Ведьма и Дикарка

Зверь неистов. Изранен так, что боль проникает глубже кожи и костей, прячась в закоулках, недоступных глазу. Он крадется вдоль границ оберегов, перебирая массивными лапами и склонив голову. Розовая пена вскипает на деснах и, срываясь, шлепается в бурую грязь. Он бросается на деревья и воет на незримые угрозы, не замечая её, стоящую у самого края. Он чахнет. Гниет заживо прямо на глазах, хотя становится понятно, что деревенские этого не разглядели. Они поступили мудро, загнав бестию в её леса, хотя то, как им это удалось, отнюдь не радует. Стрелы, торчащие из серого меха, вульгарно оперены и выкрашены в дорогой пурпур. Она подмечает важный индикатор. Здесь замешан вельможа, и благоразумнее держаться от жалкой твари подальше. Она стоит у кромки магического круга, начертанного собственноручно, дабы изловить зверя. Любопытство всегда горело в ней слишком ярким пламенем. В тот миг, когда слух уловил топот крестьянских ног и хриплое дыхание свирепого существа, захотелось выяснить его происхождение. Со зверем явно что-то неладно. А вещи, с которыми что-то неладно, имеют привычку находить её сами, либо она находит их. Рыбак рыбака, как говорится. Он любопытно мечется внутри круга, клацая длинными зубами и поддевая лапами сор, словно ведает: если разворотить начертанное Уэнсдэй в пыли, чары падут, даровав свободу. Уэнсдэй обходит круг по периметру, когда зверь, заскулив, спотыкается и валится на землю, беспомощно суча лапами в воздухе. Зверь умирает. Яд делает кровь склизкой и зловонной в местах контакта с почвой и запекания на шерсти. Стрелы соседствуют с глубокими ранами, нанесенными примитивным крестьянским инструментарием , а под ребрами торчит обломок копья. Там, где древко переломилось, зазубренный конец впивается в грязь при каждой конвульсии. Уэнсдэй ощущает изысканную ярость, вскипающую в колодце безумия, и лавандовую агонию умирающего. Зов настиг её за многие мили. Она выжидает, пока у существа иссякнут силы. Пока он не ложится, тяжело дыша и извергая пену; лишь редкие мышечные спазмы заставляют скулить. Убедившись, что у него не осталось сил для охоты, она переступает черту круга. Остроносые сапоги вязнут в земле, но хруст хвои заставляет одно из огромных ушей зверя дернуться назад. — Ну здравствуй, гротескное создание. Похоже, ты издыхаешь. Зверь хрипит и слабо скребет землю когтями. Один глаз следит за ней — темный, волчий. Тело зверя представляет собой гибрид волка и медведя. Плечи оплетены жгутами мышц, сужающихся к тонким, стремительным ногам и широким ступням с огромными черными когтями. При этом весь облик — поджарый и вытянутый: природа лесов не создает таких существ, скорее это порождение Диких Юдолей из ведьминских сновидений. Шерсть серая, с черно-белыми «носочками» и черными кончиками ушей, но также на ней произрастает нечто ярко-зеленое (сквозь мех и подушечки лап пробиваются лишайники и тонкие лозы, усыпанные прелестными коралловыми и амарантовыми цветами). Широкая пасть оканчивается короткой мордой, скорее медвежьей, нежели волчьей, хотя форма черепа — псовая. Уэнсдэй подхватывает кружевную колоколообразную юбку, прижимая её к бедру, прежде чем присесть. Зверь мгновенно дергается и клацает зубами у её головы, едва не задев кончик носа. — Если не убавишь дерзость - брошу тебя здесь, на корм земле. Он задирает губы над черными деснами, обнажая ряды жутких, созданных для истребления зубов. Из горла доносится щелкающий звук. Она протягивает руку, проводя пальцем от влажной десны до самого острия клыка: — Впечатляет. Было бы расточительством позволить тебе сгнить здесь. Мышцы на шее сводит спазмом, когда он пытается цапнуть руку у самой пасти. Ведьма только этого и ждала. Она перехватывает его морду и прижимает голову к земле, удерживая, и склоняется к самому уху, чтобы прошептать: — Я не враг тебе, но могу им стать. Знаю, ты понимаешь. И предоставляю выбор: довериться или остаться здесь на милость крестьян. Они всё еще охотятся. Я сбивала их с тропы, пока наблюдала за тобой, но этому придет конец, если решишь мне докучать. Мы оба знаем, что они с тобой сотворят, если поймают. Намедни я слышала об обезумевшем звере, убивающем селян. Глаз, наблюдающий за ней, вовсе не звериный. Зрачок слишком круглый, а радужка синяя, будто река, пересекающая деревню и лес. Щелчки прекращаются. — Мудрый выбор, — Уэнсдэй отпускает его и проводит ладонью по покрытой запекшейся кровью шерсти. — Я о тебе позабочусь, не бойся. Насколько я бываю жестока, настолько же велико моё милосердие. Вот увидишь.

°❈°

Зверь ей не доверяет. Доставка до дома обернулась испытанием, от которого плечи и спина нещадно ныли. Пришлось тащить его за задние лапы, ведь он оказался выше, а поднять такую махину было невозможно. Дом — лишь жила, ведущая к сердцу ковена — не выказал гостю радушия. Стоило попытаться втащить зверя внутрь, как ставни задребезжали, а дверь дважды захлопнулась, ударив ведьму по носу и скинув с крыльца. В итоге пришлось волочь зверя в сад и уже там вырывать стрелы. Дважды в процессе он вскидывался, полосуя плоть когтями и зубами. Дважды она отчитывала его и грозилась пустить на перегной для корнеплодов. После он уполз в погреб с дискообразной матовой дверью, не показываясь оттуда несколько дней. Уэнсдэй заходит туда изредка: набрать ингредиентов для пищи и настоек. Когда в темноте она видит лишь блики глаз, а низкое рокочущее рычание отдается эхом от каменных стен, то спешит удалится. Не то чтобы она боялась чего-то в собственном доме — это вопрос личного пространства. Проверка того, что он предпримет. Обходя лес в поисках добычи, она подбрасывает ему тушки зайцев и куски кабанятины, заговаривая. Под хруст костей и чавканье раздираемой плоти, она объясняет, что является ведьмой. Из тех, кого сжигают ради забавы и часто путают с эрудированными женщинами или левшами. Уэнсдэй рассказывает о своей семье, обитавшей на этой земле еще до того, как корабли принесли мор и голод. Предупреждает о том, как обширен край и что даже если он сбежит, то на своем пути встретит лишь её сородичей. С каждым днем он, кажется, привыкает к ней всё больше. До такой степени, что теперь, когда она приходит его покормить, уже не забивается под полки в затененном углу, а сидит и ждет. Хвост мерно бьется об утрамбованный земляной пол. Однако он все еще не позволяет себя касаться, не дает обращаться с собой как с питомцем или другом. Вместо этого рычит и скалится, напоминая о свирепости и сломленности. В нем укоренилась какая-то скверна. Уэнсдэй по-прежнему чует яд. Иногда, когда зверь отряхивается во время еды, она слышит лязг металла и видит тонкий край ошейника, погребенного в густом меху. Попытка рассмотрения поближе — всего однажды — стоила глубокого укуса на предплечье, который кровоточил два часа кряду. В остальном жизнь протекает рутиной лесной ведьмы. Она наведывается в город призраком, облаченным в черное, чтобы сбывать снадобья и выступать в роли целительницы, о которой бюргеры предпочитают помалкивать. Ведь если кто-то признает, что она срастила перелом юного Крейга с помощью мела, свиной крови и шепотков, церковь выжжет город священным огнем. Огнем, который она переживет, но который обратит их кости в пепел. Все они это знают и предпочитают помощь вечному проклятию. Уэнсдэй нравится наблюдать, как они ёжатся в её присутствии. Знает, что это забавляет Бабушку, когда та навещает её и травит байки о простолюдинах из провонявшей мочой, невежественной лачуги на окраине леса. В остальное время она патрулирует чащу на предмет незваных гостей и браконьеров, безжалостно расправляясь с каждым, кто забредает без дозволения. Еще одно негласное правило, известное жителям деревни. Они усвоили его, когда она вкатила в город телегу, полную потрохов, и вывалила их посреди дороги. — Входить только с моего позволения. Или платите пошлину, — бросила она тогда, и они уяснили. Она возделывает сад, чтобы прокормиться. Овощи, фрукты, пчелиные ульи (из добытого меда варится медовуха) и пшеница — для разнообразной выпечки и пива. В этом году она, возможно, не произведет столько хмельного, ведь внизу поселился громоздкий зверь, терпящий её присутствие при условии потчевания свежим мясом. Из-за чего варить напитки или молоть муку в погребе стало задачей обременительной. Уэнсдэй довольна. В повседневности ничего примечательно не происходит, что устраивает. За исключением случаев, когда она чувствует, как клетка незримой силы смыкается вокруг неё, выкачивая воздух из легких и вдавливая в болото (должно быть, именно так ощущается скука).

