—
20 февраля 2026 г., 01:02
Это была одна из тех ночей, где он думал, что почти ненавидит его. За ссадины на коленях, за царапины на спине и бёдрах, за синяки от ладоней на шее и запястьях — за всё это, оставленное им в таком неудержимом порыве жестокости, что все внутри Дайсуке содрогалось.
Это не было обыденностью, более того, это началось недавно, но каждый раз предсказать появление этого было попросту невозможно. От того Дзиген только сильнее вновь и вновь не понимал, за что с ним так.
Ведь просто в какой-то момент в квартиру возвращался не его громкий, невыносимый, но любящий и нежный Арсен, а чудовище. С уверенным взглядом, хищным оскалом и сильными, непозволительно сильными руками оно появлялось в дверном проёме.
Дзиген как-то ходил на охоту на тигра. Он своими глазами видел сверххищника и то, как он смотрел в ответ. Ты в один миг понимаешь, что пропал, когда этот взгляд пронзает тебя насквозь, и именно в эту секунду главное не забыть, что ты — охотник и у тебя в руках ружьё. Лишь оружие можно противопоставить зверю напротив тебя, сам ты для него — ничто, даже близко не соперник горе мышц с когтями и клыками.
Проблема была в том, что у Дайсуке не было такого ружья. В те минуты, когда на пороге появлялся он, стрелок мог достать револьвер, но это бы не помогло.
Против Арсена Люпена Третьего оружие, по большому счёту, было бесполезно. Да, он ловил пули так же, как и любой другой человек, и истекал кровью после попадания тоже точно также, но пули не брали его в том смысле, что он их попросту не боялся. Тем более, что у Дзигена ни за что бы не поднялась рука выстрелить в возлюбленного, это было за гранью его психологических возможностей, и он об этом знал.
Потому Дайсуке оставался беззащитен, растерян и напуган, а существо, обычно звавшее себя Люпеном, видимо, только того и добивалось. Скалилось, уверенно подходило вплотную, прижимало к стене и утробно шептало на ухо: «Если хочешь уйти — сейчас последний шанс».
Да, именно так. Несмотря на всё вышесказанное, Дзигену в самом деле давали шанс на побег. Сильные руки чуть ослабляли хватку и он послушно ждал, пока ему ответят.
Однако это было лишь иллюзией выбора. По крайней мере, для Дайсуке это было именно так. Он не мог ему отказать. Страх оттолкнуть, страх потерять и отринуть были так неистово сильны, что стискивали хомутом горло и наливали ноги свинцом. Арсен для мужчины был смыслом, был безопасностью, был причиной просыпаться по утрам — это всё попросту не позволяло ни пошевелиться, ни отказаться. Дзиген мог уйти стопами по земле, но вот сознанием и духом он был прикован к возлюбленному цепью в стократ крепче мифического Глейпнира.
Получив же немое разрешение, чудовище начинало творить вещи, за которые было стыдно перед Богом, Дьяволом и любыми моральными принципами, которые Дзиген только мог иметь и вспомнить. Грубо, жёстко, до громких хрипящих стонов осипшим голосом и дрожи в разбитых коленях, его избранник страстно истязал его, сохраняя ту тонкую грань между насилием в ходе секса и сексом в ходе насилия.
Дайсуке до сих пор чувствовал, с какой силой его сегодня тянули за, тем не менее, оставшиеся на месте волосы, а прокушенная губа неприятно саднила.
Сидеть было больно и всё-таки он сел. Дзиген свесил ноги с края кровати и упёрся локтями в колени, пряча лицо в ладонях.
Как? Почему? Зачем?
От вопросов ломило голову не хуже, чем тело от недавней сладко-горькой пытки, и, в попытке хоть немного отвлечься, Дайсуке осмотрел комнату сквозь раздвинутые пальцы.
Он стал свидетелем форменного бардака, который они устроили. Простыни были смяты в один комок, обнажая поверхность матраса, и брошены в угол. Прикроватная лампа с разломанным абажуром валялась на полу, безжизненно сверкая осколками разбитой лампочки. Дзиген тут же поморщился от лёгкой боли в локте — это он толкнул несчастный светильник, когда чужие руки стиснулись на горле так, что тело рефлекторно решило защищаться.
Скользнув взглядом по паркету, мужчина насчитал несколько прожжённых пятен: одна из пепельниц прокатилась по полу, высыпав всё своё ещё не дотлевшее содержимое, что и оставило угольный след.
На мгновение Дайсуке зажмурился — искры горящей сигареты отпечатались в памяти очень хорошо вместе с синеющим следом от руки на его плече. Он умудрялся курить прямо в тот момент, пока брал партнёра в миссионерской, стальной хваткой удерживая его на месте. Взгляд непроницаемых тёмных глаз через завесу табачного дыма казался весящим пару десятков тонн, придавливая стрелка к кровати куда сильнее чужого тела. Люпен мог просто посмотреть на него так, даже не трогая руками, и Дзиген бы не смог пошевелить и пальцем.
