Приди
25 февраля 2026 г., 22:00
— Так будет всегда?.. — без надежды спрашивает Клэй, перебирая между пальцев угол одеяла.
Если он будет его тереть без остановки, сколько понадобится, чтобы протереть до дыры? Сколько раз Клэй остановится, чтобы передохнуть? Как сильно сотрётся его кожа? Как быстро он захочет бросить это дело? Когда он поймёт, что протирать дыру в одеяле бессмысленно?
— Зачем вообще что-то делать?
— А ты хочешь это делать? — отвечает ему Эйб, поглаживая со спины по правому плечу.
Эйба Клэй не видит. Не хочет видеть и разочаровываться, поэтому смотрит на угол одеяла, а потом на зашарканною стену. Столько раз бил её кулаками, а потом сдерживал слёзы, ведь так больно. Столько раз пинал кедами, что оставил следы и сказочный путь к потолку.
Только сказки никакой не было. Было только еле живое прикосновение Эйба, который каждый вечер успокаивал в комнате Клэя, оберегал его и защищал от мира, в котором каждый день становилось трудно дышать, на который было невозможно смотреть, который не хотелось больше любить.
— Не знаю. — Клэй прижимается к подушке и закрывает глаза. — Ничего не знаю… почему всё так сложно?
Эйбу на это было нечего ответить, ведь он мало чего знает, мало чего понимает. У него и имени не было, пока Клэй его не дал.
Это всё начал он сам, и никакой Эйб не был в ответе за своё существование.
— Не плачь, — просит Эйб и крепче берётся за плечо. — Я всегда рядом с тобой.
— Но только здесь… в комнате. Там тебя нет.
Нет. И Эйб это знает. Никто, кроме Клэя, не может его увидеть, не может его услышать, не может его почувствовать.
— Извини. Хочешь, чтобы я пошёл с тобой?
Клэй замотал головой, стирая слёзы о постельное бельё с космическими кораблями.
— Не надо туда. Там плохо. Там… никто не поможет.
Клэй слышит свой дрожащий голос, чувствует пот на спине и под мышками, ощущает, как футболка прилипает к телу, а в кедах становится невыносимо жарко.
— Всё хорошо, всё хорошо, — повторяет Эйб и гладит по голове, ерошит волосы и целует в темечко. — Я знаю, что всё будет хорошо.
Лучшего у Клэя не было и поэтому он верил тому, кого даже не тронуть за руку.
***
Клэй подрывается от оглушающего стука в дверь. — Клэйтон! Сколько раз повторять?! Трясётся не только дверь на петлях, но и сердце при каждом ударе. — Живо поднимайся и иди ешь! Клэй прижимает одеяло к лицу и слушает, как отец уходит. Как он недовольно топает и спускается по лестнице. Как он показательно кидает тарелки в раковину — они бренчат вместе с ложками и вилками, и поэтому Клэй их слышит даже в своей комнате. Эйба нет. Эйб не появляется утром и днём. Он вылезает только вечером, когда темно и видно одни тени, ведь сам он как тень — он не может существовать там, где много света. Где так просто развеять его присутствие и стереть имя. Клэй переодевается и собирает рюкзак. Ждёт, когда входная дверь хлопнет, и спускается к кухне. На столе остались тосты и яичница, а в раковине вся грязная посуда. Есть с каждым днём хочется меньше. Еда — это внешний мир. Тот самый мир, который впускать в себя меньше всего хочется. Он так сильно вредит, что лучшим решением кажется не контактировать. Бежать. Запереться в комнате. Завтрак отправляется в мусорное ведро, а оттуда в контейнер на улице. Клэй с особым усердием оттирает жирные тарелки и сковороду, засохший томатный суп из кастрюли и все накопившиеся ложки и вилки. Мама говорила, что лучше на ночь замочить — тогда и просто отойдёт. Можно ли замочить прилипчивые мысли и смыть через день страхи? Мама такого не рассказывала, а папа считает, что всё это брехня. Если постараться, можно избавиться от ненужного, а если не избавляешься, значит, даже не пытаешься. Может быть, так. Если бы Клейтон упорно, каждую ночь тёр угол одеяла, он бы уже давно протёр его. Но