Ну почему работа с девять до пяти?

Солнце уже давно потеряло свою дневную ярость, превратившись в мягкий, медовый полумрак, который разливался по спальне сквозь неплотно задернутые шторы. Лариса Уимс, высокая, статная блондинка с волосами цвета северного льда, вошла в комнату с грацией хищницы, возвращающейся в свое логово после удачной охоты. В воздухе еще витал едва уловимый аромат ее духов - сандал, бергамот и что-то неуловимо теплое, как обещание. Она замерла на пороге, и усталость рабочего дня мгновенно отступила на второй план, сменившись щемящей нежностью и легким беспокойством. На огромной кровати, застеленной прохладным бельем цвета слоновой кости, лежала Уэнсдей. Она была похожа на маленькую, отчаявшуюся ворону, упавшую в сугроб. Девушка уткнулась лицом в подушку, раскинув руки в стороны, и всем своим видом выражала такое вселенское отчаяние, будто пыталась добровольно задохнуться, чтобы избежать встречи с реальностью. — Милая. — голос Ларисы прозвучал тихо и хрипловато, мягким шелком коснувшись тишины комнаты. Она подошла к кровати, села на край и положила прохладную ладонь на спину Уэнсдей, чувствуя, как та едва заметно дрожит. Лариса медленно, успокаивающе провела рукой по тонкой ткани футболки, ощущая под пальцами каждый позвонок, каждую линию худенького тела. И тут она вспомнила. Сегодня. Прием у психиатра. Новый рецепт. — Уэнсдей. — снова позвала Лариса, чуть настойчивее, но все так же мягко. — Что случилось, маленькая? Яд убрали из свободной продажи? Пагсли снова выжил после твоего нападения? Голос Уэнсдей донесся до нее приглушенно и обреченно, словно из глубокого колодца: — Мои новые таблетки... — она сделала паузу, полную драматизма. — В инструкции мелким шрифтом было написано, что их нельзя смешивать с кофеином. Лариса почувствовала, как уголки ее губ сами собой дрогнули в улыбке. Она продолжила гладить девушку по спине, выписывая на ее коже сквозь ткань невидимые узоры. — И? — спросила она с притворной серьезностью. — Что за побочный эффект? Ты стала видеть демонов? У тебя отрос третий глаз? Уэнсдей чуть повернула голову, явив миру один черный, как ночь, глаз, полный неподдельной трагедии. — Хуже. — прошептала она голосом, каким сообщают о конце света. — У меня... не проходит эрекция. Лариса замерла на секунду, переваривая информацию. А потом тихий, журчащий смех сорвался с ее губ. Она не смеялась над Уэнсдей, нет. Она смеялась от абсурдности ситуации, от той невероятной, мрачной искренности, с которой ее миниатюрная возлюбленная сообщала о своей проблеме. — О, милая. — Лариса наклонилась и поцеловала ее в висок. — Знаешь, это даже интересно. Повод попробовать что-то новое. Уэнсдей дернулась, как от удара током, и перевернулась на спину, уставившись на Ларису с возмущением и отчаянием. — Я умираю здесь! — воскликнула она, указывая на себя дрожащей рукой. — Мое тело предало меня, я чувствую себя героем дешевой порнографической комедии, а ты смеешься над этим?! Лариса, уже вставшая с кровати и направившаяся к своему туалетному столику, чтобы поставить на место тяжелую сумку из крокодиловой кожи, обернулась. В ее янтарных глазах плясали золотистые искорки веселья, смешанного с такой глубокой и всепоглощающей любовью, что Уэнсдей на мгновение стало трудно дышать, но совсем по другой причине. — Мы все рано или поздно умрем, мой маленький всадник апокалипсиса. — философски заметила Лариса, возвращаясь к кровати. Она грациозно опустилась на колени, оказавшись лицом к лицу с Уэнсдей, и приблизила свои губы к самому ее уху. Ее дыхание было горячим и дразнящим, шепот - бархатистым и низким, как виолончель. — Но если нам суждено умереть сегодня от твоего... недуга... — она слегка коснулась губами мочки уха, заставив Уэнсдей вздрогнуть, — то я предлагаю умереть красиво. Знаешь, у меня в шкатулке припрятан «Лаверон» для особого случая. Лежит там, ждет нашей годовщины. Маленькая красная пилюля обещания. — Она отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть, как на бледных щеках Уэнсдей проступает едва заметный, но такой красноречивый румянец. — Но, судя по всему, особый случай наступил раньше. Прямо сейчас. Уэнсдей открыла рот, чтобы выдать очередную мрачную тираду, но Лариса уже легко поднялась с колен, грациозная, как пантера. В ее движениях появилась целеустремленность. Она прошла к секретеру, открыла потайной ящичек и извлекла оттуда небольшую бархатную коробочку. Щелчок - и на свет появилась единственная капсула, переливающаяся алым, как капля крови на снегу. Не сводя с Уэнсдей завораживающего взгляда, Лариса отправила ее в рот и запила глотком воды из стоящего на столике стакана. — Жди меня. — приказала она мягко, и в этом приказе была не власть, а обещание. Движения Ларисы были исполнены ленивой, чувственной грации. Медленно, словно в ритуале, она расстегнула молнию на строгом платье цвета глубокого индиго, и оно упало к ее ногам лужей дорогой ткани. Она не спеша высвободилась из чулок, оставшись в одном белье - кружевном, цвета слоновой кости, которое так шло к ее фарфоровой коже. Затем она