°❈°

Спустя месяц всё меняется. Не потому, что Уэнсдэй изволила, а потому, что внешняя сила сама заявляет о себе. Она выходит из дома в рабочем платье с расклешенной юбкой, подол которой заляпан и потрепан. Окидывает взором лужайку. Там собралась толпа, ожидающая её появления. Человек десять-пятнадцать, разных возрастов и антропометрических данных. Все они сгрудились за мужчиной с длинной бородой и пытливыми глазами. Она откидывает голову назад, чтобы широкие поля шляпы заслоняли утреннее солнце, и бесстрастно взирает на них вместо приветствия. — Доброе утро, мисс Аддамс, — голос мужчины скребет, как опасная бритва по щетине дергающегося кадыка, — Свет благоволит вам. Она отвечает ему безэмоциональным взглядом и сухо вопрошает: — Зачем явились? Кое-кто вздрагивает от раската грома, сокрытого в интонации. Один из пришедших косится на татуировки тыльной стороны её кистей и вцепляется в распятие, шепча суеверную молитву о спасении. — Две седмицы назад нам стало известно о чудовище. Существе, что свирепствует без устали. Как сообщил пастор Верчью… — Его зовут Верчью? Как... символично. Вероятно, выдача желаемого за действительное? Пытливые глаза слегка сужаются: — Пастор сказал, у него возникли… трения с одной местной семьей. Они восстали против Бога и в своем фанатизме обратились к известной ведьме. Одного члена рода избрали целью, дабы наделить… могуществом сверх всякой меры, и они натравили существо на город. Предполагается, что оно мигрировало сюда, и именно его мы загнали в ваш лес. В ответ она скрещивает руки на груди и продолжает буравить отчитывающегося взглядом. Молитва за спиной мужчины становится проникновеннее, вторя звучанию четок. — Мисс Аддамс, мы явились по двум причинам. Хотим задать вопрос и попросить об услуге. Черный кот выбирается из зарослей у фасада и прыгает к её ногам, растягиваясь на мысках сапог. Многие зеваки отшатываются. Она жестом велит продолжать. — Оно издохло? — Нет, — лаконично отвечает она. Как и ожидалось, мужчину ответ не смущает. Сколько бы божьи язычники не мнили себя праведными и добрыми, их уста гораздо более окровавлены, чем когда-либо будут у неё. Они грезят об истреблении каждого, кто диссидентен. Он высказывает просьбу смело и стремительно: — Вы изведете его? — Нет. — Всё, что умеет тварь — это убивать! А когда оно покончит с нами, куда, по-вашему, направится дальше? Она спускается на две ступеньки, выходя на ровную поверхность, и подходит к мужчине. Паства синхронно отпрядывает, подобно отливу. — Поэтому вы загнали его в мой лес? Мужчина возвышается над ней. Покатые плечи на тщедушном каркасе, едва удерживаемом в засаленных, просторных лохмотьях. В скудном утреннем свете борода отливает воском и источает запах жира. Лицо выдает человека, взращенного в затхлых водах гордыни — маринующегося в них так долго, что остатки рациональности теряются. Если он полагает, что может помыкать ей, не ведая страха, то определенно лишился рассудка. Он смотрит на неё так, как человек смотрит на муравья, перед тем как раздавить: — Мы не знали наверняка, что это за тварь. Это не было актом неуважения, мисс Аддамс. Она хранит молчание, лишь вонзая в гостя взгляд, и у него хватает нахальства не отводить глаз. Редкое качество среди смертных. До тех пор, пока воздух за спиной не прорезает щелкающее рычание. У всех присутствующих, кроме неё, глаза лезут на лоб, и они вздрагивают от внезапности. Они озираются по сторонам, ища источник шума. Цоканье когтей по гранитной кладке раздается позади, а затем она ощущает прохладное прикосновение меха к бедру. — Ч-чудовище! Вы… Зверь тычется массивной головой в бок ведьмы. Уэнсдэй невозмутимо опускает ладонь между его ушей. На этот раз он не покушается на руку. — Полагаю, лимит гостеприимства исчерпан. Убирайтесь. Немедленно и без оглядки. Поросячьи глазки мечутся, точно гаснущий огарок: от ведьмы к бестии. Он пытается возразить, но зверь делает резкий выпад вперед, скаля зубы и извергнув рычание такой интенсивности, что кости Уэнсдэй вибрируют. Мужчина проявляет благоразумие. Развернувшись вместе с паствой, бросается наутек. Когда силуэты растворяются за деревьями, зверь поворачивается и опускается у её ног. — Преследовать не намерен? Он запрокидывает огромную голову и прижимает уши. Громкое фырканье служит ответом — Уэнсдэй сочла это за «нет», хотя и не владела диалектом. Остается сидеть подле неё, сторожа просеку, где скрылись деревенские. Хвост похлопывает по её икре. — Что ж. Прекрасно. Означает ли это, что подвальная меланхолия преодолена? Зверь клацает зубами у пальцев ведьмы, прихватывая их мелкими резцами. Она с шипением отвешивает легкую затрещину в назидание. Вид выступившей крови заставляет цокнуть языком. — Ты животное. Будешь ершиться дальше — останешься здесь, — она разворачивается на каблуках, преодолевая ступени крыльца под аккомпанемент распахиваемой двери. — Можешь войти, когда оставишь гонор снаружи. Войдя внутрь, она снимает верхний слой рабочего платья и вешает на тисовый колышек. День и без того выдался чрезвычайно суетным для диффузного разума, так что объявляется отдых. По мановению запястья поленья в камине вспыхивают, заливая комнату багровым светом. Короткое чириканье доносится от черного кота, оккупировавшего кресло для чтения. — Сгинь, — лениво отмахивается она, а когда фамильяр лишь сильнее вцепляется в обивку и шипит, прогоняет его решительнее. Уэнсдэй прислушивается к топоту лап, дезертирующих вверх по лестнице в сторону спальни, и устраивается в кресле. Дверь приоткрывается под напором носа зверя — ровно настолько, чтобы он мог протиснуться внутрь. Она ухмыляется, когда дверь за ним захлопывается на засов. — Подойди. Он семенит по дубовому полу, низко склонив голову и прижав уши — вечный разведчик, ищущий опасность, что подстерегает в каждом углу. Поравнявшись с ней, зверь приваливается грузным туловищем к коленям и рычит в сторону лестницы. — Прекрати. Он тебя не тронет. Единственный человек, которого он изводит — Я. Уверена, именно поэтому брат его навязал. Зверь фыркает, признавая аргумент, но оставаясь при своем мнении. Подрагивающая голова опускается ей на колени. Она кладет руку между его ушей и принимается бережно расчесывать мех: — Тот человек напугал тебя? Зверь ерзает, вжимаясь лбом в живот ведьмы и пряча передние лапы между голенями и креслом. Уши всё еще плотно прижаты. Она проводит ногтем по одному из них до самого кончика. — Не такой уж ты и убийца. Тебе просто хотелось покоя, не так ли? Кажется, ты боишься людей. Всё из-за того, что они нацепили на тебя уродливый ошейник? Стоило ей попытаться коснуться металла, как зверь отстраняется, лязгнув челюстями и яростно прорычав. В глазах мелькает нечто, стирающее всякий намек на разумность. Остается лишь примордиальное неистовство. При малейшем движении пальца он бросается в атаку. Укус, сомкнувшийся на ноге, суров и непреклонен. Она чувствует, как кость протестует под давлением. Используя захват как рычаг, он стаскивает её с кресла на пол и, едва она оказывается внизу, нацеливается на яремную вену. — Всё в порядке, — она оборонительно вскидывает руку и отворачивается, когда из раны брызжет кровь, обдавая щеку горячими каплями. — Я не сержусь. Всё в порядке. Давление на руку ослабевает. Он перестает неистовствовать и замирает, челюсти все еще сжимают плоть. — Очухался? Синева глаз поразительна. Осколок азурита, мерцающий в отсветах камина. Зубы медленно покидают борозды, оставленные ими. — Вот и славно. Теперь слезай. Живо. Он подчиняется. Откатывается и бросается к двери, исчезая во мгле. Она слушает, как затихает тяжелая поступь огромных лап, кромсающих траву и корни. Руки безвольно раскинуты по полу, так что костяшки пальцев еле касаются очага. Ошейник — тема болезненная. Впредь она будет тактичнее. Если зверь изволит вернуться.

°❈°

Раны регенерируют неохотно, но для неё процесс означает неделю. Хромать по собственным владениям унизительно и невыносимо, особенно когда волк не возвращается. Раздражает то, что каждую ночь она сидит на крыльце в ожидании существа, выставляя себя дурой. Ведь Уэнсдэй привыкла навещать его в погребе и вести беседы. Ей стало нравиться осязаемое присутствие в жизни. Она тоскует. Дождь льет стеной, когда она, закутавшись в траурный плащ, решает навестить предков. Путь, как водится, долог, извилист и представляет собой сущую каторгу. Сапоги хлюпают в болоте, образовавшемся между скалистыми образованиями, через которые пролегает тропа. Вот и исполинский валун, расколотый молнией век назад; золото, вкрапленное в трещины — их с Пагсли монеты, украденные у проезжих дворян — сияет под каскадами дождя особенно ярко. Блеск мучительно напоминает о доме и тоске от покинутости. В собственной обители воцарилась удушающая тишина. К тому времени, как ведьма приближается к парапету, опоясывающему усадьбу Аддамсов, она промокает до нитки. Магические путы вьются вокруг щиколоток, когда она приподнимает юбку и переступает черту забора, проверяя и одобряя вход. Они также оповещают дом, который содрогается, заставляя окна дребезжать в рамах, а дверь — гостеприимно распахнуться. — Уэнсдэй! — голос отца опережает появление. Гомес вылетает наружу, заключая дочь в объятия. Одежда цвета копоти мгновенно темнеет до смоляной черноты под ливнем, а иссиня-черные пряди облепляют череп. Часть едко пахнущего бриолина размазывается по щеке, когда отец крепко её прижимает. — Отец, этого предостаточно. — Она отстраняет его кончиком пальца, и он разражается гомерическим хохотом, раскатывающимся по поляне. Статная фигура Мортиши появляется на крыльце; мать благоразумно остается под карнизом. Графитовое платье колышется у ног складками, мерцающими серебряной вышивкой по подолу. На плечах покоится мантия из вороньих перьев — точная копия одеяния Уэнсдэй, — а накидка представляет собой лоскутное полотно веток ежевики и хлопка, выкрашенного в цвет ночи. — Дорогая... — мать касается одной из её кос, перевитых кожаными шнурками и украшенных костяными каффами, красными перьями и маленьким волчьим кулоном (изготовленным в момент апатии после ухода зверя), — ... чем вызван сей чудесный визит? Она вздергивает подбородок: — Решила удостовериться, не отошли ли вы в мир иной. Гомес Аддамс гогочет так, что закладывает уши: — Ни в коем разе! Ты вырвешь реликвии из наших цепких пальцев лишь тогда, когда они остынут, ни мгновением раньше! Уэнсдэй переводит взгляд на него, свирепея: — Если мне понадобится ваша рухлядь, заберу её без просу. — О, неужели? Тогда заходи и попробуй отнять у нас порцию обеда и светской беседы. — Гомес подмигивает, на что она лишь бросает многозначительный взгляд. Пока он ведет её по ступеням, она замечает, что мать сосредоточенно всматривается в кустарники. — Что там? Мортиша щурится, глядя на горизонт: — Что-то следовало за тобой по пятам. Сердце в груди подпрыгивает, щекоча нёбо: — Злонамеренное? — Нет… думаю, нет. Просто растерянное. Напуганное. Одинокое. Мой зверь, ты вернулся. — Оставь это. Я пришла за гостеприимством, а не энигматичными пророчествами. — О, ты слишком долго прозябала в конуре, моя скорбная мышка. Вернулась, припорошенная тонким слоем специй. Они горчат на языке. — Замечательно.