он может лишь оттирать засохшую с вечера еду. В школе тоже не приходится легко. Клэй никому не доставляет неудобств, он прячется, он сидит в себе, но мир вокруг него не остаётся спокойным. В четвёртом классе мало кто может быть спокойным, и Клэй это понимал. Он ведь сам был таким, а потом… перестал. Стал другим, чужим для всех, непонятным. И мир тоже стал для него таким. Дети в отличие от него кричат, смеются, шутят, а он, как неправильный ребёнок, всё держит в себе, никуда не выпускает. Никому ничего не позволяет узнать. Кому не даёт подобраться к себе, кроме Эйба. Потому что только Эйб понимает, о чём он говорит. Дни во внешнем мире похожи друг на друга: отец часто кричит, почти никогда не бывает довольным, вечером выпивает и громко храпит; одноклассники как вспышки фотоаппаратов — слишком ярки, чтобы выдержать прямой зрительный контакт, они кажутся Клэю такими правильными, честными, а сам он не понимает, когда стал другим. Конечно, он понимает. Просто не хочет себе напоминать, что мама умерла. Что он остался с отцом, который не готов был остаться один. И поэтому появился Эйб. Чтобы защитить хотя бы Клэя, но Эйба никогда не было рядом. Он всегда был «потом». Когда все чувства родились, сделали больно и потухли. Эйб прибирал остатки угля и никогда не видел, как горит огнище. Но никто, кроме Эйба, не наводил порядок. Только благодаря ему Клэй мог встать утром, даже если его будили крики отца. Клэй появлялся во внешнем мире, только потому что в комнате Эйб приводил его в порядок. Вещественности и важности в этом мире становится меньше с каждым появлением Клэя. Он не проверяет погоду, одевается неподходяще, забывает зонт, не берёт с собой солнечные очки и кепку, и даже когда кеды протираются на пятке до трещины, Клэй не пытается это как-то исправить: не говорит отцу, не надевает другую обувь, не пробует замотать скотчем или залить трещину клеем. Это так просто сделать, но Клэй даже не пытается. Значит, он не хочет. Значит, ему не надо. Значит, его всё устраивает. — Я неправильный? — спрашивает Клэй, лёжа на левом боку, лицом к стене. Как уже привык всегда лежать, чтобы Эйб гладил его по правому плечу. — Я так не думаю. — Тогда… какой я? — Мне кажется, разбитый. Клэй зажимает одеяло в кулак. Лучше бы Эйб промолчал и не говорил, но кто ещё скажет правду? Кто ещё увидит то, что есть на самом деле? — Я… всё меньше понимаю, что происходит, — говорит Клэй и хмурится. — Я не хочу выходить. Я не хочу быть там. Я хочу остаться здесь… — Получится? — Нет, отец придёт и… И… — подходящее слово не находится. Отец его достанет, вытащит наружу, даже если это будет значит смерть. Потому что так правильно, потому что надо продолжать жить, потому что даже смерть ничего не значит. Ни собственная, ни чужая. — Вот бы кто-то пришёл… Эйб не говорит, только гладит по руке, а потом прижимается головой к темечку. И это всегда помогает успокоиться и закрыть глаза. Перестать плакать и заснуть. Провалиться в сон и не выныривать из него, пока не прозвучит голос отца. Школьные дни смазываются, в них нет ничего, даже собственного голоса. Клэй не понимает, когда выходит из дома и возвращается в комнату. Не помнит погоды, жары и холода, не помнит дождя и ветра. Он намеренно всё забывает, только бы стереть мир вокруг себя. Но иногда — совсем редко, мир просачивается в него. Когда в коридоре кого-то достают старшеклассники. Как отец бы доставал Клэя, если бы он решил остаться в комнате с Эйбом. Мало кому нужны проблемы, никто не хочет попасть под горячую руку, и почему-то глаза жертвы выбирают впаять вину именно Клэю, который, как и все, стоит в стороне, пока учителя бегут. Не больше пары секунд они смотрят друг на друга, но Клэю хватает, чтобы захотеть убежать, скрыться, стереть себя самому. Он