Тяжело вздохнув, Дайсуке отнял руки от лица и с опаской глянул на кровать. Арсен или тот, кто им так удачно притворялся, безмятежно лежал на спине с одной оставшейся простынёй, укрывавшей его голые бёдра. Закинув руки за голову, он размеренно дышал с закрытыми глазами, так что даже нельзя было понять спит ли он или лишь дремлет, как хищник после удачной охоты.
Он видит сны? О чём? Прокручивает ли он снова то, что только что сделал, как на зацикленной плёнке?
Вор никогда не делился тем, что ему снится, так что Дзиген периодически задавался вопросом: «А снится ли ему что-то вообще?»
Представить, что могло твориться в этом гениальном мозгу во сне, было даже более маловероятной возможностью, чем представить, что там происходило во время бодрствования. Последнее, впрочем, само по себе уже было абсолютно невозможно.
Видит бог, Дайсуке по началу пытался заглянуть за завесу сознания Арсена Люпена Третьего, однако, даже глянув лишь одним глазком, он не просто не понял творящегося, но пришёл в форменный ужас. Хитроумный, хищный, искусный в тёмной жестокости — это и на толику не описывало всего, что хранилось в этой бездне, скрытой за фасадом харизматичного вора.
У стрелка по спине пошли мурашки и он судорожно вздохнул. Его угораздило влюбиться в дьявола во плоти и, даже отдавая себе в этом отчёт, Дзиген не мог иначе. Это было нездоровой зависимостью, разъедавшей изнутри, но уже жизненно необходимой.
Арсен мог дать ему то, что больше никто на земле не мог, и Дайсуке это знал. Бушевавшие в крови адреналин во время погони, дофамин от вида маячащей впереди добычи, эндорфины от того, что всё это происходило плечом к плечу с человеком, которому можно было доверить свою жизнь не задумываясь — весь этот гормональный коктейль дурманил до экстаза. По сравнению с этим, героиновые наркоманы и их «хмурый» казались Дзигену детьми, тащившимися от шоколадных конфет.
И даже сейчас, подсознательно скуля от причинённого его телу и рассудку ущерба, стрелок знал: он не уйдёт. Чёрт возьми, ему же даже нравилось!
Признавать это не хотелось, но недавние громкие стоны и скрученное в узел наслаждение в области живота говорили сами за себя. Даже если Дайсуке не понимал почему с ним так обращаются, он не просто позволял это, он подсознательно находил в этом свой болезненный кайф. Окситоцин, будь он не ладен, даже в таких условиях умудрялся привязывать к возлюбленному стальным тросом, который удавкой стискивал шею не хуже чужих бледных пальцев.
Тем не менее, чем больше Дзиген об этом думал, тем сильнее разгоралось в груди раздражение. Ему по большому счёту не было важно, что с ним творили принадлежавшие Люпену руки, но вот подход попросту выводил из себя и вместе с тем пугал.
Когда угодно, в любой момент, Арсен мог просто захотеть и получить желаемое, поставив Дайсуке перед несуществующим выбором. От этого стрелок вновь начинал чувствовать себя инструментом, только теперь не для кровавой расправы, а для плотских утех. Твою мать, он в самом деле начинал чувствовать себя проституткой!
В глазах Дзигена блеснул гнев и он опять бросил взгляд на возлюбленного.
Какого же было его удивление, когда в ответ на него посмотрели два тёмных омута из под полуоткрытых век.
— О чём думаешь? — вкрадчиво спросил вор несвойственным ему глубоким низким голосом, будто пробирающимся под кожу.
Стрелок не ответил, лишь раздражённо фыркнул и отвернулся.
Послышался щелчок зажигалки и вскоре мимо Дайсуке прошла струйка табачного дыма. Никотиновый запах ударил в нос, вновь напомнив о недавнем событии, и мужчина недовольно скривил губы, стиснув пальцами красные от ссадин колени.
— Не молчи, mon chiot, — мягко приказал бархатистый голос и Дзиген услышал, как скрипнул матрас.
Чужая тёплая рука легла ему на плечо, сверкая зажжённой сигаретой, а мимо уха пролетел горячей струёй сизый дым.
По позвоночнику стрелка пробежала мелкая дрожь и он сильнее стиснул зубы. Он не собирался отвечать ему, не хотел потакать ещё одному желанию, после того, что только что было. Его беспардонно вывернули на изнанку, выпотрошили до последнего нерва, а теперь ещё и указывают. Неужели совесть — это всего лишь выдумка? Видимо, Арсен Люпен Третий считал именно так.
— Дай-су-ке, — игриво по слогам позвал вор над самым ухом.
Терпение лопнуло, как перетянутая гитарная струна.
Дзиген схватил лежавшую на его плече руку и в следующее мгновение запястья вора уже были пригвождены к поверхности матраса на уровне его головы. Стрелок угрожающе навис сверху партнёра и в глухой ярости уставился на него. Тот, в свою очередь, лишь обворожительно улыбнулся, закусив фильтр сигареты, которую умудрился спасти из схваченных рук. Сделав глубокий вдох, Арсен выплюнул докуренный бычок в сторону, а после выдохнул клуб серого дыма прямо стрелку в лицо.
— Что такое?