скрылась за дверью ванной, откуда вскоре послышался шум воды. Этот звук - обещание скорой прохлады и очищения - гипнотизировал. Для Уэнсдей эти пятьдесят минут растянулись в вечность. Она лежала, глядя в потолок и чувствуя, как кровь пульсирует внизу живота, создавая мучительно-сладкое, не отпускающее напряжение. Она пыталась думать о чем угодно - о коллекции засушенных пауков, о новой книге про средневековые пытки, о цитатах Ницше. Но мысли тонули в вязком, горячем ожидании. Не в силах больше терпеть это томление, она встала, на ватных ногах доковыляла до холодильника на кухне и, достав ледяную банку колы, с блаженным стоном приложила ее прямо к ткани пижамных штанов, натянутых в районе паха. Холод обжег, но принес секундное, обманчивое облегчение. В таком положении - стоя посреди комнаты с банкой, прижатой к самому сокровенному месту - ее и застала Лариса. Дверь ванной бесшумно открылась, выпуская облако теплого, влажного пара, пропитанного ароматами ванили, амбры и чистого тела. Лариса стояла на пороге, закутанная в махровый халат, волосы влажными прядями спадали на плечи, а глаза... глаза горели ровным, глубоким пламенем. «Лаверон» делал свое дело, превращая и без того чувственную женщину в олицетворение желания. Она была возбуждена, но в этом возбуждении не было суеты. Была властная, строгая нежность. Спокойная сила океана перед приливом. Она медленно, не проронив ни слова, приблизилась к Уэнсдей, которая замерла с банкой в руке, похожая на нашкодившего тёмного эльфа, оленя в свете фар или за... Задалбавшегося воробья. Лариса мягко, но решительно забрала ледяную банку из ее пальцев и поставила на столик. — Хватит мучить себя. — прошептала она, и в ее голосе звучала бархатистая сталь. — Иди сюда. Она стянула с Уэнсдей пижамные штаны вместе с кружевными трусиками в одно слитное, нежное, но непреклонное движение. Взгляду Ларисы открылось самое сокровенное - нежный, лишенный какой-либо растительности член, головка которого, налитая кровью, была цвета влажного коралла. Он был прекрасен в своей уязвимости и силе, как странный, экзотический цветок. Лариса провела по нему кончиками пальцев, едва касаясь, отчего Уэнсдей дёрнулась и прикусила губу, чтобы не закричать. — Тш-ш-ш. — успокоила ее Лариса, сбрасывая с себя халат. Ее тело, все еще хранящее влажное тепло душа, предстало перед Уэнсдей во всей своей величественной красоте. Лариса легко, почти невесомо, опустилась на кровать, а затем, призывно глядя на Уэнсдей, помогла ей забраться сверху. Уэнсдей нависла над ней, тонкая, бледная, с лихорадочным блеском в темных глазах. Она была прекрасна в своей отчаянной нужде. — Давай, Аддамс. — подбодрила ее Лариса, беря в ладони ее лицо. — Я здесь. Я с тобой. Не бойся. Или бойся. Но действуй. Уэнсдей, направляемая мягкими руками Ларисы, медленно, с тихим, сдавленным стоном, вошла в нее. Между ее ног уже блестела влага желания, лоно было горячим и текучим, готовым принять. Ощущение было подобно разряду молнии, пронзившему их обеих. Время исчезло, остался только этот ритм - глубокий, первобытный, задаваемый бедрами Уэнсдей. Лариса двигалась навстречу, принимая ее в себя, ее груди мерно покачивались в такт движениям, а руки лежали на тонкой талии Уэнсдей, то поглаживая, то чуть сжимая. Комната наполнилась звуками - влажным шлепком тел, прерывистым дыханием Ларисы, которая шептала слова поддержки и ободрения, и тихими, почти жалобными стонами Уэнсдей. Она то скулила, как маленький зверек, то издавала глубокие, гортанные звуки наслаждения. Лариса ловила каждую эмоцию на ее лице, видела, как расширяются зрачки, как приоткрываются губы. — Хорошо... моя девочка... как же хорошо... — выдыхала Лариса, ритмично подаваясь бедрами навстречу. Кульминация накрыла Уэнсдей внезапно, как девятый вал. Она вскрикнула - долгий, сорванный стон, застывший где-то между мукой и экстазом, и замерла, содрогаясь всем телом, изливаясь глубоко внутрь Ларисы. Лариса чувствовала эти толчки, эту пульсацию, и это стало последней каплей. Она кончила следом, минуту спустя, сильно и глубоко, выгнувшись навстречу Уэнсдей и прижимая ее к себе. Ее дыхание было частым и рваным, сердце колотилось где-то в горле. Несколько минут они лежали, не в силах пошевелиться. Уэнсдей уткнулась носом в ямочку на шее Ларисы, чувствуя, как бешено бьется ее пульс. — Лариса. — прошептала она, все еще тяжело дыша. Голос ее дрожал. — Скажи мне... ты ведь не забыла... обновить внутриматочную спираль? Вопрос прозвучал так нелепо и так по-деловому после пережитого шторма эмоций, что Лариса тихо рассмеялась, чувствуя, как вибрация отдается в теле Уэнсдей. Она запустила свободную руку под футболку девушки и начала медленно, ласково гладить ее маленькую грудь, обводя большим пальцем сосок. — Какая ты не порядочная, Аддамс. Сначала спишь а потом думаешь о последствиях. — прошептала она ей в макушку, и в ее голосе звучала безграничная, теплая, заботливая нежность. — Еще два месяца назад, солнце.

Банка оставила на столе лужицу концентрата, впрочем, сами девушки тоже не остались в твёрдом состоянии.