Теория великой дружбы

      Аким Радинский в тот день подумал, что Святые улыбнулись ему самой широкой улыбкой: в его палатку со специями заявилась сулийка. Немолодая, — по волосам нынче тянулись ленты старческой платины — но и за неё щедрые купцы наверняка заплатят немало ждегов.       — День добрый, госпожа, — вкрадчиво поприветствовал торговец, опустив перед ней шляпу. — Рад видеть вас в своей палатке. Очень рад.       — Что ж, — добродушно усмехнулась она, кротко ступая по чахлой мгле помещения, — мне не может не польстить то, что моё присутствие для кого-то такая большая радость, даже если мы не знакомы.       — Ну что вы, что вы. Уверен, увидев вас, любой в Равке становится… намного счастливее, — Радинский попытался скрыть залом расцветающей скаредной усмешки, когда отодвинул ей стул. Намного счастливее, и это не преувеличение. За сулийцев платили сумасшедшие деньги, поэтому как вариант — контрабандой отправить гостью в Керчию и получить свою награду в столице. — Прошу, присаживайтесь. Могу предложить вам водки или коньяка? Или, может, чего покрепче?       — О, — отмахнулась старушка, — благодарю, но я не любительница. Мой сын оценит по достоинству ваш жест. А, он не зашёл? Простите, он у меня такой стеснительный…       — Так вы с сыном, — уже не смог сдержать Аким ухмылки.       Святые и впрямь расщедрились сегодня, раз послали ему такую добычу. За мужчин-рабов платили чуть меньше, но по всему миру они были на вес золота: Керчии не хватало рабочей силы на рудниках и шахтах, а Блуждающие Острова готовились к войне и нуждались в солдатах.       — Вы бы сразу сказали, — усмехнувшись, Радинский подошёл к выходу и слегка отодвинул ткань клапана, чтобы разглядеть второго добровольца в рабство. — Прошу, не стесняйтесь, здесь как раз… и-и-и-ик!       Вздрогнувший Аким округлил глаза, ощутив, как к горлу прижался холодный свинец.       Через мгновение в палатку шагнул тот самый сын старой госпожи, глядевший на него исподлобья, с немой острасткой, затаившейся в глубинах угольно-чёрных диких глаз.       — Отойди, — проскрежетал он с тихим обещанием грядущей расправы, если его приказ не выполнят в ближайшую секунду.       — Не будь таким грубым с хозяином, — невозмутимо попросила его сидевшая за округлым столом сулийка, оглянувшись на него через плечо.       — Извини, мама, — прокашлялся тот, смягчившись, обретя, казалось бы, совсем не свойственную ему безмятежность.       Однако не успел Радинский выдохнуть, как оппонент вновь рассвирепел и бросил на него испепеляющий взгляд.       — Чего остолбенел? Сделай ей чай. Быстро. И вот ещё что, — торговец снова икнул, когда совершенно не похожий на сулийца мужчина схватил его за воротник и приблизил к себе так, чтобы шепнуть на ухо: — если ты что-то подмешаешь, я выпотрошу тебя и подам твой труп собакам, предварительно обваляв во всех специях, которые у тебя только есть.       Заскулив, Аким активно закивал и поспешил броситься за чаем.       — И-и-извините, — промямлил он, дрожащими руками заливая травы жасмина кипятком. — П-просто так неож-жиданно было. В-ваш сын, — Радинский поставил чашки перед покупателями, подумав, сломает ли этот незнакомец ему руку, если он нечаянно плеснет чая на стол? — он… ну… немного не сулиец.       Старая госпожа тихо засмеялась, помешивая лениво снующую по дну чашки листву.       Акиму, напротив, совсем не смешно. Туристы из Кеттердама поговаривали о каком-то звере, зовущем себя Грязными Руками, и человек напротив на него был удивительно похож.       Кажется, его звали Каз Бреккер.       — Он из Керчии, — буднично пояснила сулийка, повернувшись и с теплотой посмотрев на своего спутника, — но это не мешает ему быть моим сыном. Правда, Каз?       Зрачки Акима Радинского свелись в крохотные точки, а рот скривился в длинной, кривой улыбке.       «Твою мать».       — Правда, — отчеканил этот Каз, не сводя пытливого взора с торговца, и белёсые руки предупреждающе стиснулись на вороньей голове, венчающей трость.       — Как… интересно! — нервно воскликнул Радинский. — И к-как же так получ-чилось?       — О, всё очень просто: я лучший друг её дочки, — холодно объяснил он.       Вемала, та самая немолодая сулийка, смотрела на него, не скрывая улыбки.       Она всегда, сколько помнил её караван, была женщиной миролюбивой и пыталась решать проблемы, не применяя насилия. Даже мысли себе подобной не допускала, а как проскальзывало что-то подобное, то заставляла себя, глубоко вздохнув, закрыть глаза и досчитать до десяти тысячи. Если совсем всё худо шло, то и того больше.       Вот только после набившего оскомину «лучшего друга» Вемале показалось, что шея Каза так и просилась побывать в её крепком женском кулаке.