Лёгкая усмешка на этих губах вкупе с мягким хитрым голосом будили внутри Дайсуке что-то почти потусторонне дикое. Хотелось задушить это нечто, творившее всё, что ему вздумается, и может быть вернуть наконец его любимого, который никогда такого с ним не делал.
«Это потому, что ты никогда не оказывался так близко», — вдруг скользнуло в сознании и Дзиген подавился воздухом.
Ненадолго повисла тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием Дайсуке, тихим скрипом проседающего под его коленями матраса и стуком метели в окно. Февраль разыгрался не на шутку, морозом и снежными хлопьями так и норовя ворваться в спальню.
Вдруг из груди Люпена раздался смех. Тихий, басовитый, ничем не похожий на его обычный звонкий и яркий хохот, однако же мужчина улыбался и, в самом деле, смеялся.
— Что смешного?! — резко бросил Дзиген в гневной растерянности, сильнее стиснув бледные запястья в своих руках.
— Ты в самом деле похож на потерянного щенка. Сходство просто непостижимое.
Арсен не удержался от нового приступа тихого смеха, за что получил обжигающий яростью взгляд тёмных глаз.
Отсмеявшись и заметив состояние партнёра, вор успокоился, всё равно, впрочем, оставив на лице хитрую ухмылку.
— Не смотри на меня так, mon cher. На правду не обижаются.
— Ты и правда — вещи несовместимые, — почти прошипел от бессильного гнева стрелок, заглядывая в чужие глаза.
Холодные и хитрые, они блестели хищным огнём и вместе с тем снисхождением. Последнее особо сильно резануло по и так израненной гордости Дайсуке, от чего он стиснул зубы. Сколько ещё Люпен будет над ним измываться?
— Что происходит? — наконец звенящим от раздражения голосом задал Дзиген вопрос, который крутился у него в голове последние два месяца.
Ведь так раньше не было. Что же изменилось? Дайсуке точно не сделал ничего дурного. Он так часто об этом думал, что успел перебрать все возможные варианты и правда не нашёл в своём поведении ничего, заслуживавшего такого отношения.
— Ничего.
— Ты это называешь ничего?!
Дзиген отпустил одну из чужих рук и ладонью красноречиво указал на всего себя разом. Живое место на нём было отыскать также сложно, как воду в пустыне.
Перед тем как ответить, Арсен освобождённой рукой коснулся солнечного сплетения партнёра и провёл пальцем до самого горла, на котором уже синели пятна от его подушечек пальцев. Множественные и хаотичные, они усыпали смуглую шею в подтверждение того, что за последние пару часов ладонь здесь побывала не единожды.
От чужих касаний Дайсуке невольно вздрогнул, судорожно вздохнув. Тело всё ещё помнило своего мучителя и благодетеля, сколь бы сильно сознание стрелка ему не сопротивлялось.
— Но ты же сам на это пошёл. Я предлагал уйти. Всегда предлагаю.
То, насколько Люпен оставался спокоен и даже в голосе — добр, заставляло стрелка разрываться от внутреннего диссонанса. Не должен был человек, час назад державший его зубами за холку в коленно-локтевой позе, быть настолько невозмутимым.
— Ты думаешь у меня был выбор?!
Дзиген опёрся рукой о кровать и всё продолжал вдавливать одно из запястий возлюбленного в матрас, стискивая свои пальцы всё сильнее.
«Чтобы ты почувствовал то, что чувствовал я», — злорадно прозвучало в голове у захваченного гневом мужчины.
— А разве нет?
Люпен мягко усмехнулся и откинул со лба стрелка чёрные непослушные локоны, не так давно взлохмаченные его же рукой. Он словно и не замечал, как чужая ладонь до побелевших костяшек передавливала ему запястье.
— Конечно же нет! — рявкнул Дайсуке в какой-то яростной беспомощности.
— Почему?
— Да потому что—…
Дзиген осёкся. Он посмотрел на своего избранника и с ужасом понял, что не видит в глазах напротив не то что сострадания, но даже банального понимания. Неужели вор в самом деле не осознаёт, почему его напарник не может отказаться?
Вспышка гнева схлынула также быстро, как и накрыла с головой, оставив после себя лишь истощённую эмоциональную пустоту. Нервная система Дайсуке и так была изведена до предела, а столкнувшись с препятствием, которое она не знала ни как трактовать, ни как обойти, сдалась окончательно.
Мужчина внезапно судорожно вздохнул и отпустил возлюбленного. Он выпрямился и сел на колени, чувствуя, как между бёдрами остались зажаты чужие, укрытые белой простынёй.
— Зачем ты всё это делаешь?
Голос стрелка звучал глухо. Тёмные глаза в растерянности скользили по смуглым запястьям, рассматривая «браслеты», оставленные чужой рукой. Пятна с двух сторон кости расплывались синевой по коже, неприятно садня от каждого движения. Дзиген будто до сих пор чувствовал, как бледные пальцы вцепились в его руку, чтобы пригвоздить к стене. Чёрт подери, они же начали прямо в коридоре!
Дайсуке поёжился. Воспоминание, которое по началу чуть стёрлось из-за последовавших после него куда более ярких вспышек боли и экстаза, теперь вновь всплыло крупным кадром.
