Под контролем

План, очевидно, дерьмо. Этажи не бьются между собой, сетка колонн уехала и не обещала вернуться. Полметра? Ремен проверяет линейкой сбитое растояние. Нет, четыреста пятьдесят. Кто-то из младших неправильно посадил этажи друг на друга и теперь говно со второго будет литься прямо кому-то в суп. Вау. Просто потрясающе. Усталость сковывает плечи, глухое раздражение машет издалека, намекая, что ещё пара кликов по файлу, и он окончательно озвереет, если не переключится на что-то ещё. Виски ноют, болью отдаваясь где-то под черепом. Ремен сдавливает переносицу и массирует лоб, глубоко вздыхая. Мерное гудение со всех сторон вкупе с лёгким массажем вводит в транс, отсрочивая приговор. Тихий скулеж рядом напоминает о задаче поинтереснее, и Ремен тянется рукой в сторону, поглаживая дрожащие бедра. Мегуми прижимается коленями, то ли пытаясь пнуть, то ли ища хоть какого-то контакта, и недовольно стонет, обиженно глядя влажными глазами в самую душу. Но добивается только полу улыбки и пальцев, давящих на стопор вибрирующей пробки. — Ты что-то хотел? — веселясь тянет Ремен, не давая увильнуть, и мерно толкает пробку глубже, отсчитывая в голове ровный ритм. Резко надавить, отпустить. Надавить, покрутить пальцами по основанию, отпустить. В ответ ему выдают только слезливый скулеж. Почти жаль, что кляп мешает разговаривать. Ремен бы с удовольствием послушал витиеватые фразочки, Мегуми, все же, красиво ругается. Ерзает, пытаясь отползти, хнычет, тычется лбом в колено. Жалостливый милый маленький щенок. Ремен переключает файлы, закрывая самый проблемный и пробегается взглядом по другому, ища несостыковки. Под ладонью бугрится мышцами кожа. Ягодичные, потом впадинка, длинная мышца бедра, колено, пересобранное в кабинете хирурга раз триста. Ремен поглаживает его с особой любовью, проминает суставчики, улыбаясь довольно, когда слышит совсем уж жалобные звуки. Слишком чувствительное место. И пусть физически едва ли, но психологически — самое нежное, хуже только ступни, но до них ещё надо добраться. Мегуми, будто чует неладное, вытягивается и отползает по постели дальше, толкаясь ногами. Сам же и подставляется. За голень его удобно подтащить его ближе. Жилистая, мощная. Иногда, после долгих забегов на его ноги смотреть больно, а сейчас, в период затишья, они кажутся даже чуть мягче обычного. Ремен листает страницы файла и улыбается, обещая сам себе оставить пару засосов там, где Мегуми заметит не сразу. Зато, если натянет беговые шорты без тех леггинсов, будет видно. Он дуется, так явно. Смотрит волком, ресницы слиплись, и кажется, будто зелёные глазищи подведены черной стрелкой. Девчонки могут такому только завидовать. Тонкие губы припухли, дурацкий резиновый шарик его бесил с самого начала. Но не дёргается, лежит послушно, ждёт что будет дальше, хныча от гиперстимуляции в заднице. Наверняка уже привык и чувствует примерно нихрена, но добавить не просит. Ссыкует или позволяет решать самому? Ремен уже не особо помнит, что хотел вообще проверить в присланных файлах. Он водит бездумно подушечками по коже, пялится на ломаные линии мышц в полутенях от торшера и даёт себе на мгновения провалиться в бессознательное и забыть о геморрое внешнего мира. Теплое тело в постели рядом, ужин в холодильнике, и весь контроль у него на кончиках пальцев, помани, и все падёт ниц. Озвучь он эту мысль вслух, и Мегуми закашляется от смеха. Он и это то предложил наверняка ради эксперимента. Может, попал случайно не на ту вкладку на черно-оранжевом сайте. А не потому что верит в чей-либо контроль, над собой в том числе. Бегун, как он есть. Пробовал сам, как пить дать. Тыкался, пытался не дать себе кончить лишний раз? Это ерунда. Ссыкушка, он едва ли знает свой потолок. Ремен усмехается мысли, сам того не замечая, и надавливет пальцами сильнее. Поднимает руку обратно и едва надавливая ведёт полосы уже ногтями. Мегуми вопит что-то нечленораздельное, дрожит под ладонью, но ногу так и не убирает. Вот и ответ. Искусственно возведенный «потолок», как он есть. Закрывает небо в алмазах жёстким полотном. Хочет обманываться — пускай, но у Ремена другие планы. Он сжимает половинку