* * *

      Инеж увидела его силуэт издалека, и глаза враз отделили его от всего остального.       — Ты вернулся! — радостно воскликнула она, кидаясь к Казу.       Не замечая его замерший взгляд, не пытаясь разобрать, что он там пытался сказать ей за секунду до того, как она набросилась на него и любовно стиснула за плечи.       Инеж приподнялась немного, чтобы ткнуться лицом ему в шею, зарыться туда, будто там ей и место.       Не успела. К счастью (хотя не то чтобы это её спасло…).       — Кхм-кхм, — послышалось совсем рядом.       Она округлила глаза, посмотрев на стоявшую за спиной Каза причину его замешательства. Причина эта, к слову, смотрела на неё с почти укоризненным недоумением, скрестив руки на груди, и явно ожидала от неё объяснений.       Что ж. Им по двадцать три. Они взрослые люди. И поэтому…       …поэтому Инеж, нервно засмеявшись, резко отстранилась от Каза.       — Я так рада тебя видеть, мой дорогой друг! — сбивчиво заключила она, похлопав его по плечу.       — Мхм, так рада, что даже голову потеряла, — описал произошедшее Каз, страдальчески возведя взгляд к безоблачному лазурному небу.       — Действительно, — малость ворчливо вздохнула недоверчиво смотревшая на них Вемала.       — Каз мой особенный друг, — хмуро возразила Инеж матери, которая подумала, что теперь не только шея Каза рисковала стать ватрушкой в её дружеской хватке, — с которым меня постоянно разделяет море, поэтому да, для меня очень важно, что мы видимся.       — Мм, — промычала якобы поверившая Вемала.       — Как прошёл ваш путь до местного базара? — посерьёзнев, спросила она у гостя.       — О, нашли очень милого торговца специями. Он угостил нас чаем, а я взамен ему ни один палец не сломал, — по-акульи ухмыльнулся довольный собой Каз.       — Какой ты молодец.       «Ну и как мне не оторвать эти головы?» — думала качающая уже своей головой Вемала, наблюдающая за этим театром поистине дружеского абсурда.       — А я знала, что ты справишься и сможешь присмотреть за мамой, — продолжала подбадривать его дёрганно жестикулирующая Инеж. От глаз познавшей жизнь женщины она утаить не смогла: ей всё хотелось дотронуться до Каза, взять за руку или совершить ещё один совершенно не дружеский жест, но каждый раз, опомнившись, всё отдёргивала себя, — поэтому оставила тебе кое-что в вардо. Что-то, что ты любишь.       — Герцогги? — с едва ли не детским мальчишеским ликованием спросил последовавший за ней Каз.       — И манговый ласси, — послышалось глуше, когда они уже отдалились на пару шагов, оставляя всё такую же преисполненную недоверия Вемалу позади.       «Святые, дайте мне терпения, но только не сил», — мысленно взмолилась она, улавливая то, как предательски рушился выточенный годами спокойствия образ сестры милосердия.       Оставшись на лугу в одиночестве, Вемала тягостно вздохнула. Вот уже четыре с половиной года подряд слова на подобии «друг, друзья, дружба, подруга», да и всё синонимичное тому, заставляли глаз — и её, и мужа — нервно дёргаться. Причём как левый, так и правый. По очереди, заменяя один другого в этом непростом деле. И ведь если она не выдержит и во всех красках покажет этим маленьким тиранам, насколько тронулась её крыша за это время, виноватой непременно сделают её!       