прячется в туалете и сидит в кабинке до окончания уроков. Он не может позволить себе выйти. Он не хочет. Нужно только как-то добраться до дома, как-то подняться на второй этаж и закрыться в комнате, залезть под кровать и утонуть в объятиях Эйба, который примет любым. Который стерпит слёзы и нытьё. Который выслушает любой детский лепет и бред. Путь домой кажется дольше обычного. Сырой воздух оседает плесенью в груди, а тёмное небо хочется накинуть на себя как одеяло. Дома уже горит свет, и Клэю это не нравится. Отец никогда не возвращался раньше него. Они почти никогда не пересекались и не должны были пересечься, но столкновения было не избежать. Нужно зайти домой и пробраться мимо. Это совсем небольшое расстояние. Но Клэй знает, раз отец уже дома, ему нужен разговор. Ему нужно поймать сына и посмотреть ему глаза. Это не вспышка фотоаппарата, это взрыв на солнце, который видишь через телескоп. Клэй тихо открывает дверь и не может её закрыть, застывая на пороге. Отец услышит, и тише позволить язычку замка исчезнуть, Клэй не сможет. Так и стоит, пока отец не показывается. В руке телефон, а на лице — знакомое многодневное недовольство. — Где ты был? — еле сдерживаясь спрашивает он, а Клэй прячет глаза и считает, как быстро он выбежит из дома и насколько быстрее окажется отец. — Клэйтон, я спрашиваю: где ты был? Если Клэй скажет, что весь день просидел в туалете, ничего хорошего не случится. Отец не будет разбираться, он не спросит, что случилось и почему Клэй вообще это сделал. Этим занималась мама, это была её работа — разбираться с тем, что происходит с Клэйтоном. — Ты меня слышишь?! — кричит отец и хватает за руку, вздёргивает так, что ноет в суставе. — Почему тебя не было в школе?! Почему мне звонят и выдёргивают с работы? — Я… — и от одного «я» воздух колом встаёт. Клэй не сможет заговорить, не сможет объяснить. Потому что отцу ничего этого не нужно. — Извини… просто… — Что «просто», Клэйтон? — Мама… — Клэй даже не уверен, что хочет о ней говорить, Клэй даже не знает, почему захотел её позвать, но это заставило отца отступиться, бросить руку и выдохнуть. А потом протянуть усталое и невыносимое «а-а-а». — Что ещё с «мамой»? Раз она умерла, считаешь, что можешь вытворять что угодно или как? То, что мама умерла, значит для них абсолютно разное. И поэтому Клэй не хочет ничего говорить. — Люди умирают, Клэйтон, и с этим ничего не поделать. Кто раньше, кто позже. В фильмах о таких вещах говорят иначе: с жалостью, пониманием, но отцу всё равно, что будет чувствовать Клэй и как он воспримет эти слова. — Но маму убили… — И что? Она сама виновата. Как она может быть виновата, что стала жертвой? Что у вора был пистолет? Что пистолеты носят почти все? — Что? Я не прав? — бросает отец, а Клэй чувствует, как болит лицо. Нужно не заплакать. Нужно держаться. Нужно уйти. Быстрее, наверх, к Эйбу, который всё поймёт. — Мама не виновата, — шепчет Клэй и сжимает кулаки, а в груди совсем холодно. — Нечего ей было соваться. — Она хотела помочь! — Не ори! Она сама во всём виновата, а ты ей подражаешь! Клэй, как может, толкает отца в сторону и бежит по лестнице, захлопывает дверь и закрывает на замок. Отец за ним не идёт, потому что думает, что всё это бред. Что это неважно. — Эйб… — Клэй смотрит на кровать, но его монстр не показывается. — Эйб, ну почему всё так? Так… вылезай давай… — Но Эйб даже не отвечает, и Клэй сам ползёт к нему, сначала сидит рядом, а потом залезает на кровать, ложится набок и кусает губу. — Эйб, ты здесь? — Здесь. Не обижайся. Или обидься, а я попрошу прощения. — Не надо, — бурчит в одеяло Клэй. — Просто обними меня. — Конечно. — Едва тёплые, большие руки обнимают плечо и такое же едва тёплое дыхание ложится на шею. — Прости меня. — Я… я устал. Я не