°❈°

Когда она возвращается домой три дня спустя, зверь обнаруживается на крыльце, подпирающим спиной входную дверь. Она стоит у подножия лестницы, пристально глядя на него из-под полей шляпы. Он отвечает взглядом, исполненным интеллекта, несвойственного животным. — С возвращением, — произносит она наконец. На этом "аудиенция" заканчивается. Уши навостряются, и он отзывается признательным "вуф". С того дня они становятся неразлучны. Даже когда она пытается его отогнать, зверь огрызается или вцепляется зубами в подол плаща и не отпускает, пока не уступят. Всегда находит способ оказываться рядом: тенью при ходьбе, либо живым ковром у ног. Пока ведьма занимается садом, он одним взмахом лапы роет лунки и дежурит у плеча, пока она засыпает семена и поливает их. Они вместе трапезничают, к вящему неудовольствию кота, презирающего нового постояльца. Ненависть лишь растет, когда Уэнсдэй начинает оставлять дверь на ночь открытой, и зверь забирается к ней в постель. Кот перекочевывает в яблоневый ящик у одра и шипит на зверя, когда тот с восходом солнца облизывает ему затылок, приветствуя. Зверь даже несет вахту, пока Уэнсдэй совершает омовения в ручье. Во время бдений он сталкивается с тремя лисами, двумя оленями и горной кошкой — всех изгоняет, а наиболее "удачливых" приносит как трофей, знаменуя преданность. Каждый раз Уэнсдэй поощряет усердие и не упоминает, что ничто в лесах не посмеет причинить ей вреда. Потворствование эго стоит бесплатного ужина. Единственным табу остаётся город. Она бывает там нечасто — только по вызову или когда скапливаются излишки припасов, — в такие дни зверь стенает до самой опушки. На границе поселения он покусывает её пальцы, вылизывает лицо и жалобно скулит, но сколько бы она ни манила, не следует в поселение. Уходя, ведьма слышит стоны и хождение взад-вперед, а когда возвращается, он сидит ровно там же, где его покинули. Длинные уши с черными кончиками встают торчком при приближении , а волшебное, шелковистое тело снует туда-сюда от восторга. Когда дождевые капли попадают на лепестки произрастающих на нем цветов, они трепещут и меняют цвет на сиреневый и полынно-синий. — Льет как из ведра — замечает она вместо приветствия. Вода бусинками скатывается по промасленному меховому плащу и вороньим перьям мантии, стекает ручейками с полей шляпы на морду зверя, прижимающегося к её голеням. — Ты мог бы вернуться домой. Он прижимается к ней, дрожа: хвост поджат под лапы, уши притиснуты к черепу. Она запускает пальцы в свалявшийся мех, почесывая под туго затянутым ошейником. Он издает немощный "вуф" и сильнее вжимается в Уэнсдэй. Она вздыхает: — В следующий раз не тащись за мной. Скорбное создание. Она обходит его, нагруженная корзинами с зеленью и товарами, которые не удалось сбыть. На плече висит другая корзина со связками парчи, плетеными веревками и продуктами, на которые она выменяла свои труды. Зверь трусит рядом, жмется к ногам, стараясь максимально укрыться под широкими полями. — Не толкайся. Он недовольно фыркает. Потоки воды стекают с громадной головы, когда он тянется вверх, перехватывает зубами ручку корзины и осторожно снимает с её руки. Лук-порей и чеснок задевают челюсть, изображая бороду, пока он бежит рысцой, шлепая по лужам. Она щурится. — Если уронишь — пущу на прикроватный коврик. Он поскуливает, не выпуская ручки, и виляет хвостом. — Ладно, — когда они продолжают путь вместе, она кладет руку на загривок, — держись ближе. Он повинуется беспрекословно, шагая вплотную, так что мощное плечо передней лапы движется в такт с ней, задевая бедро. Без лишних назиданий они выбирают кратчайший путь, и зверь ни разу не сворачивает с курса. Когда они возвращаются на поляну, где стоит хижина, зверь первым взлетает на крыльцо и усаживается у двери. Губчатый нос нетерпеливо тычется в дверную ручку. Она забирает корзину: — Жди здесь. Скоро вернусь. Разумеется, он прилежно выполняет команду. Она суетится по дому, раскладывая вещи, переодевается в сухое белье, и возвращается к существу с охапкой льняных полотенец. — Подойди, — зовет она, устраиваясь на крыльце. Он медленно приближается, втискиваясь меж разведенных коленей, усаживаясь так, чтобы Уэнсдэй могла дотянуться. Она растирает полотенцами бока и спину, впитывающими влагу с шерсти. Ритуал, скоординированный как изящный танец. Без лишних подсказок он поднимает каждую лапу, чтобы Уэнсдэй стерла грязь с черных подушечек и загнутых когтей, сутулит плечи, опуская голову, пока Уэнсдэй её высушивает, и довольно урчит, когда она трет уши и подбородок, а затем переворачивается на спину, зажатый коленями Уэнсдэй, выражая безграничное доверие обитателя Дикой Юдоли. Когда она счищает грязь с живота и выбирает листья из шерсти, он издает восторженные попискивания и извивается. Как всегда, он прикусывает её подбородок, руки, и вылизывает их, выражая привязанность. Она больше не бранит его за фамильярность и помехи. Ведь Уэнсдэй полюбила своего несносного зверя, и сердце щемит от радости. Там, где раньше образовывались дюны скуки и одиночество, теперь воцарилось наполнение от присутствия этого ужаса. Она продевает пальцы под ошейник, крепко хватается и тянет на себя, приподнимая зверя, чтобы запечатлеть поцелуй на могучем темени. Голова зверя любопытствующе склоняется набок. Она сжимает гриву в руках, задорно встряхивая: — Это великая честь, мой коварный палач. Как любезно и беспардонно с твоей стороны заявиться сюда и без труда прикончить вечное уныние. Ты пожрал его, не требуя награды и не заботясь о признании. Благодарю. Он крутится у её ног, усаживаясь между ними с потусторонней легкостью. Голова медленно поднимается, двигаясь с величественной грацией, чтобы ткнуться влажным носом ей в щеку. Он издает "вуф", трубящий прямиком в душу; она скорее чувствует звук телом, чем слышит. Она вскидывает руки, обнимая шею зверя. — Понимаю. Мы спасли друг друга. — Она морщится, когда массивный язык цвета мха вываливается из челюстей и мажет по щеке. — Ты останешься? Еще один утробный звук — императивный, как произнесение заклинания, и пьянящий, как первый осенний дождь. — Со мной? Навсегда? Третий раскатистый звук подобен оползню. Птицы стаями срываются с окрестных деревьев, заслышав подтверждение. Воздух электризуется и пахнет озоном. Лес вокруг них, кажется, вырос, обретая более глубокие и яркие оттенки. — Да будет так. Ведьмин пакт закреплен, и ни конец времен, ни увядание зелени и света, ни сама Смерть не расторгнут его. Она хмурится, когда зверь лижет её висок и выдергивает перо из волос.

