под ребрами. Не от лжи, а от правды, прозвучавшей не вовремя. — И я тебя, мам... — прошептала я, и голос сорвался. Двухминутный разговор. Обычные, ничего не значащие слова. Но они перевернули во мне что-то. Не с нежностью, а с яростью. Словно пружина, которую сжимали пятнадцать лет, вдруг распрямилась. Трубка выпала из руки. Сердце заклинило, замерло в странной, болезненной судороге. Я подошла к столу, где лежал тот самый, испещренный строчками лист. «Поворотный кирпич». Пистолет. Серьги. Пустой холодильник. Скомкала. С яростью, с которой рвешь паутину, что опутала все лицо. Бумажный ком с глухим стуком упал в мусорное ведро. Нет. То, что там написано — это не кирпич. Это щепки. Пыль. В моей жизни было что-то и пострашнее. И самым страшным была не жестокость. А вот эта самая нежность, пробивавшаяся сквозь щели ада. Потому что от жестокости можно защититься злостью. А как защититься от этого? От этого тихого «Алиска моя», которое напоминает, что где-то под слоями боли и водки все еще живет та самая мама, и что, возможно, ее потеря — это самая большая боль из всех. Я стояла, глядя на скомканную бумагу, и понимала, что мое задание по психологии только началось. И вопрос был уже не в том, «какой кирпич был первым», а в том, как жить с тем, что стена, которую ты строила, чтобы защититься от монстра, не выдерживает простого человеческого голоса.