Зеркало. В коридоре было зеркало. А напротив зеркала была белая стена, в которую Дзигена с лёгким ударом вжали, как тряпичную куклу. Стрелок как сейчас помнил холод кирпича сквозь слой штукатурки и краски на своей спине, но не это было главным. Пока его шею покрывали засосами и укусами, он жмурился от того, с какой силой ему стискивали запястья. Он не помнил, как и когда они оба остались без одежды, но вот что он помнил отчётливо, так это своё отражение.
В тот самый момент, когда в него вошли в первый раз, отпустив наконец руки и вместо этого до царапин схватив за бёдра на весу, Дайсуке широко распахнул глаза и увидел в зеркале себя: растлённого, несмотря на приличный возраст, пассивного, несмотря на волевой характер, и падшего, падшего, падшего! Так низко, так глубоко и так бесповоротно, что становилось страшно и смешно. Вот он — убийца, хладнокровный стрелок и уверенный в себе мужчина, что сейчас больше походил на скулящего от боли мальчишку. Его обидели и вот он хнычет, цепляется за широкую спину своего обидчика, оставляя на бледной коже горящие алым полосы, и кусает его за плечи в неравной попытке компенсировать то, что творят с ним.
Кадр в памяти потух так же быстро, как и вспыхнул, оставив после себя лишь чувство беспомощности.
— А зачем ты на это соглашаешься?
Вкрадчивый голос приподнявшегося на руках Люпена разрезал тишину, как нож — масло.
— Я… Я не знаю. Я просто не могу, — окончательно запутавшись в себе пробормотал стрелок, сжав пальцами переносицу. Ни одной мысли не осталось, только растущая в груди пустота, стыд за самого себя и потерянность.
— Ты бы хотел отомстить?
—Что?
От услышанного Дайсуке удивлённо распахнул глаза и посмотрел на возлюбленного. Он не ослышался?
— Ты не ослышался, — слово читая его мысли, ответил Арсен, улыбнувшись. — Так хотел бы?
— Что ты имеешь в виду?
Дзиген с опаской вгляделся в лицо напротив. Не нравилась ему ни формулировка, ни то, с какой лёгкостью вор об этом говорил.
— Дайсуке, ты вообще помнишь, кто ты?
Люпен вопросительно наклонил голову, мягко беря чужие руки в свои. Касания бледных пальцев обжигали холодом на воспалённой от синяков коже.
Стрелок растерянно проморгался от поставленного вопроса. Что происходит?
— Арсен, к чему ты…
— Ты ведёшь себя сейчас, как беззащитный щенок. Позволяешь мне творить с тобой всё, что бы я ни захотел, а в ответ только скулишь и кусаешься. Почему? Ты же не такой.
Люпен поднёс смуглые ладони к своим губам и оставил на их тыльной стороне пару поцелуев.
От нежных касаний во рту у Дзигена пересохло. Мозг лихорадочно пытался соображать, но ничего на ум не приходило. Щенок? О чём он говорит?
Арсен тем временем глянул на своего партнёра и усмехнулся.
— Так и будешь молчать? Голос, Дайсуке, — с насмешкой дал команду вор.
Стрелок в одну секунду залился краской и обжёгся подступившим к горлу раздражением. Да за кого он его держит?
— Что ты, чёрт возьми, хочешь от меня?!
Ну как же легко этот засранец умудрялся выводить из себя! Уму не постижимо, как Дзиген ещё не сошёл с ума с этим воплощением хаоса, недосказанности и постоянных игр. Хотя, судя по всему, сошёл. Всё творившееся уже давно походило на безумие, в котором он утонул с головой.
— Я хочу, чтобы ты вспомнил, кто ты есть.
Внезапно, Люпен поудобнее перехватил смуглые ладони и положил их себе на голову: одну ближе к шее, в районе подбородка, а вторую поверх, где-то в области темени.
Дайсуке и сам не понял, как поддался отточенной до инстинкта мышечной памяти: рука на бледном подбородке тут же упёрлась основанием ладони в ярёмную ямку ключицы, а пальцы несильно, но уверенно сжали чужую челюсть. В это же время рука на темени сползла ближе ко лбу, зарываясь в каштановый ёжик волос, всё ещё едва влажный от пота после их звериного родео.
Лишь выполнив эти простые с виду действия, стрелок понял, к чему подготовился.
Так сворачивали голову.
Пальцы онемели от напряжения, но при этом оставались удивительно послушны. Одно движение. Всего одно движение отделяло сейчас мужчину в его руках от встречи с Апостолом Петром. Хотя, в случае Люпена, Люцифер не постеснялся бы лично за ним спуститься. Заслужил, как никак.
— Ты — убийца, Дайсуке, — нежно проговорил Арсен так, будто назвал его чем-то ласковым, будь то «зайчик» или «котик». — Ты можешь в любой момент лишить меня жизни.
Дзиген нервно сглотнул, во все глаза уставившись на расплывшееся в блаженной улыбке лицо. Сердце колотилось как безумное, при этом сознание внезапно стало кристально чистым: вот Арсен, вот его голова, а вот сам Дайсуке и его смуглые руки, обхватившие голову напротив так, чтобы одним рывком всё закончить.