°❈°

Возле хижины появляется женщина. Ничего странного, ведь за заклинаниями, требующими конфиденциальности, обращаются часто. Уэнсдэй всегда рада таким визитам. Кулуарные встречи — именно то, что нужно, когда скука становится невыносимой, а домашние хлопоты — монотонными. — Здравствуйте, мисс Аддамс. — Элиза, жена фермера, стоит у крыльца, кутаясь в шаль. На щеках пролегают слезные аллеи. — Здравствуй. Ты пришла с намерением? Карие глаза женщины косятся на зверя, поднимающего массивную голову и глухо ворчащего в знак приветствия. К изумлению Уэнсдэй, Элиза не пугается длинных клыков и неестественного телосложения. — Именно так, добрая ведьма. — Добрая, значит? О боги. — Уэнсдэй издает бархатистый смешок. — Пожалуй, ты ошиблась дверью. Элиза мнется, покусывая губу. Зверь снова вскидывает голову, пронзая Уэнсдэй лазурным взглядом. — Проходи же. Я заварю чай. — Уэнсдэй протягивает руку, чтобы Элиза могла за неё взяться и войти в хижину. В миг, когда теплые пальцы скользят по ладони Уэнсдэй, щеки Элизы заливает румянец. Зверь вскакивает на лапы и скалит зубы, низко склонив голову. Из груди доносится утробное щелкающее рычание. — Ох, ваша собака, кажется, меня боится. — Элиза пытается спрятаться за миниатюрной фигурой Уэнсдэй, дабы увеличить дистанцию между собой и зверем. — Не обращай внимания. Уши зверя дергаются назад. На сей раз рык адресован самой Уэнсдэй. Она прогоняет его, войдя в дом с Элизой, и приглашает гостью к столу, пока готовится чай. В это время Элиза объясняет ситуацию. Суженый оказался тугодумом и не уделял ей должного внимания. Она не планировала идти к ведьме — ноги сами вынесли на тропу прежде, чем разум успел воспротивиться. Всё, что ей нужно, — тотем. Оберег, отводящий блуждающий взор мужа от чужих юбок, а руки — от чужих талий. Уэнсдэй ставит чашку на блюдце и переплетает пальцы на столешнице. — Это не составит труда, хотя результат может не совпасть с чаяниями. Элиза быстро кивает: — Разумеется! Я понимаю, что деяния ведьмы совершаются мудро, а не из озорства. — Хм. Тогда ты понимаешь больше других. Готова принять условия? Светлоликая, кроткая Элиза, пахнущая сдобой, и чья улыбка сладка, будто пирог, снова кивает. Под столом зверь прижался к голеням Уэнсдэй, боднув мордой живот. Когда она отталкивает его, он кусает руку. — Я принимаю условия. — А также любые последствия? — Да, госпожа-ведьма. — Госпожа, — Уэнсдэй откидывается на спинку стула и едва заметно улыбается. — Дорогая Элиза, я уже согласилась посодействовать. Избавь меня от елейных речей. — О-ох, я бы никогда! Я очень вас уважаю, мисс Аддамс! — Хм, как мило. — Веселье щекочет нутро. Ведьма поднимается, чтобы собрать ингредиенты. Капля крови падает на мысок сапога; алая жидкость впитывается в замшу. Элиза вскрикивает: — Госпожа-ведьма! Вы ранены! — Хм? О — она видит мазок, оставленный на банке с костями ящерицы, вымоченными в морском рассоле, и замечает отпечатки зубов на руке. — Да. Случается порой. Любовь бывает горькой штукой, взимающей фунт плоти, о чем тебе доподлинно известно. На миг наступает оторопь, когда руки гостьи смыкаются на её запястье, чтобы вывести на луч света, пробивающийся сквозь окно под потолком. Элиза прижимает к ране скатерть: — Позвольте позаботиться о... Зубы лязгают у самого бедра Элизы — они наверняка бы оттяпали шмат мяса, не успей Уэнсдэй отпихнуть женщину. Прижав уши к черепу, зверь вклинивается между женщинами. Из разинутой пасти доносится рычание и щелканье, между резцами мелькает зеленоватый язык. — Зверь, довольно! Она не представляет угрозы! Ухо дергается, и один глаз существа поворачивается к ней. В нем читается глубокое недовольство. Мгновенное осенение. — Ох, ради всего… ступай наверх, бесполезная шавка. Зверь лязгает зубами и резко разворачивается к ней, поджав хвост; когти скрежещут по дубовому полу. Уэнсдэй упирает руки в бока и свирепо смотрит на ревнивца. — Я сказала: марш. Он разочарованно мотает головой, делает выпад в сторону пальцев Уэнсдэй, затем проносится мимо опешившей Элизы вверх по лестнице. — Мисс… — Ты тоже умолкни. Сядь, допей чай, а когда я закончу — можешь проваливать. — Ох… конечно, — Элиза нурит голову и спешит к столу, подстегиваемая испорченным настроением ведьмы. — А... что насчёт оплаты? Ей безразлично. Разум мечется между задачей и горечью зверя. Единственного существа, которое имело значение за столькие годы. «Человек никогда тебя не заменит, глупое создание. К чему спектакль?» Проворно и бесшумно она творит магию. Переплетает сено с нитью со специального станка, формируя маленькое чернильное сердце. Оно вручается без лишних церемоний, и столь же бесцеремонно Элиза выставляется за дверь, которая захлопывается прежде, чем клиентка успевает вымолвить слова благодарности. — Ты, трусливый, наглый… — Дверь в комнату распахивается, но зверя нет на полу. Он на кровати — вгрызается в подушку, натягивая ткань до предела. Перья взмывают мраморным облаком. — Ах, ты! — Она бросается в "буран", пытаясь ухватить клок шерсти или лапу. Он тявкает и уворачивается, швыряет в неё истерзанную подушку и спрыгивает с одра. — А ну вернись! Паршивое отродье! Негодяй! Грохот снизу заставляет едва ли не закричать от досады. В вихре перьев она испаряется и материализуется на нижнем этаже, прямо позади зверя, успевшего снести ножку стола и расколотившего заварочный чайник. Он взвизгивает, когда ведьма хватается за хвост. — Ты — ай! Перестань! Да что с тобой такое!? — Она отдергивает поврежденную руку: на ладони красуется второй укус. Зверь лает на неё, перья запутываются в мехе. Стоит сделать шаг, как он снова скалится, и тогда девушка гневно плюхается на пол. Они истязают друг друга взглядами минуту, потом час, может и дольше. В коллизии с ведьмой, особенно Аддамс - одержать победу не дано никому. Зверь осознает это на исходе третьего часа и валится на пол со скулением. — Ну что, зверь? В чем твоя проблема? Массивные лапы скрещиваются, когда он отворачивается и роняет на них голову. Громкое фырканье следует за попыткой прикосновения. — Прекрасно! Будь капризным младенцем! Она вскакивает на ноги и громыхает по лестнице. Останавливается лишь потому, что зверь издает особенно пронзительный стон. — Нет! Раз уж хочешь закатывать истерики только из-за того, что я заговорила с другим человеком, будешь спать здесь! Намерение ведьмы никогда не истолковывается превратно. Слово, данное ею — закон. Впрочем, если ум остер, можно уловить глубину контекста. Слова, брошенные в гневе, имеют вес. Зверю не место в опочивальне, пока он не окстится. Но ведьма больше не может спать одна; сердце печально, опустошено и изнывает от тоски. Поэтому она стаскивает одеяло и спускается вниз. Серый ком свернулся перед остывшим камином, сиротливо выпятив лапу. При звуке шагов голова поднимается, и лунный свет подчеркивает синеву окаянных глаз. — Я тебя не простила, и за эскападу последует наказание. Ты не переступишь порог спальни, пока не научишься вести себя пристойно. — Она устраивается на полу рядом со зверем и натягивает одеяло. — Это не прощение. Я просто не могу уснуть, потому что ты изничтожил подушку. — Голова ложится на теплое пушистое бедро. То, с какой готовностью зверь разворачивается, чтобы Уэнсдэй могла прижаться ближе, не вызывает умиления. Она не позволит себе растаять. И даже лизок макушки не поможет.