Конечно, нельзя сказать, что за последние пару лет ничего не поменялось. Когда они с Мойо заявили, что они слишком близко знакомы для формальностей и Каз мог звать их «мамой» и «папой», Инеж сначала немного опешила, а потом с воодушевлением наконец-то призналась им…       …что всегда мечтала о брате, и вообще, ей с братишкой надо было отойти. При родителях целоваться всё-таки немножечко не то, да и за ручку с любимым — во всех смыслах — братиком походить тоже хотелось.       Воспоминания Вемалы оборвало громкое «ц!», раздавшееся за спиной.       — Если бы не твоё «кхм-кхм», мы бы их уже поймали, — мрачно проворчал подошедший к ней Мойо.       — Ну не сказала бы я, и что, по-твоему, случилось бы? — устало уточнила Вемала, неохотно отведя взгляд от зеленеющих равнин на мужа.       — Как минимум они бы поцеловались.       — И всё?       — И всё? — вспыхнул ошарашенный вопросом жены Мойо. — Ты что, вообще не видела, как Инеж на него смотрела? Это не «ура, друг!» и не «ура, братик!». Это «давай я на тебя прыгну и проверю, насколько твоя шея удобно наклонена, чтобы её расцеловать».       — Тебе бы книги писать с таким воображением, — зевнула Вемала на услышанное, — а у Инеж оно работает не хуже. Она бы что-то придумала. Сказала бы, что это древний сулийский способ благодарить за сопровождение матери, а мы, несведущие, не знаем об обычаях своего народа. Поэтому перестань играть в драму и убеждать меня, что если бы не моё «кхм-кхм», то жизнь пошла бы иначе.       Мойо страдальчески простонал, не в силах противостоять аргументам жены.       — Я уже не знаю, кого жаль больше: их или нас, — пожаловался он.       — Нас, конечно, — без тени сомнений заключила Вемала. — Чего их жалеть? Они сейчас где-то в фургоне, сидят с герцоггами, пьют и выходят из роли друзей и братьев-сестричек. Это мы, бедные, делаем вид, будто ничего не понимаем.       — То же мне, — безрадостно хмыкнул Мойо, медленной поступью двинувшись по дурманно пахнущему разнотравью луга. — А два года назад так уверенно говорила, что будешь наносить удар за ударом и скоро расколешь их. Так и знал, что ничего не добьёмся.       — Ты хорошо подумал, прежде чем сказать мне это? — хмуро спросила Вемала.       — Да.       — А ну стоять! — мигом рассвирепела жена.       Удивившись её столь внезапному порыву, Мойо вскинул брови и обернулся к ней вполоборота. Вемала же рассекла небольшое расстояние между ними парой бесшумных шагов.       — «Так и знал, что ничего не добьёмся»? — возмущенно процитировала она наглую реплику мужа. — А сам-то что, дорогой?       — Я полагался на твои таланты. Ты ведь сказала, что можешь потягаться что с Казом, что с Инеж.       — На меня он полагался… — шикнула крайне недовольная Вемала, панибратски ткнув Мойо пальцем в грудь. — Так ты хочешь увидеть меня полностью взявшейся за дело? Так, да? Хочешь, чтобы я наглядно показала, на что способна?       На секунду засомневавшийся в своих желаниях, Мойо, поразмышляв немного, таки кивнул ей. Неуверенно, будто готовясь отдёрнуть себя в последнюю минуту.       Но было слишком поздно: Вемала уже ухватилась за тот кивок.       — Отлично, — неожиданно подозрительно-спокойно произнесла она, выпрямившись на глухом вздохе. — Тогда предлагаю тебе спор: я сделаю так, что за эту неделю они перестанут звать друг друга друзьями или братом-сестрой.       — Сами? — недоверчиво ухмыльнулся Мойо. — Без пыток?       — Я похожа на человека, который будет пытать?       — Нет, что ты, любовь моя. На человека, который будет пытать, похож только Каз, а ты похожа на человека, который может сделать что-то похуже.       — То-то же, — фыркнула удовлетворённая ответом Вемала, поправляя выбившуюся из косы смолисто-чёрную прядь. — И самое главное: если я выиграю, то ты весь следующий месяц сам будешь стирать свою одежду. Мою тоже. И Инеж. И всей нашей родни, — да-да, Казу тоже, не обделяй нашего сына. Сам вызовешься на это дело. И чтобы без жалоб, ворчания и нытья. Я буду тщательно следить за частотой закатывания твоих глаз.       — Святые, тебе больше нельзя в Кеттердам: твоя жестокость сместит Каза с его места в Бочке! — ужаснулся от условий спора Мойо.       — Как хорошо, что я не горю желанием стать следующим боссом, — нашлась она, чему порадоваться.       — Теперь позволь мне спросить, — нахмурив тёмные брови, перешёл её супруг к самому главному, — а что будет, если выиграю я? Я был бы не против, чтобы ты весь месяц готовила мне завтрак в любое время, даже если это будет в пять утра, подавала его с поклоном и со словами «приятного аппетита, мой достопочтенный муж».       — Всё-то у вас, мужчин, с едой связано, — возвела глаза к небу Вемала, игнорируя возмущенные «мне нужны силы, чтобы решать дела каравана!». И, смирившись, протянула руку. — Хорошо. Закрепим сделку?       — Закрепим сделку… — шикнул пожимающий её ладонь Мойо, деловито, с какой-то внутренней отрешённостью качая головой. — Мы согласовались завербовать Каза и сделать из него настоящего сулийца, а вместо этого мы с тобой превращаемся в керчийцев.       Вемала послала ему нарочито умиротворённую улыбку.       Улыбку хищника, который притворялся несведущей добычей.       — Тогда я заодно отомщу этому керчийскому невежде.

* * *

      Следующий день начался весьма странно и напоминал больше минное поле. Причём мины — это тот самый дуэт маленьких тиранов, продолжающих с истинно-бараньим упорством вести свою партизанскую войну. Проблема лишь в том, что войну эту они внезапно начали вести и друг с другом, и только приступившая к генерации плана Вемала искренне не понимала, почему удача именно в такой самый неподходящий момент повернулась к ней зад… не самым приличным местом.       А началось всё с завтрака, потому что привыкшие сидеть вместе Каз и Инеж — это чтобы под столом по-дружески за ручки держаться, конечно! — неожиданно расселись диагонально один от другого. Инеж уместилась рядом с отцом, непонимающе глядевшим на неё, пока Каз ютился на одной стороне с Вемалой.       И оба упёрто-мрачно смотрели в свои тарелки.       «Поссорились», — сразу заключила омраченная случившимся Вемала.       Дальнейшие события только укрепили её уверенность, иначе не объяснишь то, как эти двое старательно воротили друг от друга лица, — естественно, пару раз нечаянно встретившись взглядами, но тут же, ахнув, спеша их отвести. Нет, Вемала знать не знала, что между ними произошло, если они ещё вчера едва не поцеловались при ней, но одно было понятно: если Инеж так вела себя, то Каз прилично нашкодил. Насколько прилично — оставалось только догадываться.       