Неожиданная встреча

После возвращения из Тифлиса в Москву Грибоедов совсем перестал спать по ночам. Он лежал в постели один, глаза закрыты, сон накатывал волнами, но уснуть никак не удавалось. Он ясно понимал причину своей бессонницы. С тех пор как вернулся в Москву, он постоянно думал об одном человеке, и желание увидеть его, словно морской прибой, непрестанно и мощно билось о его сердце. Но вместе с тем его охватывал какой-то странный страх — как он может явиться к нему? Был уже час ночи. Сквозь неплотно задернутую синюю штору в комнату просачивался слабый свет уличного фонаря, тонким лучом проникая в щель. Ночь была тихая, мирная. В траве стрекотали кузнечики, но не назойливо; время от времени几只 воробьев поднимали возню, но тут же улетали прочь. За окном стояло несколько невысоких, но густолиственных деревьев. Их листья чуть колыхались на прохладном ночном ветерке, тени угрюмо ложились на оконное стекло, тянулись вверх по потолку и покачивались перед глазами Грибоедова, которые никак не хотели смыкаться до конца. Эти тоскливые мысли терзали его уже несколько дней, и не только перед сном — даже за едой, когда он подносил к губам белую фарфоровую чашку с кофе, в его сознании внезапно возникал образ того человека. Тогда он резко бросал чашку, и та с звонким стуком ударялась о блюдце, после чего всё затихало, лишь темная жидкость внутри еще слегка вздрагивала. Он думал о встрече с ним, но тут же понимал, что это невозможно. Разве позволит ему Паскевич искать встречи с ним? К тому же, захочет ли тот сам его видеть? Но совесть не давала ему покоя, и сейчас, в эту тихую, безмятежную ночь, он по-прежнему полулежал с закрытыми глазами, и на сердце у него было тяжело и горячо. Тени за окном внезапно резко качнулись, световые пятна словно ожили и запрыгали, а затем резкий, пронзительный птичий крик, точно меч, рассек тишину ночного неба. Грибоедов мгновенно проснулся окончательно, рывком сел в постели и задернул штору. В комнате сразу стало темно, и тот слабый свет исчез. Он сильно потер лицо и наконец принял решение; но этой ночью ему все равно не уснуть — из-за этого решения ему нужно было еще долго готовить себя морально. Он попытался закрыть глаза и уснул лишь спустя долгое время. Около пяти утра солнце только собиралось выглянуть из-за горизонта, но еще не успело явить миру свой лучезарный лик. На небе заиграли первые утренние краски, горизонт залило торжественным, чуть лиловеющим сиянием. Голубоватый полумрак едва пробивался сквозь штору, освещая бледное лицо Грибоедова. Час спустя он снова открыл глаза, приподнялся, опираясь на руку, сел в кровати, но вставать не спешил. Он сидел, окутанный тишиной и полумраком, чувствуя, как горит лоб; впрочем, жар скоро спал. «Неужели я и вправду пойду к нему?» — снова спросил он себя, и какой-то внутренний голос тотчас ответил: «Да. Если не пойдешь, будешь корить себя всю жизнь». — «Что ж, пойду! Что он мне сделает? В самом деле, я иду к нему по старой памяти…» — бормотал он себе под нос. Кто-то резко раздернул штору, и свет нетерпеливо хлынул в комнату. Всё сразу озарилось ярким сиянием, очки Грибоедова в круглой оправе на столе тихо поблескивали. Сначала он умылся, вытер лицо, затем сел перед зеркалом, взял деревянный гребень, кое-как пригладил волосы и лишь потом надел очки. Кое-как перекусив и выпив чашку кофе без сахара, он поспешно отставил фарфоровую чашку и пошел в комнату одеваться. Через десять минут он появился на пороге дома, а еще через двадцать уже стоял перед другим домом. Грибоедов перевел дух, поджал губы и, поколебавшись, постучал в дверь. Ему открыли почти сразу: — Доброе утро, сударь. Вам кого? — Я к генералу Ермолову… Открыл невысокий, худощавый старик. Он лишь холодно кивнул и не проронил больше ни слова. Старый слуга жестом пригласил его войти и проводил наверх, в кабинет генерала. В кабинете было тихо и пусто. — Присядьте пока, барин занят, я пойду доложу. Грибоедов, словно оцепенев, кивнул, машинально удивившись про себя, какая такая работа, но не проронил ни звука и сел на маленький диванчик возле письменного стола. Старый слуга быстро удалился, дверь с грохотом захлопнулась, и Грибоедов остался один. Он повернулся и стал рассматривать комнату. Кабинет был небольшой, пол устилал темно-коричневый ковер с коротким ворсом. Мебель темно-зеленого цвета, книжный шкаф безмолвно стоял в углу. Солнечный свет, проходя сквозь чисто вымытые стекла, падал на стол, отражая глубокую, лазурную синеву неба. Стены были сплошь увешаны портретами Наполеона, но ни одного портрета самого генерала не было. На изображениях повсюду мелькали скрещенные на груди руки, треугольные шляпы, походные плащи и сверкающие шпаги. Он сидел один на