упругой, отлично лежащей в ладонях задницы, тянет в сторону и шлепает легко, скорее напоминая о себе, чем всерьёз играя. Мегуми вопросительно гудит, бодая лбом колено, и Ремен улыбается довольно в ответ, нащупав другой рукой пульт и поднимая вибрацию на одно деление выше. Смотрел бы и слушал вечность. Мегуми дёргается всем телом, роняя из горла довольный на грани с «это уже слишком» стон. Дрожит, сильнее прижимая к себе сцепленные лентой от какого-то старого подарка руки. Он когда вручил это позорище, Ремен долго смеялся. Но на ремень Фушигуро наложил табу, а пушистые розовые наручники из магазина приколов сгинули после последнего прихода «в гости» Годжо. Все дружно сделали вид, что их и не существовало вовсе, а Ремену было, в целом, до лампочки. Зато сейчас — почти подарок. Бантик бы на шею, но и так неплохо, особенно когда Мегуми начинает ерзать сильнее, сжимая бедра. Ремен на это устрашающе улыбается, обнажая клыки. — Ну-ка ножки в стороны и покажи что там у тебя, — хмыкает он, шлепая по заднице до звонкого хлопка. Мегуми покрывается красными пятнами тут же. Прячет мордочку в постели и медленно, сопротивляясь, раскрывает колени, дрожа от перевозбуждения. Вид потрясающий. Тяжелый, налитый кровью член на бедре, поджавшиеся яйца и красная грудь и шея. Он пытается то ли что-то сказать, то ли возмутиться, давится и скулит ещё сильнее, подмахивая бёдрами. Немного не хватает, чтобы кончить. Совсем чуть-чуть. Ремен даже не уверен стоит ли прикасаться и прокручивать кольцо на основании члена, Мегуми же развалится на части и взвоет, потом свернётся как еж и укатится в самый тёмный угол, обиженно сопя. Пожалеть его, что ли? Он крутит эту мысль так и эдак, поглаживая ладонью внутреннюю сторону бедра. Щекочет под коленями, мнет свод стопы до тех пор, пока через резиновый шарик не прорывается сладкий стон. Ласковый, как котенок, нежный. Ремен закусывает губу, торгуясь сам с собой ровно до тех пор пока не видит, как Мегуми ерзает, перелезая головой к нему на бедра. Ещё и ещё, пока не утыкается носом в пах, сминая домашние штаны, и не замирает послушным псом, подрагивая всем телом от удовольствия. Крыша улетает почти тут же. Ремен зарывается в его волосы ладонью, прижимает ближе и двигает бёдрами, потираясь об измазанное в слезах и слюне лицо. Мысли остались там, за пределами кровати, до того момента, когда Мегуми обнял его за плечи и, клюнув в шею, попросил кое с чем помочь. Ну он и помог. Довел до соплей, перегрузки и несознанки во взгляде. Ремен извинится за это после, может быть, а пока пользуется всеми благами, не дает отнять головы от напряжённого члена в штанах и дергает за сосок, проверяя реакцию. Медлительный, не соображающий. Его бы в чувство привести. Улетает слишком быстро даже для первого раза. Ремен стягивает кляп и чертыхается под нос, запутываясь в ленте на руках. Мегуми же хнычет расстроенно, мешает и тычется лицом обратно, вторя что-то бессвязное. Он не успокаивается, пока Сукуна не стягивает брюки и трусы, открывая доступ к члену. И тогда Мегуми замолкает. Прижимается губами к основанию, лижется и пачкает щеки в слюне и предякуляте, пытаясь взять в рот хотя бы головку. Крутит задницей, пытаясь урвать больше, и вываливает язык вперёд, заискивающе глядя снизу вверх. Если Ремен и осознавал что-то до этого момента, то конкретно в этой точке все его ожидания разбиваются вдребезги. Мегуми жаждет, просит. Скулит, утыкаясь ему в промежность и пытается сжать ноги, чтобы наконец додрочить или хотя бы сдавить член бёдрами. — Держи ноги раскрытыми, — жёстко предупреждает Ремен, — иначе в следующий раз возьму распорку. «В следующий раз» его и на пушечный выстрел не пропустят, он в курсе. Не после сегодняшней игры в послушного мальчика. Но это после, когда кое-кто вернётся в себя и перестанет изображать кошку в течке. Он шлепает головкой члена по щеке, удерживая Мегуми за волосы. Первый, второй раз. Бьёт по языку, скользит головкой вперед и назад, дразня, и наконец насаживает его на себя, с довольным стоном погружаясь почти на половину. Жаркий влажный рот. Слезливые глазки с жгучими стрелочками, растрепанные волосы. Фотку бы. Сукуна бы поставил и на экран и