Под пальцами чужой пульс, в отличие от самого бывшего наёмника, бился размеренно и так спокойно, что стрелку стало не по себе. Неужели возлюбленный совсем не волнуется? Ни на йоту не верит, что Дзиген на это способен? Когда же, в конце концов, мужчина пропустил тот момент, где его избранник отключил свой инстинкт самосохранения в его присутствии?
Воспоминания об их знакомстве были свежи в памяти, как будто это было вчера. Дайсуке перепробовал всё: засады, пистолеты, ружья, взрывчатку и… Ничего. Абсолютный провал. Арсен Люпен Третий ускользал от всего, как тень, как призрак, как сущность за гранью понимания и человеческих возможностей.
В то время Дзиген рвал и метал от постоянных неудач, чувствуя себя обведённым за нос болваном.
«Не может быть на свете человека, так нагло отрицающего смерть», — крутилось у него в голове.
Может. Стоило стрелку сдаться и примкнуть к Люпену, как он понял: если у Смерти и был любовник, то им точно был Люпен Третий. Он умудрялся выйти живым оттуда, откуда живым не возвращался никто, при этом улыбаясь так легко и уверенно, будто это само собой разумелось.
Почему же теперь тот, кто в подпольных кругах носил титул «бессмертного», так легко отдался в его руки?
— Ну же, mon amour. Ты знаешь, что делать. Или мне скомандовать «фас»?
Этот хитрый прищур ненадолго вновь качнул чашу весов внутреннего душевного равновесия стрелка и он гневно выдохнул.
Руки сами по себе дали чуть давления, подготавливаясь к смертельному прыжку тигра, вложенному в одно отточенное движение.
Сколько раз он это делал? В основном Дзиген нёс смерть через револьвер, шпигуя заказанные цели свинцом Магнума, но иногда приходилось прибегать и к таким альтернативам.
Наёмник хорошо помнил все ощущения: сопротивление мышц шеи, которые ты в одном сильном рывке перебарываешь за долю секунды, потерю этого самого сопротивления и «провал», следующие после, а затем — финал. Мышцы убитого мгновенно теряют тонус, тело оседает и валится на пол с головой, повиснувшей под неестественным углом.
Профессионалы поговаривали, что в конце, помимо прочего, у жертвы ещё и неестественно расширялись зрачки, как у кокаиновых торчков, но лично Дайсуке этого не видел. Он ненавидел зрительный контакт, но особенно ему не нравилась идея играть в гляделки с мертвецом. Было в этом что-то противоестественное и почти потусторонне жуткое.
Однако сейчас он не мог оторвать глаз. Возлюбленный в его руках послушно сидел и даже не шевелился, лишь глядел, почти не моргая и мило улыбаясь.
Дайсуке любил это лицо. Любил эти скулы, эти пушистые ресницы, этот тонкий курносый нос и поразительно мягкие губы, за которыми скрывался острый на слово, но сладкий на вкус язык.
Этот человек стал его лекарством от одиночества. Он спас его от его самого, от того бытия бездушным инструментом на службе у смерти, которым он в тот момент уже привык себя считать. Арсен дал ему что-то новое, заново дал почувствовать вкус жизни и поделился чувством свободы и безнаказанности. Рядом с ним стрелок поверил, что, даже если урывками, но он способен быть счастливым и живым. Способен быть в безопасности и больше не засыпать так чутко, чтобы параноидальная «растяжка» нервов смогла засечь любого, кто придёт за ним в поисках возмездия.
У Дзигена задрожали руки. Он уронил голову на грудь и сполз руками возлюбленному на плечи, чувствуя там рельеф от своих укусов. Грудь стиснуло хомутом, а горло оплело колючей проволокой.
— Я… Я не могу… — болезненно прошептал Дайсуке, с силой выдавливая каждое слово.
— Можешь, просто не хочешь. В этом-то и разница.
Голос Люпена вдруг преисполнился ласки и он погладил партнёра по непослушным волосам.
— У тебя всегда есть выбор, Дайсуке. Даже, когда дело касается меня.
Арсен слабо вздохнул, и тут Дзиген рывком придвинул возлюбленного к себе, упираясь лбом в чужую грудь. Смуглые пальцы чуть сильнее стиснули искусанные им бледные плечи, а сам стрелок закусил и без того саднившую губу.
— Дайсуке.
Отозвалась лишь тишина, нарушаемая настойчивым стуком снега в окно. Метель никак не унималась и даже слабо подвывала в водосточных трубах.
— Дайсуке, — позвал Люпен ещё раз, увереннее и жёстче.
— Да?
Голос от приложенных, чтобы его подать, усилий осип и Дзигена было едва слышно. Его дыхание было судорожным, а тело била мелкая дрожь.
— Не давай мне тебя использовать. Ты — не мой инструмент. Ты — мой партнёр. Запомнил?
Повисла секундная пауза, а после, уже на последнем издыхании выдержки, Дайсуке ответил:
— Да.