°❈°

Дни перетекают в месяцы, месяцы — в год. Ничего не меняется, и Уэнсдэй ежедневно благодарит судьбу. Где бы ни ступала нога ведьмы, за ней неизменно следуют отпечатки лап. Её тень всегда выстилается рядом с другой, и она не перестает этому удивляться. Вместе они сажают семена в землю, вместе едят и живут в идиллии; они бродят по лесам, никогда не теряясь, всегда находя дорогу домой. Вместе. Дикое Создание следует за ней в изысканиях мистицизма, где она проводит инициации на костях павших существ и взращивает их на окружающих деревьях. Зверь наблюдает глазами, в которых теплится проницательность, чью глубину она жаждет постичь. Он изучает движения рук и начинает помогать, подавая нужные артефакты. Не ученик ведьмы, но, возможно, фамильяр, на которого можно опереться. Она сплетает венец из мирта и оленьих рогов — дар и благодарность, возлагаемые на могучую голову. Наблюдает, как зверь гармонизирует с лесом, призывая Дикую Силу. Несмотря на ошейник — в котором распознается проклятие оков — он всё еще способен взывать к Иной Стороне, откуда явился. Или откуда его выкрали, приковав к местности. Там, где он проходит, расцветают цветы, а трава превращается в калейдоскоп красок. Птицы выводят рулады, волки воют изо всех уголков леса. Деревья — точно фаланги мира, пробивающиеся сквозь разъятый эпидермис земли — тянутся к зверю, изгибаясь в знакомом приветствии. Флора узнает, любит и молит о возвращении. В полнолуние и без того внушительный монстр превращается в "Левиафана". Он извивается и корчится, принимая облик грозного медведя. Впрочем, медведь не вполне типичен: у него острые волчьи уши и вытянутая морда. Он неуклюже ступает по двору в своем венце, роется в саду в поисках ягод и томатов. Сеет хаос в природе: ворошит лесную подстилку, носится по земле, ныряет в ручьи за жирным лососем и загоняет мелкую дичь. Он возвращается к Уэнсдэй, изгвазданный грязью и запекшейся кровью, принося свежую добычу. Она забирает суставные кости, вырезает из них бусины в форме медвежьих голов и вплетает в свои косы. С восходом солнца он вновь становится поджарым волком. Уэнсдэй — не всегда хороший человек, но добропорядочная ведьма, а потому узнает истинную силу, когда видит её. Сама природа шепчет: к некоторым чудесам запрещено прикасаться, а повелевать ими — и того хуже. Она знает, что нельзя давать вещам имен, ибо имя наделяет властью или, в иных случаях, отнимает её. Она знает горький вкус железа и способы, которыми оно отторгает магию. Знает, что одни вещи сотканы из баллад, легенд и преданий, а другие — просто живые. Знает, что есть, а чего нет. А потому Уэнсдэй воспринимает ошейник не иначе как якорь, направляющий зверя, когда необходимо. Чем бы это ни было, оно всё еще обжигает прекрасное существо, всё еще делает его диким. Очертания укуса, когда она впервые попыталась осмотреть материал, отпечатались на плоти серебристым шрамом. Она знает: некоторые вещи ей не принадлежат. Дикое Создание разъяснило это костью и кровью, и она дорожит уроком. В этом отношении ничего не меняется и не изменилось бы, если бы зверь сам не привлек внимание. Солнце еще не взошло, но его приближение выдают шафраново-цикламеновые полосы облаков. Уэнсдэй сидит у трюмо в одной ночной сорочке, глядя в зеркало: подводит веки сурьмой и красит губы красным пигментом. На своем обычном почетном месте, их одре, свернулся зверь, положив увенчанную рогами голову на передние лапы. Она ловит взгляд в отражении — два синих сланца ярче самой жизни. В них всегда горит факел — жаркий и таинственно далекий. Вне досягаемости Уэнсдэй. Отчаянное желание узнать имя существа, услышать голос, ощутить вкус и прикосновение — сводит с ума. Когда она возвращается к уходу, зверь издает диссонантный рокот и поднимается, чтобы подойти. Венец не без приятности задевает обнаженную руку, а тепло и атлас шерсти успокаивают. — Сегодня мы будем заняты, мой зверь. Дел невпроворот. Нужно перенести улья и укрыть их на зиму. Собрать урожай, пока до него не добрались заморозки. Позавтракай сейчас. Боюсь, время для излишеств появится лишь поздно ночью. Этот грациозно-грозный зверь, сочетающий в себе столько противоречивых качеств, находит нужным склонить перед ней голову. Она смотрит на него с трепетом существа, осознающего: сейчас происходит нечто знаменательное. — Что ты делаешь? — Она поворачивается на табурете, закидывая ногу на ногу и упираясь локтем в колено. — К чему клонишь? Зверь переминается и тычется головой в её живот. Затылок открыт, и на нем отчетливо вырисовывается ошейник. В уродливый металл впаяны руны, пульсирующие памятью: ненависть самого мерзкого толка, злоба, выстудившая проклятый материал, и целая эпоха горького, одинокого плача. Запертая в собственных костях, скованная плотью подвластной, но не всегда ей принадлежащей. Ей! Стоит коснуться кончиком пальца одной из рун, Уэнсдэй понимает — так, как понимает только ведьма. Глаза, что зрят параллельные миры, распахиваются. Дух юн. Она — крамольное создание, дитя Края, рожденное для скитаний, сна и игр. Не от мира сего, но принесенная сюда против воли. «Подменыш!» — вопят они, потому что волосы её цвета лунного света, а глаза слишком лучисты для человечьих. Потому что кончики ушей остры, как ножи, а зубы — собачьи. Черные десны и острые клыки — всё при ней. Они знают, что она не их плоть и кровь, но совершили ошибку, и её подменили. Обычно такое случается с фейри, но фейри тоже играли с девочкой, маленьким бестиальным духом. И в итоге они её обменяли, вследствие чего она застряла. Потерялась. Проходит время. Она бродит, растет, и дикая природа внутри неё бушует в ужасном ареале. Луна сурова, но всё же позволяет меняться, когда наступает срок. Тело, что изгибается и обретает форму, вынуждено уподобляться чему-то из этого мира. Сначала её нарицают волком, затем медведем, и, наконец — оборотнем. Она не знает, кто это такие. Это не подходит духу Дикой Юдоли. Но этого достаточно, чтобы обречь на проклятие. В наречении сокрыта великая власть. Долгие годы проводятся в бегах. Но бегство не спасает от презирающей семьи, потому что она — подменыш, занявший место их ребенка. Причина, по которой у них нет собственного чада, и от этой ненависти не убежать. Кем бы ни было существо - оно потеряно. Духу не нужно имя, но человеку оно необходимо. Поэтому они нарекают её Энид Синклер поверх «оборотня», а затем, заручившись помощью ведьмы, сковывают. Ведьмы с омерзительными глазами, темными как смоль, и обманчиво благообразным бородатым лицом, которая так похожа на Аддамса, но определенно им не является. Свои никогда бы не сотворили такого с фейри. Подменышем, ищущим прибежища. Никогда. Ошейник из жестокого металла, что ломает и губит порождения Дикой Силы — защелкивается на шее, и разум пустеет. Забвение. Амок. Разорение. Проклятие, звучащее плачевно, крики и эхо смеха, рожденного из ненависти. Оно преследует долгие, долгие годы. Иногда во рту чувствуется привкус крови, порой - её собственной. По большей части она — скудельный сосуд. И вдруг взор проясняется, и она видит перед собой Ведьму. С глазами темными, как угольки, и лицом, высеченным из камня, но усеянным крапинками, как птичье яйцо. Ту, что пахнет черноземом, влажным мхом, расколотым фундуком, перьями и смертью. Ту, чьи руки черствы, но голос ласков - будто весенний ливень и галька, согретая солнцем. — Не бойся, я позабочусь о тебе.

°❈°

Туман рассеивается, и земные очи снова зрят. Зверь — Энид — тесно прижимается к ней, потираясь о её голову. Она запускает пальцы в лохматый мех, опоясывающий шею. Увиденное так всколыхнуло естество, что приходится сглатывать подступившую желчь. Нос Энид тычется в её ухо после затяжной тишины, напоминая о присутствии. Решимость заставляет выпрямиться. Она щелкает пальцами. Одежда в шкафу шелестит и соскальзывает с вешалок, повинуясь воле. Она ловит вещи одну за другой и наспех надевает элементы одеяний. Вплоть до остроконечной шляпы с парчовым узором по полям. Она обувает пулены и, взмахнув плащом, устремляется к двери. — Пойдём, мой зверь. Пора исправить столетия несправедливости, вершимой над тобою. Энид лижет её пальцы, осторожно прикусывая большой, не отпуская, пока они выходят навстречу заре. Приготовления занимают четыре часа. Колени Уэнсдэй ноют от сидения на суглинке и вырезания рунического круга заточенной бедренным стержнем. Каждая ямка заполняется пряным вином, пучками чертополоха и омелы, а также каплей собственной крови. В смесь она окунает пальцы и выводит руны на морде Энид, а затем поверх тех, что высечены на ошейнике. Энид довольно рокочет и трется о щеку Уэнсдэй. Ведьма цокает языком: — Не смей. Размажешь, и придется начинать всё сначала. Некоторое время уходит на речитативы. Излияние силы не бывает ни скаредным, ни реактивным. Земля и небо откликаются на призыв — необъятный и архаичный; призыв, который Уэнсдэй выкрикивает и шепчет одновременно. Срывается хлябь — густая, цвета застоявшейся крови; там, где капли ударяются оземь, почва разверзается, и из трещин пробиваются сорняки. Круг начинает вибрировать в ритме сердцебиения заклинательницы, и вспыхивает цветом трансцендентных глаз Энид. Величественная месса. Безупречное расторжение проклятия. Металл трескается под невидимым давлением под рунами, что начертала Уэнсдэй, и ненавистный ошейник рассыпается сверкающей пылью. Следует бурная реакция. Энид воет и шарахается прочь, прижав уши к черепу. Тело сотрясает дрожь. Жуткие животные вопли эхом разносятся по лесу, отскакивая от деревьев, и у Уэнсдэй сводит желудок. Существо с глухим стуком валится на землю и начинает биться в конвульсиях. Кости щелкают и хрустят в макабрической симфонии, сливаясь с завыванием. Вой превращается в рыдания. Тело преображается, обретая облик девушки с бледной, тронутой солнцем кожей и копной растрепанных платиновых волос. Руны, некогда бывшие на ошейнике, выжжены на шее сферой, но более не имеют власти. Шрамы, что останутся навсегда. Длинные ноги подтягиваются к животу, заметно дрожа после долгих лет "небытия" и странного чувства возвращения. Уэнсдэй подползает к ней на коленях, затаив дыхание. Голова поднимается, и глубокая лазурь глаз, что она знала так долго, теперь взирает на неё. Энид хрипит; лицо искажается от усилия задействовать связки, наконец обретшие голос. Уэнсдэй снимает плащ и накидывает на обнаженную фигуру Энид. Одной рукой она заправляет прядь волос за заостренное ухо. — Добро пожаловать домой.

°❈°

Энид не уходит. Несмотря на то, что пакт, заключенный с ведьмой — печать вечности, Уэнсдэй не ожидала, что дух его соблюдет. Сделка была заключена, когда у той не было ни рта, способного произносить слова, ни тела, принадлежащего ей целиком. В течение нескольких дней после ритуала ведьма становится призраком собственного дома, преследующим гостя. Из теней она наблюдает и ждет, когда Энид вернется в Дикие Юдоли. В венце из мирта и костей, что сплела Уэнсдэй, распускаются цветы — пионы и белый ясменник, пахнущие медом и молоком. Глаза светятся синевой — омуты океана, таящие в себе ненасытное любопытство. Изящество и красота выбивают воздух из легких Уэнсдэй постоянным напоминанием о том, что зверь ей не принадлежит, и она жаждет разбитого сердца — лишь бы Энид обрела свободу. Минуют дни и недели, прежде чем Уэнсдэй решается затронуть невысказанное. Это происходит после заката, когда они готовятся ко сну, и Энид, которая порой всё еще ведет себя по-звериному, не забыла почетного места в постели. Она забирается на кровать и хмурится, вспоминая, что нужно лежать под одеялом, а не поверх него. — Энид? Длинные клыки обнажаются в улыбке: — Уэнсдэй. Ей нравится произносить имя. Нравится говорить без умолку теперь, когда может. Уэнсдэй убеждена: та пытается выговорить как можно больше слов, чтобы компенсировать долгие годы безмолвия. И всё же имя Уэнсдэй — любимое слово. — Хочешь, чтобы я стерла твое имя из анналов истории? Светлые брови сошлись на переносице: — А можешь? — Потребуется помощь семьи, но уверена - мы справимся. Ты станешь безымянной. — Я могла бы вернуться домой. Уэнсдэй поворачивается на бок, взгляд стоичен, пока сердце разлетается вдребезги: — Да. Я хочу, чтобы ты вернулась. Энид тоже поворачивается; теперь она угрюма и задумчива. Как это бывает с Дикими Существами, она еще не познала причуд людей и склонности к правилам и границам. Она не понимает концепции личного пространства, и Уэнсдэй не может её в этом винить. Почти два года Энид жила в этом доме: спала с ней, обедала, наблюдала за омовениями и переодеваниями. Имела допуск в самые интимные пространства Уэнсдэй. Было бы несправедливо ожидать от неё "начинания с чистого листа" только потому, что облик приобрел человечность. Энид протягивает руку и тупым кончиком ногтя обводит резкие черты лица Уэнсдэй. Вниз по носу, веером по наклону бровей и дугам скул. А напоследок: пальцем по линии губ. — Я обещала не оставлять тебя. — Я расторгну пакт. Ты заключила его не по своей воле. Энид пододвигается ближе, заполняя пространство между ними: — Я дала обещание. Знала слова. Понимала. — Ты не обязана оставаться. — Уэнсдэй, — Энид проводит носом по челюсти Уэнсдэй, губы мажут по горлу, пока не находят зону для короткого, ласкового укуса, — мне некуда идти. Ты - мой дом. С именем или без, связанная или закованная — я твоя. Я твой зверь. Грудь Уэнсдэй тяжело вздымается. Она считает до трех, чтобы унять сбивчивое дыхание, и вздыхает. — Да будет так.