в кошелек. Любовался бы и дразнил каждый день. Мегуми податливый, послушно принимает, двигает головой так, будто ничего нет лучше, чем слизывать с его члена предэякулят. Он такой разморенный, такой увлеченный, что толкнуться глубже хочется даже слишком сильно. Ему бы руки все же развязать. Здравая мысль мелькает в голове, и Ремен разрывает ленту, давая немного пространства. Красноватые полосы браслетами обнимают предплечья. Мегуми отстраняется совсем ненадолго и, поняв, что теперь свободны ещё и руки, с едва заметной улыбкой потирает запястья. — Иди сюда. Ремен же не изверг. Хлопает легко по худющему бедру и тянет его задницу к себе. Пара ударов коленями по лицу, неудачная попытка приземлиться задницей с пробкой к нему на грудь, и вот он наконец устраивает ладони на двух половинках, разводя в стороны. Стопор со светящимся индикатором включения выглядит феерически. Направить голову Мегуми в нужное русло слишком легко. Едва он понимает в какой позе оказался, склоняется сам, решая вернуться к прерванному занятию и берет член глубоко, как только может, давясь от жадности. Ремен фыркает под нос, покусывает кожу, и ластится колючей щекой, пытаясь не смеяться из-за недовольных воплей снизу. Вроде и вредничает, но знает, зараза, что вибрации от горла творят магию с его членом. Сдерживаться приходится даже слишком сильно, когда Мегуми подключает язык и начинает играть кончиком с основанием члена. Ерзает задницей, пытаясь устроить ноги удобнее и убрать нагрузку с колен. Ремену надоедает это даже слишком быстро. Пара движений, подоткнутые подушки, и Мегуми упирается носом в постель, раскрывая зад на обозрение по команде. Тонкие пальцы растягивают половинки, глухое возмущение пузырьками шампаского бежит по хребту. Ремен лижет кожу вокруг стопора, соскальзывает на яйца и, довольно причмокнув, хлопает ладонью по бёдрам, фиксируя Мегуми за шею. — По пять на каждую, — предупреждает Ремен, — будешь выделываться — станет десять, услышал? Мегуми угукает, не отрывая головы. Стискивает в кулаках постель, сжимается весь, а член дёргается. И хочется и колется. Ремен старается смеяться как можно тише. Отводит его руки в стороны, лижет одним длинным движением впадинку на позвоночнике, отвлекая, оттягивает стопор пробки, чтобы снова толкнуть её внутрь. Когда он наконец начинает бить, выдыхая счет в покрытую испариной пота кожу, Мегуми может лишь взвизгивать, пачкая постель белесыми каплями спермы. // Он открывает глаза и просыпается одним единым толчком, выныривая из тьмы сна. Вокруг мягко, тепло. Свет немного бьёт в глаза, и Мегуми морщится, но высовывает нос наружу, где больше воздуха. Все ещё тепло, ярко и пахнет домом. Он утыкается носом в кожу, задевает губами сосок и замирает, смущаясь собственной неловкости. Волосы на голове ерошат до состояния гнезда, не иначе. — Проснулся? Сукуна под боком пахнет домом, сексом и ноющей болью в заднице. Во рту побывало стадо лошадей. А воспоминания методично, один за другим подкидывает кадры, как он, скуля, как сука, с растянутым на кляпе ртом, выпрашивал ласку и язык в заднице. Стыд припекает уши. Мегуми планирует спрятаться в коконе из одеяла навсегда. Он ныряет обратно, закрываясь пологом, и выдыхает, будто если закрыть глаза, то все вернётся назад, к моменту, когда он спросил: «Можешь… Мне помочь?» — поцеловав Сукуну в шею. Он тогда, потирая глаза за узкой оправой, сидел за очередным планом, понятным только ему. Мегуми все это неведомо. Скопище цветных линий, заливки. Ему ближе бесконечная дорога под подошвой кроссовок и перетянутые тейпами колени и кисти. «Если это не связано с бегом по пересеченной местности под луной — вполне,» — зевнув в кулак, он откинул голову назад, потеревщись щекой о Мегуми. «А если связано?» — вопрос так-то принципиальный. Может он хотел побегать именно в тот самый момент, а ему… «Тогда придётся отложить хотя бы до завтра, — посмеиваясь, Сукуна стянул очки и растекся в рабочем кресле, закинув ногу на ногу, — в ближайшие двенадцать часов из квартиры я не двинусь.» Мегуми хотел бы тогда покапризничать. Надуть губы, выставить ультиматум, заявить, что его не любят. Будь ему шестнадцать, как когда-то, он