Дзиген никогда не плакал так, как плакал в ту ночь. Навзрыд, до хрипа в голосе, до дрожи во всём теле он рыдал и рыдал, уткнувшись лицом в чужую грудь. Хотелось кричать и он кричал, хотелось стиснуть что-то так, чтобы от напряжения ломило руки, и Арсен позволил обнять себя до того, что у него захрустели рёбра.
Люпен шептал что-то мягкое и нежное, гладил по голове и слушал всё, что только приходило разбитому им вдребезги мужчине в голову. Дайсуке ругался, крыл возлюбленного матом, а потом извинялся, при этом не прекращая тонуть в слезах. Рвало изнутри и снаружи, хаотично и во все стороны разом, и Дзиген не знал, что с этим делать. Казалось, ещё немного, и он развалится на куски, но бледные сильные руки будто удерживали его целым. Даже если он сам был готов распасться, Арсен не давал ему это сделать, прямо как тогда, когда они только познакомились.
***
Дзиген лежал на чужой груди и слушал мерное сердцебиение. Удар. И ещё один. И ещё. В голове и груди было так пусто, что почти гуляло эхо. Он был измотан, выжат до капли и опустошён, но почему-то этому и рад. Глаза болели от количества политых слёз, а голосовые связки толком не слушались: он сорвал голос, да так, что вряд ли бы смог сейчас сказать и слово. Да этого и не требовалось. Люпен ласково трепал его волосы, зарываясь пальцами в чёрные волнистые локоны и мягко проходясь ногтями по коже головы. Действовало столь успокаивающе, что Дайсуке позволил себе закрыть глаза. Как же хорошо. — Не спишь? Голос Арсена больше не сквозил тихой угрозой, заключённой в бархатистый тембр. Вернулся тот лёгкий звон, который напоминал Дзигену колокольный. И всё-таки он говорил шёпотом. Может быть из-за того, что недавно было очень громко, а может быть потому, что не хотел ненароком разбудить стрелка, если тот в самом деле спит. Не в силах что-то сказать, Дайсуке лишь слабо помотал головой, не отрывая её от чужой груди. Этого было достаточно. — Прости, что я так обошёлся. Это было необходимо. Дзиген тихо вздохнул и соединил свою ладонь с чужой, не занятой исследованием его густой гривы. Их пальцы переплелись и тем самым мужчина дал понять, что прощает. Сейчас он был готов простить любимому что угодно. Впрочем, как и всегда. — Просто… — впервые за ночь Люпен прозвучал чуть человечнее, несколько растерявшись. Он словно подбирал правильные слова, такие, чтобы они донесли всю суть, не запутывая лишний раз. — Когда мы начали всё это, я имею в виду, отношения такие, какие они сейчас, я думал, что ничего толком не изменится. В плане, мы же и так знали друг друга как облупленных, что тут менять? Арсен даже слабо усмехнулся, поглаживая большим пальцем смуглую ладонь в своей. Его запястье теперь тоже было опоясано синеющим «браслетом». — Однако всё-таки что-то поменялось. Много чего. Образ жизни, образ мышления, ну, одним словом, я и ты, мы… Мы стали другими. Я стал другим. Вор почесал возлюбленного за ухом и тот зажмурился от удовольствия. Стрелок слушал внимательно, но вместе с тем словно через плотный слой ваты. Он как будто не до конца мог понять слова говорящего, а всё от того, что призма эмоций, через которую он обычно должен был их пропустить, попросту разбилась вдребезги. Да, скоро появится новая, но на сегодня — пустота. — И я… Я вдруг осознал, что больше не понимаю где кончаюсь я и начинаешься ты. Между нами не осталось никаких преград, ни физических, ни эмоциональных — ничего. Я просто… Люпен тяжело вздохнул, окидывая взглядом пустой потолок, словно он был ещё одним внимательным слушателем. — Я начал тонуть в этом. Понимаешь, моё «я» это не то, что стоит трогать. Я сейчас даже не из жадности. Просто, ну, знаешь… Арсен поморщился, словно ему самому было сложно сформулировать, что же стрелок там должен знать. — Я очень эгоистичный человек. Правда, мне даже не стыдно это признать. Наверное потому, что и стыда у меня нет. Как и совести. Я в этом плане поразительно неполноценен. Горький смешок вырвался из бледной груди, заставив Люпена слабо усмехнуться. — Так вот, как только я понял, что я и ты это теперь мы, да в таком близком смысле, что ближе некуда, я… Мне стало страшно. Дзиген от услышанного внезапно чуть встрепенулся. Во-первых, слышать от Арсена Люпена Третьего, что тот боится, было в новинку. Он никогда и ничего не боялся. Во-вторых же, сердце, стучавшее мелодию Дайсуке на ухо, начало понемногу сходить с ума, устроив в грудной клетке бунт. Стрелок нехотя перевернулся в кровати на другой бок, повернувшись лицом к лицу своего избранника. Тот скользнул по нему тёплым взглядом, но после только пуще наполнился печалью. — Я испугался того, что могу с тобой сделать, в один день забывшись. Ты мне очень дорог, дороже всего на свете. Я не хочу тобой рисковать, — Арсен наклонился и поцеловал