хочу больше… больше выходить. Я ничего не хочу. — Тогда оставайся здесь, я буду рядом. — Не будешь… Эйб ничего не отвечает, будто согласен, и от этого ещё горьче, но его рука и дыхание не исчезают. — Не молчи. — Согласен, я говорю неправду. Но если ты будешь готов, я буду рядом всегда. — Я готов… я… я хочу, чтобы ты был со мной. Мне больше никто не нужен. Вместо ответа Эйб только гладит, прижимается к шее своими невидимыми губами. Будто без слов говорит, что Клэй врёт. Кто-то Клэю ещё нужен. Утром отец уходит, даже не поднимаясь наверх, даже не стуча в дверь, даже не хлопая за собой. Ему стало всё равно на то, что будет. И Клэю хочется ощущать себя так же, но не получается. Сколько бы он не повторял себе весь день «мне всё равно», всё равно не становится. Так же больно думать о маме, которой прострелили грудь, так же ненавистны слова отца о том, что она сама виновата, так же хочется винить себя от взгляда ребёнка в коридоре школы, а ведь Клэй от него несильно отличался — он тоже ребёнок, только от него просят других вещей. И он уже сам не знает, кто он и что должен делать. Только отца послушать он не может. Хочется с ним поговорить. По-настоящему, как ещё получалось при маме, которая находила, как их связать. А теперь её не было, и надо было делать, как говорит отец. Только теперь его даже не назвать «папой». Теперь не посмотреть ему в глаза. Теперь не улыбнуться и не обнять. Теперь быть рядом с ним страшно и невозможно. Изменился ли он или всегда был таким? Отец ему даже этого не скажет, потому что всё это не важно. Потому что разговоры — это когда была мама, а не сейчас, когда она виновата в своей смерти и в том, что оставила их. Отец приходит как обычно. Он не зовёт, не пробует дозваться, хотя ему и сегодня должны были звонить из школы, ведь Клэй даже из комнаты не выходил. И хочется дальше в ней сидеть, но Клэй смотрит на дверь изнутри и договаривается сам с собой. Может быть, это и есть шанс поговорить? Раскрыться? Сказать правду? Так ведь и поступают в правильных семьях? Просто это Клэю нужно подойти, нужно сказать, что он всё понимает, даже если он ничего не понимает, и вместе с отцом они как-нибудь справятся. Люди умирают. Рано или поздно. Клэй тихо спускается по лестнице, но ступень предупреждающе скрипит, выдаёт его местоположение. Отец уже знает о его появлении раньше, чем Клэй выходит на свет кухни. Он сидит перед тарелкой, а рядом банка пива. Напротив него ещё одна тарелка, а в воздухе запах жаркого. — Пап… — не успевает сказать Клэй, как отец его перебивает: — Клэйтон, может уже хватит себя так вести? — И он смотрит в глаза, а в них ничего человеческого. — Умерла и умерла, это, по-твоему, трагедия? Отец встаёт из-за стола, а Клэй делает шаг назад. Ему не нравится ни тон отца, ни его тяжёлые движения. — Люди каждый день умирают. По-твоему, это повод запираться в комнате и болтать каждый вечер со своим воображаемым другом? — Клэй замирает и поджимает губы. — Пора уже вырасти и начать что-то делать. Отец встаёт перед Клэем, а он не смеет двинуться, только смотрит снизу вверх и пропускает вдохи. — Думаешь, я не слышу, как ты постоянно ноешь и жалуешься? Не знаешь, что делать? Может, перестанешь вести себя как ребёнок? — Отец не кричит, но от этого ещё хуже, ещё страшнее, ещё неприятнее. — Н-но мне… — «Всего десять» так и остаётся несказанным. Для отца он уже не ребёнок и никогда им снова не станет. Кто он вообще для него? — Дети и в младенчестве остаются без родителей, и что? Им всю жизнь себя, как ты, вести? На что Клэй рассчитывал, выходя из комнаты? О чём он хотел поговорить? Что хотел услышать? Почему они не понимают друг друга? — Мама бы так не сказала… — шепчет Клэй, но отец его всё равно слышит. — Её больше нет! — кричит он. — Сколько раз