°❈°

Уэнсдэй с тенью веселья наблюдает за тем, как Энид сражается с вилкой. Сталь кажется слишком скользкой, чтобы удержаться между большим и указательным пальцами, а попытки зажать её иначе заканчиваются провалом. Дважды она вскидывает глаза на Уэнсдэй, проверяя, следят ли за ней, и дважды опускает взгляд с пылающими щеками. Румянец делает синеву глаз ослепительной. — Эти штуки раздражают. — Ты слишком долго насыщалась в обличье зверя. Энид отшвыривает вилку и подносит жареное яйцо ко рту пальцами, даже не поморщившись от шкварчащего масла чили, стекающего по запястью. Зубы, пронзающие желток, столь остры, что тот лопается, растекаясь по руке. Выглядя удовлетворенной, поджав ноги и зацепившись пятками за край стула в приседе хищника, она уплетает завтрак. Уэнсдэй молча прихлебывает чай, раздумывая, как подступиться. Звон фарфора предваряет тихое: — Мне нужно посетить город. Лицо Энид мрачнеет: — Ненавижу это место. — Вестимо. Это было очевидно даже, когда ты не вполне владела собой. Энид откладывает филе утки, которое жевала, и подается вперед. Она заправляет волосы за острые уши, размазывая яйцо и чили по щеке. Кончики ушей окрашены в цвет угля, резко выделяясь на фоне оттенка волос. Бездонный взор фокусируется на Уэнсдэй: — Я пойду с тобой. — В этом нет нужды. Меня вызвал лекарь — помочь при родах, которые, как он подозревает, закончатся трагически, если не прибегнуть к магии. Я лишь хочу предупредить, ибо… что ж, мой зверь, такие вещи требуют времени. Когда Энид наклоняет голову набок, Уэнсдэй чувствует странный прилив эмоций из омута души. Она выуживает салфетку из-под своего непочатого завтрака, тянется через стол, берет руки Энид и прилежно начинает вытирать каждый палец. — Меня не будет неделю. Энид издает печальный звук, выпячивая нижнюю губу: — Неужели создание человека занимает так много времени? — Нет. Но меня обычно просят подстраховывать. Изнурительно, но, увы, я питаю слабость к крохотным людям. Так что это не самая скверная экзекуция, переносимая мною. Энид обдумывает: — Они такие хрупкие и хилые, когда только появляются на свет. — Совсем не похожи на нас. — Так… о чем ты просишь? "Не следовать за тобой?" — Я ни о чем не прошу, Энид. Лишь ставлю перед фактом, что меня не будет дома неделю. Хотя нет, неправда. Прошу тебя не сидеть у границ территории всё это время. — Неделя — это… долго? — Энид откладывает салфетку, чтобы скользнуть к ладони Уэнсдэй и начать обводить линии. Сердце Уэнсдэй совершает странный кульбит, от которого перехватывает дыхание, и она знает, что Энид это слышит, потому как у неё дергается ухо, а уголки губ ползут вверх. — Ощущается именно так. Дух, нареченный ныне Энид Синклер, склоняется над столом, пока они не начинают дышать одним кислородом: — Я буду скучать. Паршивица. Как ты смеешь? Уэнсдэй быстро отстраняется. Шея горит, а сердце колотится. — Уверена, что будешь. Энид наблюдает. Глаза сверкают клейнодами: — Твое сердце иногда издает странные постукивания. Ты больна? — Да. Смертельно больна тобой. Иди изводи Афиллиуса. Будешь опекуном в мое отсутствие, и, учти, я не хочу возвращаться к кадаврам. Копать могилы на летнем солнцепеке — сомнительное удовольствие. При упоминании черного кота, шныряющего по дому, Энид оживляется и оглядывает столовую и примыкающую к ней гостиную: — Афиллиус, Мышиный Король! Где ты? Из недр гостиной доносится громкое шипение. Звук приводит в восторг духа природы, которой, кажется, до сих пор нравится его скверный нрав. — Он совсем как ты. — Нахожу сопоставление возмутительным, — она встает из-за стола и взмахом пальца накидывает плащ. — Не забудь поливать сад после заката. Иначе он сгорит. — Помню. Я наблюдала за тобой множество сезонов. — Корми кур. Ухаживай за козами. Обязательно дои их в одно и то же время, ежедневно! Энид кладет подбородок на кулак с гримасой, по-детски выражающей крайнее недовольство перспективой труда. Уэнсдэй понимает, не порицая. Духу неведомо понятие "домашних хлопот", когда всё его существование составляют шалости в бесконечном лесу. Собравшись, она наклоняется, чтобы поцеловать Энид в макушку, и отстраняется, окутанная жужжанием пчел. Запахи цветов и журчащего ручья, вечно липнущие к Энид, щекочут нос. — Будь паинькой, — Уэнсдэй нахлобучивает ведьмину шляпу и свирепо смотрит в стену. — Не спали дом. А если спалишь — имей совесть вспыхнуть вместе с ним. — Ах, постой! Ты уходишь сейчас? — Очевидно. Уэнсдэй приходится отступить на несколько шагов, когда Энид внезапно вскакивает и вторгается в личное пространство. Это мало помогает, ведь зверь, что поднялся перед ней, охотится и преследует каждое движение. Энид быстро перехватывает талию ведьмы и заключает в крепкие объятья — всё еще стесняющие и неуклюжие. Потому что Уэнсдэй не привыкла к такому, а Энид всё еще учится нежным прикосновениям. Её пальцы смыкаются на затылке Уэнсдэй, притягивая ближе, заставляя уткнуться лицом в изгиб плеча: — ... Буду скучать, — повторяет она, словно Уэнсдэй позабыла. — Ты ужасна в обыкновении повторяться. Энид издает звук, который она начала издавать всякий раз, когда разум, бывший духом, затем плененным животным, а ныне условным человеком, пытается справиться со всеми ипостасями совокупно. — Не задерживайся. Встретимся через неделю. На рассвете. Уэнсдэй медленно обвивает Энид руками и сжимает в кулаках ткань рубашки на спине: — Не командуй. Ведьминское гостеприимство имеет пределы. — Ты будешь меня ждать, — Энид тычется носом в чувствительную кожу за её ухом и вдыхает, — потому что я буду скучать и не стану ждать ни днем дольше, чем обещано. Если тебя там не будет, я сама вторгнусь в город, чтобы отыскать. Не хочу, чтобы ты ступала на главные дороги. Тебе не следует пересекать чужие пороги или вновь познавать вкус железа. Я защищу тебя от этого мира. — Буду ждать, но лишь потому, что пунктуальна и буду готова вернуться домой к указанному сроку. — Нет, — Энид отстраняется, чтобы соприкоснуться лбами; лицо умиротворенно, глаза счастливо закрыты: — Ты будешь готова, потому что я попросила. Как это называют люди? Любовь? Вот что между нами. Да. Беззаветно, мой зверь. — Хм, — она раздраженно фыркает, — ты всё еще неугомонное создание. Нам придется научить тебя манерам. — Они веселые? — По моему опыту — нет, но они ожидаемы. — Тогда нет. — «Нет, спасибо». Энид шевелит носом и кивает, отчего девушки сталкиваются лбами: — Пожалуйста. — Ты невыносима, — Уэнсдэй отстраняется, уворачиваясь от преследующего зверя, зубы которого пытаются прокусить горло, но лишь царапают челюсть. — И прекращай кусаться. У тебя острые зубы. Энид следует за ней на крыльцо: — Ну а как иначе? Уэнсдэй замирает на верхней ступеньке. В животе всё колышется от прилива чувств, пропитанных тоской. Она стремительно разворачивается, в два счета приближается к Энид, хватает её за ворот рубашки и вовлекает в поцелуй. Губы Энид мягкие, на вкус как дождевая вода и сливочное масло. Уэнсдэй баюкает идеальный лик в ладонях, всё еще перепачканных землей после утренних работ. — Вот это, — говорит она, отстраняясь и проводя большим пальцем под нижней губой возлюбленной. — Немного банально для обмена чувствами, но, к сожалению, наш мир не так мистичен, как твой. Довольствуемся тем, что имеем. Этого достаточно? Энид обхватывает запястья Уэнсдэй, ныряет под поля шляпы, чтобы увлекать ту в поцелуи снова и снова: — Да. Вполне. — Хорошо. Увидимся через неделю, мой зверь. Будь умницей в мое отсутствие. Помни: приглашение в дом ведьмы — открытая дверь для многих сущностей, так что не разбрасывайся им. Если заявятся гости — впускай только тех, у кого есть мое дозволение. И не тащи дохлятину в нашу постель. Что еще… ах да! Не выкапывай кувшины во дворе и не тревожь гвозди, вбитые в деревья. — Я буду… — Знаю, — она прижимает палец к губам Энид и отстраняется, еле заметно улыбаясь самой себе, когда пускается в путь. — Я тоже буду по тебе скучать.