возлюбленного в висок. — Однако собой я рискую с завидной регулярностью. По делу и без, просто от скуки и для чего-то стоящего. Дайсуке всё слушал и слушал, одновременно и настораживаясь и вместе с тем полностью отдаваясь звучанию родного голоса. Мужчина не совсем понимал к чему ведёт партнёр, но смотрел на говорящего с заворожённой преданностью. Паства хорошего проповедника не смогла бы похвастаться таким преданным взглядом, какой сейчас был у стрелка, так часто за эту ночь сравнённого с щенком. — Что я хочу сказать, так это… Мне нужна была граница, понимаешь? Что-то, что я смог бы увидеть и понять: здесь я, а вот здесь уже не я. Иначе начал бы тянуть тебя за собой туда, откуда живым смогу выбраться только я один, самоуверенно при этом полагая, что ты — моя копия. Вор сжал губы в полоску и после выдохнул. Он огладил пальцами чужую скулу, откидывав со лба рассыпанные чёрные кудри. — Однако это лишь обман, иллюзия. На самом деле я — не ты, а ты — не я, и мы разные. И в разных условиях у нас разные шансы выжить. Я боялся потерять это понимание хоть на миг, ибо это могло нам дорого обойтись. С заботливой грустью посмотрев на Дзигена, Люпен вновь погладил его по голове. — Поэтому я начал искать эту самую границу. Сначала тривиально, как и принято: выходки, подставы и много раздражающих мелочей. Всё, чтобы найти к тебе подход и разгадать где же ты прикажешь мне остановиться. С каждым разом, я заходил всё дальше и дальше, начав переходить все мыслимые и немыслимые нормы, но ты молчал. Дзиген тихо вздохнул и окинул взглядом опечаленное лицо возлюбленного. Горло болело так, что попытка что-то сказать могла стоить агонии и при этом не увенчаться успехом, так что оставалось лишь смотреть и сильнее стиснуть бледную ладонь в своей. — Я так растерялся, ты бы знал, — Люпен даже выдавил из себя смешок. — Никогда не видел человека, способного безропотно вытерпеть столько дерьма и даже толком не пикнуть. Твоё ворчание не в счёт — если говоришь, но всё равно соглашаешься и делаешь, то это не протест. Арсен закрыл глаза и на секунду замолчал. Собирался с мыслями? Наверное, хотя стрелок и знал, что на самом деле мысли в этой голове почти всегда были собраны и рассортированы, а мыслительная деятельность в этом вопросе скорее была имитацией или подбором именно той мысли, которая поразит собеседника сильнее всего. — Спустя время я понял, что зашёл в тупик, — наконец подал голос вор. — Границы не было. Вообще. Никакой. Ты пускал меня туда, куда ни один человек на земле никогда не должен пускать другого. Позволял делать то, что ни делать, ни тем более позволять было никак нельзя. Люпен выпустил руку из угольной шевелюры и мягко, едва касаясь, провёл пальцами по смуглой шее. Синие пятна от пальцев всё ещё отдавали теплом из-за раздражения и поразительно чётко отпечатались, для столь мягкой ткани. Спустившись рукой ниже, мужчина аккуратно положил свою руку на чужое плечо: в то самое место, где схватился в очередном порыве насилия, и сопоставил ладонь с отметиной. Совпало один к одному, след даже толком не расплылся. Из груди Дайсуке вырвался рваный вздох, но он не отстранился. Нежные касания, глубокие, как океан, наполняли теплом. Как же он по ним скучал. — Мне пришлось сыграть ва-банк. Начать делать то, что любой адекватный человек не позволил бы с собой делать никогда и ни при каких обстоятельствах. Хотя бы потому, что всё без предупреждения и внятного обоюдного согласия. Даже практикующие БДСМ назвали бы меня насильником. Арсен в отвращении скривил губы и горько выдохнул. Он замолчал, но его внутренний конфликт выплеснулся в тёмном взгляде, заставив Дайсуке приластиться к гладящей руке и поднести к губам вторую ладонь вора, с чьими пальцами он переплёл свои. Внезапно, Дзиген слабо, едва заметно, прикусил одну из бледных костяшек длинных пальцев. Тут же оставив там поцелуй, он поднял взгляд на утонувшего в раздумьях и самокопании возлюбленного. Тот в свою очередь, мгновенно встрепенулся и посмотрел на партнёра сначала удивлённо, а потом вдруг расплылся в грустной, но всё-таки улыбке. — Да, я же так и не закончил говорить. Извини. Люпен прошёлся пальцами по чужой бороде, видимо на секунду отвлекаясь на щекотку от более жёсткого, чем на голове, волоса. — Представляешь мой ужас, когда ты начал позволять и это? Я… Боже, ты выглядел так, будто я мог достать Вальтер, отыметь тебя им же, а в финале пустить тебе пулю в лоб, и ты всё равно бы не шелохнулся! Арсен внезапно вздрогнул, но лишь помотал головой, словно отгоняя наваждение. Тем не менее голос его стал глуше, и, направив взгляд в сторону, он тихо прошептал: — Так же нельзя, mon tireur. Я же тебя убью. Слова вора коснулись Дзигена там, где не сумели бы коснуться его бледные пальцы, расчлени он его хоть по кусочкам. Сердце ухнуло в район желудка, но стрелок этого даже не заметил. Хотелось говорить, но он не мог, а потому лишь в немой тревоге смотрел на партнёра. Может и хорошо, что он сорвал голос, ведь иначе не сдержался бы и точно сказал: «Так я и не против».***