бы с удовольствием трепал Сукуне нервы и радовался, что остаётся важным, но независимым. Но у Сукуны отпечаталась тень усталости на лице, мешки под глазами и засохшие на дне стакана остатки кофе, который давно не помогал, совсем не помогали общей картине. Мегуми мог бы сказать тогда: «Бросай все и валим», — но колени ныли, хотелось внимания, а в голове набатом стучало желание получить больше, чем он мог спокойно переварить. Он мог бы тогда свалить, увильнуть с темы, и его бы отпустили. Сукуна вообще лоялен к его побегаем в моменте. Это после он приседает на уши и вытряхивает из его головы всякий мусор. Вот и тогда его скопилось достаточно, но убегать не хотелось. Хотелось забраться на колени, получить абсолютно все внимание и взорваться от удовольствия, но не сбежать. Это сейчас Мегуми думает, что было очень рискованно ставить перед Сукуной пробку и мямлить что-то про «сексуально держать под контролем». Тогда же ему казалось, что он раскованный обольститель, без проблем и с кошачьей грацией падающий на бедра к своему парню. Какой стыд. — Может обойдёмся без самоубийства в постели? — пытаясь сдержать смех, Сукуна хлопает по одеялу, попадая по лопаткам. Легкое давление, ритм. Мегуми пытается не задерживаться на этой мысли, но все равно чувствует, как щеки начинает печь, а ягодицы отдавать ноющей сладкой болью. Он никогда не признается, что ему интересно, красные ли они все ещё. — Боишься, что обвинят тебя? — хрипит он. Вылезать совсем не хочется. — Предпочту «умер в процессе соития», а не «задохнулся под одеялом, как младенец». Тут даже моей вины не будет. О, Мегуми знает этот тон. Нежная насмешка, ласковая, как котенок. С тонкими длинными острыми коготками. Сукуна так же уточнял: «Ты уверен?», когда Мегуми пытался собрать в связное предложение «заткни меня пробкой, посади к себе на колени и подрочи». Забавно то, что его поняли более чем точно. Стянули шорты, поворковали, что смелый мальчик ходит рядом со злым дядей без белья и толкнули пару пальцев в зад на пробу. Конечно он был растянут. Недостаточно, но этого бы хватило для пробки с нешироким сторором. Сукуне — хватило тоже. Он усадил к себе, мял яички, шептал на ухо, что же ещё хочет от него «такой смелый мальчик», а Мегуми только и мог, что стараться не сводить колени, чтобы не получить обидный щелчок по головке члена за нарушение «нельзя». Ходить с пробкой оказалось не плохо. Пара пробных шагов враскорячку под глухой смех и он у цели. Сукуна же не мог упустить возможность, и на его: «Может, свяжешь?», отправил искать верёвку прямо так. Крикнул вдогонку про кляп, получив в ответ невнятные огрызки возмущения, пока Мегуми, шастая по комнатам, пялился на полуобнаженного себя в зеркала. Тут же краснел пятнами и отворачивался, стараясь не зацикливаться на мыслях. У него никогда не было ничего подобного. Его секс всегда был простым и «скучным», даже когда начал встречаться с Сукуной. Да, теперь он мог сесть на кого-то «сверху», встать на колени и раздеться посреди комнаты под плотоядным взглядом. Границы пусть и расширились, но страх всегда перевешивал желание. На него никто не давил и всех все устраивало. Секса было достаточно, чтобы не думать о том, что хочется чего-то сверх. Но дурацкий кусочек клипа на порнхабе сделал свое дело, и вот Мегуми уже строчил в запросе «гиперстимуляция» и пялился на то, как, похожих на него, молоденьких твинков заставляют извиваться на постели часами, без единой разрядки. Он вынашивал мысль ещё пару недель, пробуя, экспериментируя в душе и гадая, мог бы Сукуна… Ему «помочь». Взять все в свои руки, довести до состояния слайма в ладонях и держать его, мять и не выпускать, не давая соскочить. Он мог бы, Мегуми знал это. Он видит, как Сукуна работает, знает, что до него у того были разные отношения, помнит, что тот может долго целовать и гладить до тех пор, пока Мегуми не попросит о большем сам. Все это — уже было на ладони, но никогда не складывалось в единую цепочку. И от понимания, что в этой постели, с Сукуной, он пробовал то самое, что его посадили на колени и подрочили, связали, заткнули рот, перед этим уткнув в пах и пообещав «награду». Оставили вот так, ласкали