Но, видимо, осознав, что в вопросе правоты женщину не переспоришь, Каз решил пойти на уступки. Намеренно или нет, но он заставил их дружескую игру издать очередную трещину, когда с самым невозмутимым видом подошёл к Инеж и протянул ей букет васильков. Она же молчаливо простояла минуту, только бросила спокойное «тётя Зира убьёт тебя за свои васильки» и так же спокойно развернулась и ушла.       Через пару минут несчастный букет был найден заботливо уложенным на её подоконник. Ещё позже Вемала следила за тем, как Инеж любовно поливала усаженные в горшок васильки, а потом с тоской гладила по ярким-синим лепесткам. Про присутствие матери та, кажется, совсем позабыла.       И ничего не предвещало беды, ситуация сама вела Инеж к гениальной идее простить своего несмышлёного кавалера… но беда сама явилась, откуда её не ждали: Каз вдруг высунулся из-под подоконника с воодушевлённым «ну что, простила?», а не ожидавшая того Инеж, взвизгнув, рефлекторно заехала ему лейкой по лбу. Провожала убегающего и держащегося за шишку Каза она громким «радуйся, что я не с ножом была!».       Секунду назад растроганно улыбающаяся, Вемала с немым удивлением следила за развернувшейся перед ней сценой.       Нет, тётя Зира не убьёт Каза. Тётя Зира его добьёт. После Инеж и убивать уже нечего будет.       И нет, своему лучшему-другу-почти-братишке её дочь шишку ту, ясно дело, залатала, — как никак, а даже будучи рассерженной женщина оставалась женщиной — но сделала это с холодной степенью аккуратности, после чего выставила раненого за дверь. Раненый, правда, всё не унимался, и в знак благодарности оставил под этой же дверью кулон с высеченным из рубина слоном. Вемала только прикидывала в уме, кем мог быть этот несчастный, у которого Каз Бреккер украл драгоценность.       — Лучше бы он тебе кольцо подарил, — подметила она, с ювелирной внимательностью осматривая явно не дешёвый кулон.       — Мам, ну он же мой друг, даже старший брат с недавних пор. Ну какое ещё кольцо? — жалобно протянула Инеж.       Вемала стиснула драгоценность так, что рубиновый слон чуть было не разломился в её хватке, и подумала, заподозрят ли её, если она вдруг задушит Инеж этим кулоном.       Непредвиденная ссора ставила все шансы на победу под серьёзную угрозу. Можно было понадеяться, что через день-второй-третий они таки помирятся, но и надежды улетели к чёрту на рога. Убедилась в этом Вемала, когда после пары неудачных попыток загладить вину Каз заявил ей, что собирался уплыть из Равки. И добавил ещё, якобы невзначай, что если Инеж захочет приплыть к нему в Кеттердам, то он в неё ничем кидаться не будет.       Госпожа Гафа таким поворотом событий была совсем недовольна, а потому придётся немного сменить курс и продемонстрировать свою женскую хитрость на чём-то другом.       Вемале абсолютно всё равно, что она имела дело с опаснейшим бандитом Керчии и охотницей на работорговцев. Раз они смели утаивать от неё свои отношения, да ещё и поставить на карту её победу в споре, то и ответный удар, соответственно, получат двойной.       Они думали, что она их не переиграет, что она их не уничтожит.       А она их не просто уничтожит: Вемала размажет их по стенке.