маленьком кожаном диване, положив руки на колени, уставившись взглядом в ковер, и думал только о том времени, что было на Кавказе. Раньше… каким всё было раньше? Теперь… теперь, когда он его увидит, что ему сказать? Этот вопрос он обдумывал еще в карете. Утром он торопливо забрался в экипаж, откинулся на сиденье, слушая цокот копыт и глядя на убегающие назад дома. «Как я ему скажу? А вдруг он вообще не захочет меня видеть», — размышлял он, прислонившись к спинке сиденья, цилиндр лежал у него на коленях. «Но что бы там ни было, я должен его увидеть! Мне непременно нужно его увидеть! Даже если ему это будет не по душе». Сейчас же он совершенно утратил эту почти мстительную самоуверенность. Грибоедов сидел на диване не шелохнувшись, словно провинившийся школьник, которого вызвали к учителю. Он невольно стиснул зубы и снова вспомнил Кавказ, точнее, то время, когда Ермолов был еще кавказским наместником. Тогда ему почти никогда не приходилось сидеть в кабинете генерала в одиночестве. Большую часть вечеров он проводил там вместе с другими людьми, обсуждая самые разные темы; а когда все расходились, он оставался один и продолжал беседу с генералом… Тон Ермолова нельзя было назвать ласковым, но он был мягким, он всегда негромко ронял несколько слов, а потом откидывался на спинку стула и слушал его. Грибоедову казалось, что в облике Ермолова сквозит изящество, речи его остры и полны юмора, и генерал никогда не роптал на то, что он отнимает у него и без того скудные минуты отдыха. Какими были кавказские ночи тогда? Грибоедов вряд ли мог бы ответить — всё его внимание было поглощено Ермоловым, где уж там было замечать студеную ночь среди высоких гор! Теперь же Грибоедову пришлось прождать в одиночестве довольно долго. Он не удержался и пробормотал себе под нос: «Нечего жаловаться. Он занят. Скоро он выйдет ко мне…» Повсюду висели портреты Наполеона. Серый военный сюртук императора казался мрачным, как привычная, ненастная московская погода. Выражение лица французского императора было бесстрастным, взгляд устремлен прямо перед собой, но все портреты были на одно лицо — сухие и скучные, как латинская проза. Россия, быть может, тоже такова, но до такой странной, архаичной прозы ей было еще далеко. Грибоедов чутко уловил за дверью отчетливые, неторопливые шаги, и в следующее мгновение дверь из темного дерева распахнулась. На пороге стоял тот, кто терзал его душу все эти дни, — он слегка откинул голову назад, скрестив руки на груди, и оперся плечом о дверной косяк. На нем не было мундира, только простая белая рубашка, темно-бордовый жилет небрежно накинут на плечи, а на поясе не было шпаги. Грибоедов поднялся, но не подошел ближе: — Доброе утро, Алексей Петрович. Ермолов не взглянул на него, только кивнул, и, ступая легко, словно не касаясь пола, прошел мимо него к деревянному стулу за письменным столом. Ермолов оперся руками о стол, слегка подавшись вперед, всем своим видом изображая готовность слушать. Грибоедов сделал к нему несколько шагов и тут же остановился, на губах его застыла растерянная улыбка. — Вы не узнаёте меня, Алексей Петрович? — Узнаю, — коротко ответил генерал. Грибоедов украдкой разглядывал генерала — тот ничуть не изменился, взгляд всё такой же острый и холодный, только седины в волосах прибавилось. И тут все слова, которые он обдумывал в карете, разом застряли у него в горле. Грибоедов вдруг побледнел. Ему стало страшно смотреть на Ермолова, сердце словно сдавила змея, стало невыносимо тяжело, и он опустил голову. Грибоедов отступил на несколько шагов назад, снова сел на диван, закинул ногу на ногу и устремил взгляд на Ермолова, но генерал не смотрел на него. Он услышал свой собственный голос: — Я скоро уезжаю, и надолго. Вы были ко мне так добры, Алексей Петрович, что мне и самому не хотелось уезжать, не попрощавшись, и я специально сделал крюк, чтобы заехать к вам. Теперь настала очередь Ермолова молчать. Он не проронил ни звука, лишь седые волосы, падавшие на плечи, слегка дрожали на воздухе. Грибоедов взглянул на лицо генерала, прикусил губу и вдруг ощутил странное, злорадное удовлетворение. Голос его зазвучал глуше, и он заговорил с каким-то неожиданным для него самого, шипящим, как у змеи, придыханием: — Можете думать обо мне что угодно, я просто сам себя мучаю, боюсь, что вы найдете за мной какую-нибудь вину — что я, мол, хочу вас избегать. Поймите, Алексей Петрович, честно говоря, я пришел проститься. Генерал, кажется, вздохнул, а может, и нет. На лице Ермолова не промелькнуло и тени холодности, он лишь чуть склонил голову набок, и уголки его губ едва заметно дрогнули вверх. Ресницы его несколько раз взметнулись, он окинул Грибоедова взглядом и, наконец, остановил