Свет золотистыми лучами заливал спальню, как сокровищницу. Осколки лампочки отбрасывали необычные блики, пляшущие на стенах. К утру под одной простынёй стало прохладно, но тепло друг друга спасало от этой напасти. Мужчины вместе смотрели на то, как солнце медленно выплывало из-за горящего алым горизонта, белым диском опаляя ещё не проснувшийся город. После конца метели небо было кристально чистым, оставив светило в гордом одиночестве, пока ещё оттеняемом призраком звёзд. Они провели остаток ночи именно так: в объятьях друг друга, умиротворённо, утонув во взаимном немом доверии. Люпен что-то негромко рассказывал. Уже не изливал душу, а скорее просто заполнял тишину своим присутствием, прямо как любую комнату или город, в которых появлялся. Истории и мысли были разные, но в большинстве своём глупые и абсурдные. Не смотря на то, что смеяться было решительно нельзя, Дайсуке просто не мог остановиться. Горло словно обработали пескоструйный машиной, а каждый смешок напоминал сиплый свист почти сразу же срывающийся в кашель. Даже кадык сводило в неприятном спазме: тупая боль растекалась по и так истерзанной шее, будто натягивая внутри нерв, но Дзигена это мало волновало. Ему снова хотелось смеяться рядом с возлюбленным, и это чувство новокаином крыло любые болезненные ощущения. — Чёрт возьми, Дайсуке, ты же так немым останешься, — говорил в такие моменты с беспокойством вор, вызывая у мужчины этим очередной приступ смеха. Когда ему ещё выпадет возможность услышать, как из них двоих голосом разума выступает не он, а всегда безбашенный Арсен? Правильно, скорее всего никогда. Сейчас же стало тихо и рассвет блестел в двух парах по воле японской наследственности тёмных глаз. Дзиген приподнял голову с чужой груди и посмотрел на возлюбленного. Тот был меланхолично задумчив, пустым взглядом испепеляя солнце, но стоило стрелку пошевелиться, как эта пелена мгновенно спала. — Что случилось? Голос его был мягок, нежен и полон заботливого беспокойства. Наверное именно так ощущались поглаживания одними только словами, но руки вора вполне себе воплощали это и на материальном уровне. — Ничего, — тихо, почти неслышно просипел стрелок, тепло улыбаясь. — Говори поменьше. Арсен интонацией сейчас походил на строгую медсестру, вырвав из груди Дзигена очередной смешок, тут же стеклом резанувший по горлу. «А значит, как ты лезешь на рожон, то я, видите ли, "ворчу без причины"», — усмехнулся про себя мужчина, впрочем, без капли злобы. Они на какое-то время вновь замолчали, а потом Люпен тяжело вздохнул. Видимо, что-то продолжало его грызть. Причин тому было прилично, но Дзиген видел по языку тела, что это было что-то невысказанное, но очень важное. Важное для Арсена. — О чём… — Дайсуке сорвался на приступ кашля, растревожив этим возлюбленного до чертиков, но пересилил приступ и прохрипел: — О чём думаешь? Вор невольно поморщился от того, как этот вопрос ненароком отзеркалил его самого совсем недавно. Тем не менее, он сделал глубокий вдох и, закрыв вдруг ладонью чужие глаза, проговорил: — Никогда, слышишь? Никогда больше не позволяй мне себя так вести. Можешь делать, что хочешь: бить, стрелять, материться и даже сдать меня Интерполу, но не смей позволять мне делать с тобой что-то даже отдалённо похожее на это. Дайсуке отнял чужую ладонь от лица и приподнялся на руке. Он притянул за шею возлюбленного к себе, оставляя на бледном лбу поцелуй. То, как сейчас Арсен ломался изнутри, доставляло мужчине не меньше дискомфорта, чем все увечья, полученные за ночь. Боль физическая была фантомом. Её Дзиген привык испытывать так часто, что правда не придавал ей значения, а вот душевная… Конечно же ему было страшно, обидно и горько. Пока они оба не дошли до этой точки невозврата, стрелок в самом деле сходил с ума от непонимания и беспомощности. Воспоминания об этих чувствах никуда не делись. Мужчине понадобится достаточное количество времени, чтобы суметь их переварить и хоть немного восстановить душевное равновесие. И тем не менее сам Люпен был давно прощён. Дайсуке просто не мог ничего с собой поделать: возлюбленного он почти боготворил, а богов не судят. От них только ждут кары и благодати, и уж что-что, а это Арсен умел раздавать просто филигранно. — Пообещай, что остановишь меня. Люпен посмотрел на партнёра так жалостливо, что у того внутри всё перевернулось. Дзиген улыбнулся, взяв возлюбленного за подбородок, и, перед тем, как оставить на мягких губах поцелуй, прошептал: — Обещаю.