°❈°

Неделя миновала. Уэнсдэй восседает на пне, укрываемая тенью шляпы. Оптимистично напевая, дух леса выбирается из чащи — она избегает дорог принципиально — в окружении стаи ласточек, лисиц, барсуков и мустанга. — Моя ведьма! Она издает тихое «ц-ц» и отмахивается от лесной братвы, с любопытством её обступающей: — Это еще что? Привела орду, чтобы забрать меня? — Я завела друзей! — Вели им убираться. Их намерения суматошны, а я только-только оклемалась после недели, проведенной среди жалящих, нудящих "насекомых". Энид останавливается — босая, перемазанная грязью и обвитая виноградными лозами — вплотную к Уэнсдэй и нагибается, чтобы заправить цветок ей за ухо. Она сияет, словно Солнце. — Разве ты не смертна? — Лишь иногда. — Хм. Приятная мысль, — она подается вперед, крепко целуя Уэнсдэй в губы. — Хочу прожить рядом с тобой как можно дольше. Плечи Уэнсдэй опускаются от облегчения: наконец-то привычный уют. — Тебе предстоит провести со мной очень долгое время, зверь. — Вот и славно. Пойдем же, Уэнсдэй. Твоя матушка поджидает нас в хижине. Она перехватывает руку Энид, заставляя её застыть: — Тогда давай немного помедлим. Подари мгновение наедине с тобой, прежде чем от меня потребуют светских бесед. Энид, часто заморгав, плюхается на землю у ног спутницы и приникает к голеням точно так же, как делала это в обличье зверя. Уэнсдэй осторожно снимает её венец, чтобы запустить пальцы в волосы, рассыпающиеся по коленям. Рассеянно она принимается плести тонкие косицы и, спохватившись, закрепляет их травинками. Ради одной косички она расплетает собственную, чтобы закрепить на конце бусину в виде волчьей головы, которую когда-то вытесала. Энид смеривает её диким взором, потирая украшение пальцами: — Подношение? — Да, можешь оставить себе. Она вскидывает голову, встречая прищур Уэнсдэй: — Принято. — Я не намеревалась заключать с тобой очередной пакт, зверь. — Поздно. Я уже согласилась. Уэнсдэй хмурится, когда Энид вскакивает на ноги, потягиваясь и разминая лодыжки. Одна из лисиц неподалеку зевает и встряхивается, просыпаясь, чтобы тявкнуть на неё: — И на что же я, по-твоему, подписалась? — Ах, — Энид касается кончика своего носа и подмигивает — херувимски невинно, но с лукавством лисицы, с которой якшается, — это не так работает. — Я заставлю тебя поведать. Вместо ответа Энид пожимает плечами, пока тело обретает форму белоснежно-пепельной волчицы с черными кисточками ушей. Она скрывается за деревьями. Спутники тут же присоединяются к ней, оставляя Уэнсдэй позади, негодующую на лабиринты следов и отголоски шума.

°❈°

Сделка не проявляла себя многие годы, будучи незаметной. Всё прояснилось лишь тогда, когда Энид отправилась рыскать по лесам и не возвращалась несколько дней. Пока Уэнсдэй возилась по дому, создавая тотемы, готовя настойки и справляясь с хозяйством, сердце начало изнывать. Это не было метафизическим надломом, а соматической, жуткой болью, уходящей вглубь. Она споткнулась, поднимаясь по ступеням, и рухнула, содрав кожу на коленях. Энид связала их жизни. Скрепила узами, превосходящими брак, недоступными пониманию людей. Связь была выше хребтов и стремительнее мутной реки после затяжного ливня. Сырая и неукротимая. Когда Энид, прихрамывая, вернулась в образе израненной волчицы и забралась в постель к Уэнсдэй с искромсанными ушами, та даже не стала её отчитывать. Вместо этого она отправилась в леса, обнаружила капканы, расставленные браконьерами (в один из которых угодила Энид), и выследила тех, кто их установил. Мужчины были сломлены такими способами, что более ни одна ловушка не будет взведена. Она пресекла родословные. — Полагаю, об официальном браке не может идти речи, — замечает Уэнсдэй позже, когда Энид скользит вслед за ней в прохладную кристальную заводь для омовения, — кольцо на пальце было бы проявлением жестокости. — Кольцо? Вроде дара? — Нет. Антитеза дару. Клеймо. Нечто из холодного, негибкого металла, напоминающее любому встречному, что ты принадлежишь другому. По крайней мере, согласно традициям твоего племени, это кощунство. Дикое Существо нельзя окольцовывать или клеймить. Энид издает брезгливый звук: — Металл... Не хочу ошейника снова. Уготованное мною, — милосерднее, лучше. Уэнсдэй скручивает волосы, выжимая мыльную пену, и стоя спиной к Энид: — Ты так считаешь? Тепло расцветает на покалывающей коже в местах соприкосновения с телом Энид. Зубы скребут по затылку: — Теперь нам не нужно беспокоиться о времени. Уэнсдэй позволяет векам сомкнуться и откидывает голову на плечо возлюбленной: — Наконец-то постигла концепцию? Губы мазнули по обнаженной шее: — Матушка-ведьма кое-что разъяснила. Всё еще думаю, что это звучит скучно и ужасно по-человечески, но суть понятна. У тебя нет вечности, и когда-нибудь ты умрешь. Я не хочу пережить тебя, поэтому всё исправила. Теперь мы разделим время на двоих. Чувства, захлестнувшие её в этот миг, были несметны. Когда Уэнсдэй Аддамс, мастер оккультизма и отпрыск чистокровного ведовского рода, стала столь на них щедра — она и сама не знала. Что ж. Ей не было скучно ни единого дня за все годы, проведенные с Энид, будь та зверем или человеком. Но платой за избавление от того, что она теперь признает одиночеством, стала инфляция эмоций, угнездившихся в сочленениях сущности. Сейчас она столь беспомощна, что даже не знает, счастье это или ярость. Вероятно, и то, и другое. Она не хочет, чтобы Энид жила людской жизнью, даже если сама Уэнсдэй проживет дольше большинства. Энид — истинный дух Дикой Юдоли, который должен... Кончики пальцев Энид порхают на коже чуть выше пупка врановласой: — Ты похожа на грозовую тучу. Разве тебе не наскучило вечно размышлять, моя ведьма? Могу обеспечить тишину. Ты поистине самое опасное создание, обитающее в этом мире. Способное свалить даже самых выносливых бестий. А мне, мрачной ведьме, одиноко притаившейся в дебрях, стоило лишь увидеть, как ты едва не погибла, и... Она смыкает пальцы на запястье Энид и безмолвно направляет её руку ниже.