мне это повторить? Нет, и больше не будет! И я не буду как она! Нельзя было ни на что рассчитывать. Нельзя было верить. Клэй только хочет уйти, но отец хватает за руку. — Пока мы не договорим, ты никуда не пойдёшь. — Отпусти! — Клэй дёргает рукой, но ему это никак не помогает. — Я не хочу с тобой разговаривать! И едва ли они вообще говорили после смерти мамы. Едва ли они друг друга понимали, даже когда она была жива. — Будешь! — Отпусти! Отпусти! Эйб!.. Хочется, чтобы пришли на помощь, но разве придуманный прикроватный монстр такое может? В ушах звенит и боль в щеке ощущается не сразу. Даже если отец кричал, он никогда не бил. И до конца в это поверить не получается. Рука свободна, и она сама тянется туда, где проступает ожог. Кажется, что это ожог. — Клэйтон… — и голос у отца становится другим. Будто чтобы поговорить, надо сделать вот так. Больно. Только Клэю уже говорить не хочется. Он смаргивает слёзы и уходит к себе в комнату. Даже бежать не надо, потому что никто не преследует. Ступеньки исчезают под ногами, а дверь не закрывается на замок. Клэй ложится на кровать и ждёт, когда придёт Эйб, который никогда вовремя не приходит. — Сильно болит? — спрашивает он. — Да, сильно, — но голос перестал дрожать. Стало обидно не потому, что отец ударил, а потому, что Эйб не пришёл. — Извини меня. — Почему… почему тебя никогда нет рядом? Потому что ты не хочешь, да? Ты не хочешь мне помогать? — Я хочу. — Он так говорит, потому что это хочет услышать Клэй. — Не хочешь. — Клэй берётся за угол одеяла, но тереть его нет сил. Хочется за что-то взяться, раз за руку Эйба не тронешь. — Почему этот мир такой? Злодеи есть. О них… все знают. А героев нет. Героев, которые бы приходили в нужный момент и спасали. Раз за разом. Когда… когда вот так. Больно. — Но это болит не щека, безостановочно горит и плавится в груди. — И ты не придёшь. Клэй много раз хотел положить руку на пальцы Эйба, обнять его в ответ, но всегда боялся, что ничего не почувствует. И ещё раз убедится в том, что никого нет и он всегда говорит сам с собой. Как и сказал отец, он ведёт разговоры с воображаемым другом, без которого и шага не ступил бы. — Клэй, — зовёт Эйб. Его голос не меняется. Он не обижается, не злится. Потому что так хочет Клэй. — Ты хочешь быть со мной? — Да. Только зачем подтверждать то, что невозможно? К кулаку, который держит угол одеяла, тянется чёрная маслянистая тень и накрывает сверху, обхватывает пальцами, и Клэй резко поднимается, оборачивается. Смотрит на него один огромный глаз и улыбается, а вокруг непробиваемая светильником чернота. — Я спасу тебя. Теперь я спасу тебя, — говорит Эйб, но непонятно откуда, и подбирается близко, сливаясь тенью с телом Клэя. А Клэй не отводит взгляда от глаза, который смотрит на него. Смотрит в душу, и сам вспоминает, что у мамы глаза были такого же цвета. Почти прозрачные, холодные, но всегда согревающие. Клэй тянется к тени и обнимает её. Он чувствует. Чувствует, что сейчас его спасут и заберут в другой мир. Тот мир, где не приходится так тяжело жить. Где нет отца, нет умершей мамы, нет людей, которые постоянно говорят и мешают думать. Там есть только спокойствие и нежные объятия.***
— Я же говорю!.. Он ушёл в комнату, а потом пропал, как такое возможно?! Да если бы он выпрыгнул из окна, я это услышал! Вы меня за идиота держите?.. Окно бы открытым осталось, снаружи не закрыть! А если бы рама хлопнула, я бы тоже услышал. Я глухой, по-вашему?! Послушайте, мой сын пропал, пропал в своей комнате… Конечно я посмотрел другие комнаты! Все комнаты, каждый угол, куда бы он не поместился!.. Он не мог уйти. Просто не мог. Это невозможно! Послушайте, я и так остался без жены, а если теперь ещё и сын… Послушайте… Послушайте, где он может быть, по-вашему?..