и не выпускали. Трогали, сжимали, толкали внутрь пробку, пока он не мог шевелиться. Трахали в рот, пока он, раскрытый, хныкал и хотел ещё. Его брали сзади, не давая слезть с члена, пока не наигрались… Эти мысли, воспоминания и фантомные ощущения на коже, казались ему даже приятнее, чем план уехать на выходные в горы. Там все будет просто и понятно. Он наденет спортивки, возьмёт палки для ходьбы и помчит на своих двоих до храма на холме. Там он и его тело окажутся в гармонии, мышцы будут работать, как часы, а горло не будет сводить от криков. Там — Сукуны не будет рядом, как не будет и шепота «Хороший мальчик» на ухо. Все это останется тут, в постели. Его стыд, смущение. Яркие искры возбуждения на коже, красные щеки и возмутительное поведение. И если он захочет — забудется навсегда, как страшный сон, неудавшийся эксперимент и попытка прыгнуть выше головы. О, он бы хотел. Но мысль, что больше этого никогда не повторится вызывает странные эмоции. Мегуми вздрагивает и неосознанно ведёт бёдрами, чувствуя скованность. Ему бы в ванну. И массаж после. Ему бы вылезти и забраться к Сукуне под бок. Похлопать глазками, получить законный поцелуй и уткнуться в шею. Сам с ним все это сделал, пусть и разбирается. Но стыд все ещё печет щеки. — В душ не собираешься? Да и Сукуна тоже. По голосу не понять, то ли свеж, как огурчик, то ли прикидывается. То ли понравилось и доволен, то ли нет и отмалчивается. Мегуми резко откидывает край одеяла и вглядывается в знакомые черты. Ни насмешливой улыбки, ни жадного взгляда. Будто все, что было тут несколько часов назад — скрылось за благопристойным фасадом и не было никаких грязных фразочек и укусов за шею. — Ме-гу-ми Фу-ши-гу-ро? Язык проглотил? — лениво тянет Сукуна, — Или игнорировать меня — твоя принципиальная позиция? — Неа. Сукуна фыркает под нос на ответ невпопад, сочетанием клавиш сохраняя один из файлов. Мегуми против воли замирает взглядом на ловких пальцах и жесткой линии костяшек. Тех же самых, что ласкали и истязали его тело пару часов назад. А может и меньше. Сзади все тянет так, что не понять это от перенапряжения или от подступающего вновь желания. Мегуми сжимается и поджимает губы, реагируя на тянущую боль от дрогнувшей задницы. — Язык на месте, уже неплохо, — отставив ноутбук в сторону, Сукуна перекатывается ближе, забираясь в приоткрытое тепло одеяла, — Так, «нет» — я не собираюсь в душ, или «нет» — я тебя не игнорирую? — бормочет он в кожу где-то под подбородком, покусывая и без того истерзанную шею, и Мегуми не может сдержать дрожь, скуля в голос от неожиданности. Сукуна скалится, Мегуми чувствует. Чует, что он даёт слабину, чуть ли не на подкорке считывая возбуждение и слизывает его подчистую. Дышит жарко, лезет ладонью под одеяло ниже, к бедрам и тянет на себя, перекатывая их обоих, укладывая Мегуми одним движением на грудь. Он готов расплакаться от ощущения пустоты сзади. Сукуна, тёплый, родной и ласковый, как огромный игривый котяра, гладит спину, бедра, обходя зудящие от порки участки на коже, и целует куда придётся, то ли выпрашивая прощение, то ли — разрешение. А Мегуми плавится и внутри и снаружи, растекается воском по телу и стискивает в ладонях простынь, ведя бёдрами. Ему хочется ещё. Если бы Сукуна раздвинул его задницу в стороны, он бы точно подался назад, пытаясь трахнуть воздух. Ещё и ещё. Под насмешливым взглядом. С тысячей грязных комментариев на ухо. Он закусывает губу, пытаясь взять себя в руки, когда над ухом раздается шепот: — А может: «Нет, злой дядя, не смей останавливаться и трахни меня ещё раз»? — невинность в его голосе почти ядовитая, — Или ты все это время прятал от меня фонарик под одеялом? Ягодицы печёт, когда он без стеснения сжимает их в ладонях. Мегуми прячет глухой стон на груди, дергаясь, и проезжается головкой по прессу, хныча. Ему нужно больше. Но нужна смазка, а ещё развернуться и… — А у «злого дяди» встанет ещё раз или мне снова придётся обойтись пробкой? — сквозь зубы шипит Мегуми. — Малыш, — нежно, как сытый хищник, Сукуна покусывает его за ухо, цепляя губами чувствительные завитки, — у меня встанет до того, как ты начнешь скулить на моих пальцах, обещаю.