°❈°

Энид уводит Уэнсдэй в чащу. Столь густонаселенную, что невозможно отличить землю от небосвода. Зелень затмевает остальные цвета, стоит лишь ступить сюда, за исключением мерцающего великолепия самой Энид. В пышной дикости забытого места, в самом сердце леса, Энид искрится. Рука, которой она тянется назад, чтобы увлечь Уэнсдэй за собой, обвита лозами жимолости. Пчелы сталкиваются с цветами, вальсируют и улетают обратно к ульям. — Давай же, Уэнсдэй! Почти прибыли. — Ты заверяла, что прогулка будет коротка. — Так и есть! — Очевидно, ты всё еще не в ладах со временем. — Ой, не ропчи, — Энид подхватывает её за пальцы и тащит через заросли, о которые та наверняка бы споткнулась, — это же весело. Солнце бликует на жемчужной улыбке Энид. Настолько широкой, что глаза ведьмы превращаются в щелочки. — Допустим. — А как сказать согласно этикету: «Рада, что ты пришла»? Уголоки рта Уэнсдэй дергаются, почти приподнимаясь в улыбке: — Благодарю за визит. — Вот, именно. Я всё утро готовилась. Энид приподнимает ветку предплечьем, чтобы Уэнсдэй могла пройти невредимой. Та пригибается, следя за сохранностью шляпы: — Так вот куда ты подевалась... оставив меня справляться с хозяйством в одиночку?! — Ох, хозяйство — сущая скука, Уэнсдэй. Займемся им завтра. — Негоже отлынивать, и ты прекрасно это знаешь. — Бу. Забудь о домашних делах. Пошли. Она проносится мимо Уэнсдэй к скалистому образованию, изогнутому практически идеальным кругом. По центру проходит трещина, из которой наружу и внутрь пробиваются хризолитовые заросли ежевики, плюща и папоротника. Она приближается с изрядной долей предосторожности, держась на расстоянии нескольких шагов, пока Энид протискивается в расщелину. Внутри сумки Уэнсдэй копошится Афиллиус. Вскоре янтарные глаза показываются снаружи, а треугольные уши вырастают над холстом. Они тут же прижимаются. — Энид! Я не собираюсь туда лезть. Афиллиус считает это иррациональным. — Мышиный Король, сжалься! Я принесла рыбки! Уши мгновенно взмывают вверх, и пушистый черный комок выпрыгивает на лесную подстилку. Он ленно потягивает лапы, широко зевая и демонстрируя гладкие клыки, чирикает хозяйке, после чего трусит к расщелине. — Предатель. Вот почему ты бесполезный фамильяр, Афиллиус. Я верну тебя Пагсли. Противная влага от бриофитов и листьев папоротника пропитывает одежду, пока она протискивается следом. На противоположной стороне ноги не хватает, чтобы достать земли, поэтому она вываливается из трещины, распластавшись на земле. Шляпа слетает и, подхваченная ветерком, падает в небольшую заводь с самой бирюзовой водой, которую Уэнсдэй когда-либо видела. Шляпа не тонет, а покачивается на поверхности. — О, — Энид заводит руки за спину и наклоняется, чтобы заглянуть ей в лицо, — водоплавающая птица. Уэнсдэй свирепеет: — Птица не птица, а настроение у меня и впрямь паршивое. По правилам этикета полагается подать руку. — Ты оттолкнешь. — Не в этом дело! Вылазка проклята. — Нет, смотри же, — ладони Энид подхватывают её под мышки, легко водружая перед собой, лицом к фантасмагорическому пейзажу — взгляни. И она смотрит: на одно из своих лучших одеял, расстеленное на мокрых валунах и ягеле. Они стоят внутри овального грота — не шибко глубокого, но колоссального. Светлячки роятся в искусственном сумраке, освещая пространство подобно звездам. Сверху капает вода, и она ожидает увидеть свод, но, к её изумлению, над ними находится еще одна водная чаша. Та, что внизу - синева, необъятная для восприятия. В ней плещутся рыбы: градиентная форель, окуни, несколько саламандр, за которыми охотятся трофически избыточные сомы — все они кружат среди густых водорослей и опалесцирующих камней. Вода над ними - изумрудная, и она кажется идеальным отражением нижнего пруда. Вот только рыбы там не похожи ни на что виденное ранее. Кажется, они питают друг друга в рекурсии: один поток воды устремляется вниз, другой — вверх. Уэнсдэй делает шаг ближе, рот приоткрыт в немом ликовании: — Ты нашла "дверь". — Да! Думаю, я уже проходила через подобную раньше. Моя была из дупла красной секвойи, обвитого плющом. Нечто превращает восхищение в горький пепел, обволакивающий язык. Она поворачивается к призматической спутнице. Корона из мирта и рогов расцвела под благословением Дикого Духа, ныне усеянная соцветиями. Пчелы жужжат вокруг них, а на одном из рогов примостился маленький воробей. Она — само совершенство, и Уэнсдэй искренне ненавидит мысль о потере. И всё же доказательства того, что Энид здесь не место, стали аксиоматичны. Она кладет ладони на ключицы Энид и индевеет, заключенная в объятья: — Время пришло? Энид прелестно склоняет голову: — Время для чего? — Для возвращения домой, — Уэнсдэй роняет лоб у ярёмной впадины Энид, заставляя себя зажмуриться от сердечной коррозии. — Ты нашла дверь. Другой мы можем не найти. Она ожидает вспышки гнева или рассыпания в прах. Ожидает инсинуаций или будничного согласия и развевающегося подола плаща, когда дух ускользнет через портал. Ожидает смирения с потерей и прощания, становящегося концом «доброй ведьмы» Уэнсдэй Аддамс. Чего она никак не ожидает, так это смеха. Звук раздаётся по пещере тонким тремоло, отражаясь от стен и фильтруясь прудами, превращающими его в эфирную трель флейты: — Глупая ведьма, — Энид сжимает её бедра, — это не моя дверь. Просто чья-то. — Мы должны воспользоваться столь редкой возможностью. Тень раздражения мелькает на изысканном лице Духа: — Почему ты пытаешься от меня избавиться? — Энид... — Я не могу вернуться. Даже если сотрется имя, данное мне, сотрутся имена существ, сковавших меня. Я уже вряд ли дух. Я чувствую. Обладаю осознанностью. Понимаю время и усваиваю пищу этого странного мира. Для меня уже "слишком поздно" — на многие поколения вперед. Правила. Она постоянно забывает, что у духов есть негласный кодекс. Знать кодексы как человеческого, так и спектрального царств — ведьминский долг. Она не какая-то там торговка магией и заклинательница, она — мост Междумирья. Страж. Ей следовало знать. — Прости, любовь моя. Я... запамятовала. — О, всё в порядке. Забывать — это же так весело, правда? Она небрежно хмыкает: — Что же веселого в забвении? — Шанс на сказочное вспоминание, — Энид запечатлевает страстный поцелуй на её ухе и выдыхает слова, — Хотелось бы показать твою дверь. Уэнсдэй отстраняется, всматриваясь в лазурь, таящую в себе всевозможные оттенки. Радость Энид могла бы трижды опоясать земной шар: — Ты так хорошо её оберегала, моя ведьма. Это наполняет гордостью! Потрясающе! Я никогда раньше не испытывала гордости. Она такая... пушистая. Будто полный рот дождевого облака. Уэнсдэй подходит к кромке пруда. Головной убор скользит по зеркальной глади, подгоняемый подводным течением, пока не попадает в один из потоков. Стремительно вознесенный в пруд наверху, он исчезает в изумруде. Стоит ему скрыться, как ткань рассыпается звездами в форме псевдожаб и саламандр. Они проплывают сквозь тину к нисходящему потоку, порхая вниз по туннелю и снова собираются в шляпу, едва коснувшись глади. Ведьма ступает в воду, наблюдая, как поверхность расходится концентрическими кругами от мысков сапог. Рыбы мгновенно бросаются врассыпную, удирая к другому берегу, где уже поджидает Афиллиус. Черная лапа делает молниеносный выпад, подцепляя форель за плавник и отправляя прямиком в разверстую пасть. — О! Браво, Король Мышей! — Энид хлопает в ладоши за спиной ведьмы, стоя на агатовом скалистом берегу. Кот ворчит, не выпуская добычи. Уэнсдэй знает: фамильяр недоволен тем, каких трудов стоило обещанное угощение. Шляпа преобразилась после короткого пребывания в спектральном портале. Танжериновый гриб-трутовик расцвел спиралью вокруг тульи, а хризолитовый лишайник паутиной пополз по ворсистой ткани от пика книзу. Вдоль полей появилась деревянная, покрытая дикранумом окантовка с рожками. Когда она вылавливает её из воды и заглядывает внутрь, лицо озаряет палитра: огонь фей пропитал орнамент парчи, заставляя предмет светиться коралловым, ультрамариновым, малахитовым и рубиновым. Пульсируя в такт сердцебиению леса, ремора, вышитая стежками, плывет по фрактальным бурунам. Шляпа источает аромат мха и петрикора. Аромат до боли напоминающий об Энид. Она водружает шляпу на голову с большим благоговением, чем когда-либо прежде. Ощущение, сопутствующее жесту, сродни тому, что испытываешь, стоя под паволокой летнего дождя. Голова запрокидывается; взгляд следует за сегментированным магои с махагоновым панцирем и просвечиваемым органокомплексом, безмятежно лавирующем в пруду над ними. — Не знала, что это место существует. Энид приближается крадучись. — Никто другой не знает. Благодаря тебе. — Вещаешь так, словно я целенаправленно оберегала его все эти годы. — Так и есть, — Энид обнимает Уэнсдэй сзади и кладет точеный подбородок ей на плечо. — Мы ничего не знаем о вашем мире. За исключением обитания в нем ведьм, ведь они были нашими хранительницами испокон веков. Когда духи становились беспокойными, хотели побродить или попроказничать, открывалась дверь. А когда открывается дверь, рождается ведьма, чтобы её охранять. Рыбка виляет хвостом между коралловыми водорослями, насвистывающими задорную мелодию. — Значит, сия — моя. Помню, матушка учила этому давным-давно. Прошло столько времени, что я позабыла урок среди прочих, более прикладных наук. Энид издает довольное гудение. — Воспоминания — это так здорово. Всегда "светлый луч", мой зверь. Она разворачивается в руках Энид, чтобы вглядеться в это диво: — Какая трагическая история. Ты оказалась здесь лишь потому, что родилась ведьма, и была обречена остаться здесь по мановению ведьминской руки. — Да, но не забывай: я также была спасена ведьминской любовью. Никакой трагедии. Думается: «Как же мне так свезло?!», ведь время могло развеять тебя прахом с крыльца прежде, чем я успела бы коснуться. Познать медовый вкус. Уэнсдэй баюкает обожаемое лицо в ладонях, и грудь вздымается на крыльях любви. — Да уж, ужасающе. — Кто такая Энид без Уэнсдэй? Зверь, лишенный угрюмой хозяйки. — А Уэнсдэй без Энид — неприкаянная, одинокая ведьма, лишенная нити Ариадны. Энид запечатлевает поцелуй на её брови: — Вот что было бы трагической историей. Они встречаются в столкновении плеяд, под сенью вертограда и пропитанных дождем воспоминаний. Уэнсдэй стала зависима от вкуса небесных светил и присутствия необузданной дикости. Непреклонный жар языка Энид на нёбе и острота зубов стали чем-то гораздо большим, чем прихоть. Когда они отстраняются, часть жара пропитывает тело Уэнсдэй, пробуждая огонь чресел. Прежде чем она успевает предложить Энид позволить ей пасть ниц прямо здесь, в полном сокрушении, дух отстраняется: — Давай же выпьем! Губы Уэнсдэй изгибаются в раздосадованной гримасе: — Ты ради этого меня сюда привела? — Да, да! Твой отец объяснил человеческую традицию, которая полагается после бракосочетания, назвав это «медовым месяцем». Признаю, я довольно рано перестала слушать и помчалась за птицей, но смысл уловила! Раздобыла спирты, что готовятся при помощи меда, и те, что сделаны под покровительством Луны. Теперь мы выпьем вместе, чтобы отпраздновать, верно? — Подразумеваешь лавандовый чай, завариваемый при лунном свете? Энид энергично кивает, обнажая острые клыки в широкой улыбке. — Это для колдовства, невежда ты эдакая. Черное ушко дергается, когда Энид склоняет голову набок: — Разве мы не связываем Луну медом? — Нет. Но твое смутное представление об этом мире по-прежнему очаровательно, так что давай отмечать, мой зверь. — Идеально! Я прихватила блюдце для Мышиного Короля, чтобы он тоже мог отпраздновать нашу свадьбу. Воды флуктуируют, пока они бредут к скалистому краю берега. Она берет Энид под локоть и бросает нежную, затаенную улыбку. — Логично предположить: медовуха и лавандовый чай прикончат Афиллиуса, если он отопьёт консистенции. Обязательно налей порцию побольше. Хвост Афиллиуса пушится, и он громко шипит на приближающуюся ведьму. — Да-да, я тоже тебя ненавижу. Смех Энид разносится по пещере перезвоном серебряного колокольчика.