на нем свой ясный, безмятежный взор. Голос его звучал спокойно, но отчужденно: — Слушать вас — одно мучение. Зачем же так, если вы пришли проститься? Грибоедов побледнел еще сильнее, щеки его мелко задрожали, очки сверкнули резким, холодным светом. Но не успел он и рта раскрыть, как Ермолов продолжал: — Вы говорите, я был к вам добр, Александр Сергеевич, но я никогда не оказывал вам благодеяний. Этого слова нет даже в моем лексиконе; это другие оказывали вам благодеяния. Я просто видел, что вы охотно служите, но терпеть не можете прислуживаться — вы и комедию об этом написали, — а мне как раз такие люди по душе. Странно, не правда ли? Ермолов говорил свободно, в его словах не чувствовалось никакого принуждения. Генерал окинул его почти жалостливым и в то же время холодным взглядом и перевел глаза на окно. Грибоедов почувствовал, что голова его начинает гореть, щеки, кажется, покраснели, словно он захмелел. Он изо всех сил старался совладать с собой, но на душе стало еще тяжелее. — Вы надо мной насмехаетесь, Алексей Петрович! Впрочем, это ничего не значит, — заговорил он сухо. — Я так и думал, что я вам не по нраву; возможно, вы стесняетесь сказать мне это прямо, так я скажу за вас: вы меня ненавидите. Не так ли? — Нынче времена другие, и люди другие. Александр Сергеевич, вы тоже стали другим. Но прежде вы были другим человеком, и прежнего вас я любил больше, поэтому и теперь отчасти люблю и уважаю вас. Эти легкие, словно пух, слова вонзились в Грибоедова, как кинжал. Лицо его покрылось нездоровой синевой, словно травинка, изломанная и истерзанная бурей. На губах Грибоедова вдруг появилась улыбка, голос же звучал глухо, с горькой ноткой: — Ваша похвала немногого стоит или, по крайней мере, преждевременна, Алексей Петрович. Я всегда любил вашу душу и в этом не изменился. Значит, вы не хотите меня простить? — А чей выбор иной? Раз уж решился на что-то, нечего и жаловаться, Александр Сергеевич. — Ермолов убрал упавшую на лоб прядь волос за ухо. — Вы говорите, я не хочу вас простить. Выходит, вы и собственной душой не дорожите. Бледный, прозрачный свет падал на профиль Ермолова, отчего его острые серые глаза казались ясными и чистыми. Небо было прозрачным, на редкость безоблачным, ветерок легко скользил по стеклу, вызывая легкий стук. Ермолов протянул руку и распахнул окно — в комнату тотчас хлынула струя свежего, прохладного воздуха. Лицо Грибоедова было очень нехорошо, он кусал губы и молчал. — Александр Сергеевич, кажется, вы заботитесь о душе только по дороге от Паскевича до Нессельроде. Слова генерала мгновенно привели его в ярость. Лицо его из холодной, синеватой бледности сделалось багровым, плечи невольно затряслись. Он снял очки и растерянно протер их. Губы его дрожали, но он не проронил ни звука. — Я напишу ему письмо, — вдруг как ни в чем не бывало проговорил Ермолов. — В своей обычной манере. Паскевич, в конце концов, грамотный, вам это лучше знать. Говорят, любезный Александр Сергеевич, вы правили его сочинения? Грибоедов вскочил с дивана. Он вскинул голову, голос его звучал хрипло: — Алексей Петрович, знаете ли вы, как они со мной обошлись? — Что же, Саша, разве ты не получил от этого того, чего хотел? — Вы жестоки… Раньше вы так со мной не говорили… — Грибоедов махнул рукой и схватился за лоб. — Повторяю еще раз: я пришел с вами проститься. Вы для меня священны, что бы вы обо мне ни думали, — он запнулся. — Ненавидите ли вы меня или что еще, я люблю вас искренне. Он стоял на месте, сжимая в руке цилиндр. На лице Ермолова мелькнула улыбка, но тотчас исчезла, словно ее и не было. Голос его звучал ровно, но Грибоедову он показался почти насмешливым: — Что ж, благодарю вас. Генерал бросил на него острый взгляд. Затем Ермолов закрыл окно и махнул ему рукой: — Только я сам в это не верю. Лицо Грибоедова посерело, он застыл на месте, как изваяние, не шевелясь. — Александр Сергеевич, на прощание дам вам два совета. Первый — не связывайтесь с англичанами. Второй — уж если служите Паскевичу, то не слишком усердствуйте. Он выжмет из вас все соки и выбросит за ненадобностью. Боюсь, счастливым можно назвать лишь того, кому нечего бояться. Впрочем, прощайте. Я вас не ненавижу, но и сближаться с вами не желаю. Он слушал, как Ермолов произносит эти последние слова, а что было потом — он уже не помнил: душу его словно вынули. Лишь когда он добрался до дома и лег в постель, к нему медленно, мучительно медленно стало возвращаться сознание. Грибоедов смотрел в окно спальни на уже совершенно синее небо, а на душе у него было тяжело, словно он канул в ледяное озеро. Спустя некоторое время он снова уснул, и небо за окном, казалось, тоже стало ночным, только луна уже не выглянет.