* * *

      Мужа она спровадила из вардо умело, а Инеж сказала лишь полуправду: ей надо было пообщаться с Казом наедине. Полуправда заключалась только в том, что суть разговора раскрывать Вемала ей не стала.       — Итак, сынок, — она поправила слегка согнувшийся цветок дикой герани, пока Каз выбирался из ночного мрака во мрак фургона, — хочешь поговорить о чём-то?       — О чём? — уныло спросил он, усевшись за округлый стол и подперев щеку рукой.       — Сама не знаю. Может, тебя что-то гложет, — задумчиво ответила Вемала. — Я бы могла помочь вам с Инеж решить вашу проблему, но пока вы ничего не говорите, это довольно сложно.       — Всё хорошо, мам, — отведя глаза вздохнул Каз, но по его вздоху становилось понятно, что ничего не хорошо.       Вемала успела в очередной раз пожелать Казу в жёны Дарклинга, но на этот раз для того, чтобы увидевшая это Инеж покусала локти и пошла ревниво утаскивать нашкодившего возлюбленного. И да, даже если это случится, эти двое будут яростно убеждать, что это чисто по дружбе, а не то, что они на старости лет себе там напридумывали.       Уже и не зная, за что браться, за их ссору или умалчиваемые отношения, Вемала села рядом с сыном.       — Я же вижу, что всё наоборот, — устало призналась она.       — Мы справимся, — невозмутимо отрезал её собеседник. — Думаю, с женщиной надо бороться её же методами: гордо уйти в закат.       — Каз, а ты случайно не приревновал Инеж к какому-нибудь парню из каравана?       Не ожидавший того Каз прокашлялся в кулак.       — М-мы же друзья, — вовремя напомнил он себе о надобности сохранять их дружескую легенду. — Почти брат с сестрой, ты сама знаешь.       — Вот как, — сухо произнесла Вемала.       — Да, — кивнул Каз, вновь нацепив машкеру бандитской безмятежности, — и если я буду вести себя иначе, увидев Инеж с парнем, то только потому, что увижу в нём что-то подозрительное. Для начала он должен пройти нашу с папой проверку, потом только думать, что у него есть хоть какие-то шансы.       — Ты так заботлив к своей сестре, — с умело состроенной растроганностью похвалила его Вемала. — У тебя случайно нет младших братьев или сестёр?       — Мм… старший брат, — уклончиво выдал Каз, вновь взглянув в залитый темнотой угол фургона.       — Пригласи как-нибудь в караван, и его в семью примем.       — Он в море уже больше десяти лет с рыбками тусит, ему не до нас будет.       Вемала понимающе кивнула. Ну, если он уже нашёл себе место у моря, значит, старший брат этот человек основательный: сразу выбрал, где лежать подольше. Главное, чтобы работа была спокойная. Без суеты и без лишних движений, а раз он там уже давно, то, получалось, ему там действительно понравилось.       Но кое-что без внимания оставить Вемала не смогла.       — Значит, ты считаешь Инеж своей младшей сестрой, — вкрадчиво полюбопытствовала она, медленно вставая и направляясь к шкафам.       — Конечно, — ответил Каз так, будто иначе быть не могло. — Ты же… ты говорила, что мы теперь семья. Получается, мы с ней брат и сестра, пусть и не кровные.       — Угу, — только и бросила Вемала вместо крутившегося на языке «черти вы, а не брат и сестра!». — Скажи, Каз, — загадочно заговорила она, — Инеж уже угощала тебя сурьёй раамом?       — Чем? — непонимающе спросил он, и поспешил добавить: — В любом случае нет.       — И даже не рассказывала о нём? — без намёка на удивление хмыкнула она, взявшись за горлышко лежащей в углу шкафа бутылки. — Это сулийский алкогольный напиток. Довольно крепкий. О нём слагают тысячи и сотни легенд, но поговаривают, что, попробовав его хоть раз, любой, не являющийся нашим земляком, чувствует иную связь с миром. Хочешь попробовать?       За ней послышалось долгое задумчивое «мм».       — Ну… не откажусь, — наконец вынес Каз вердикт, укладывая рядом с собой трость, будто заранее чувствуя, что выйдет из фургона он не скоро.       Стоявшая спиной к нему Вемала ухмыльнулась краем рта.       Если бы Каз сидел на таком ракурсе, чтобы хоть немного увидеть её лицо, то он, как человек очень и очень умный, точно отказался бы.

* * *

      — Да-а-а, с ней оч сложна.       — Не-е-е-е…       — Не не, а да, я её л-луше знаю, сына, — перебила нетрезвая Вемала точно такого же нетрезвого, пьяного в стельку Каза.       — Не согс-сен, ик! Вашет всё не т-т-т-т-т-т-т-к, — протянул чуть не грохнувшийся со стула Каз, кое-как вовремя удержавший равновесие.       — Ты чаво, сына? Куды ужи убежал? — засмеялась она, ухватив качающегося юношу за плечо и приобняв одной рукой.       — Маман, как дмаешь, она на мня долго ишо злица бует? — поднял Каз на неё щенячьи глаза.       — Та! — отмахнулась Вемала. — Пходит, пбесица, и ты пбесися, и всё у вас бует как хрошо.       — Это хрошо, — довольно заулыбался раскрасневшийся, пригревшийся на её сильном надёжном плече Каз Бреккер. — Я хтел её в Кттрдам збрать. Тк хчу, чтоб Инеж с мной осталась, но вы с папкой против буете ж.       — А, — легко махнула рукой она. — Забирай.       Глаза Каза загорелись, зрачки увеличились, поглотив радужку, и он посмотрел на неё так, словно получил самый желанный подарок на свете.       — А можна? — шёпотом спросил он, как если бы до конца не верил в услышанное.       — Кнешно! — радостно провозгласила встряхнувшая его Вемала. — Она же тва луччи пдруга. Пчему незя, если можна?       — Т какая она мне пдруга? — снова поник Каз, отхлебнув сурьи раама прямо из бутылки, чтобы после вплотную прижаться к названной матери и жалостливо излить душу: — Люлю я её, дурную, а она с мной даж гворить не хошет.       — Люишь? — непонимающе переспросила хмыкнувшая сулийка. — А она тбя? Ты ж вродь её друг луччий и братк.       — Мы никгда друзьми н’были. Смтрели друг н друг издлика как два придурка, а птом нчали встричаца.       — Как два придурка?       — Да! — выпалил Каз тем тоном, который так и говорил: «вот, хоть вы меня понимаете!». — Ты б знала, скок раз мы за спиной папы цело… цили… цлевались вощем. Он прям пред нами, а мы такие: «та нкто не видит, мы быстра». Я ж вчера в первый раз на этом… тфяке её спал, д этова вседда ток с Инеж в 'дной кровати.       — В 'дной крвати, значт?       — Ja-ja, мама, в 'дной кровати!       — Ай, кк мило. Малаччина, сына, — радостно заулюлюкала она, потискав Каза за щеку, потому что ну кто ещё сможет похвастаться тем, что потискал за щеку самого свирепого и кровожадного человека Кеттердама? — Ток эта… а чво ж вы в дрзей играли стока? Мы ж Мйо думали, вы првда ток друзьки.       — Инеж думала, вы буете протв. Скзала, сули ткое не одбряют.       — Идёты они. Нм важн щастя младых. Тыж люишь её?       — Люлю.       — И она тбя?       — И она мня.       — Ну тк сё, — легко закрыла тему Вемала. — А то придмала се эта кза шота и устрила целый цирк.       — Инеж не кза-а-а-а-а, — уверенно возразил Каз, вновь обняв названную мать за плечо и прижавшись к ней. — Она скровще мго серца, смый лушший и дбры чловек в м’ей жзни и…       — Мам! Можно поговорить с Казом? — прозвучало за дверью фургона.       Каз обреченно улыбнулся.       — …и счас она мня убёт.       Не дождавшись приглашений, Инеж открыла дверь с самым будничным видом, явственно не ожидая увидеть за ней ничего провокационного. Ожидания, правда, не оправдались: она сразу же застыла у порога, сначала не поверив в увиденное и наверняка захотев побить себя по щекам. А ещё лучше пару раз хорошенько хлестнуть, предварительно отправив себя в долгий нокаут.       — МАМА!       — О, глянь-ка, — не обратившая внимания на крик Вемала заговорщически боднула Каза локтем. — Нвестушка твя пршла.       — Нвеста? — заплетающимся языком переспросил Каз, чьи глаза вновь по-детски загорелись.       — Ч-что… — сбивчиво выдавила из себя Инеж.       — Ну да, нвеста. А скро и жена. Пора и жнить вас, или предумал? — посерьёзневший Каз тут же быстро-быстро замотал головой, что вкупе с его нетрезвым взглядом и красными щеками выглядело комично. — О, Инеж, вишь? А то сё друг, бртишка, а он муж.       — Мам, ты зачем Каза споила?!       — Не трожь маму, — вдруг строго велел вставший Каз, одной рукой хватаясь за стол, а другой демонстративно прикрывая свою будущую тёщу.       — Каз Бреккер, а как ты мог до такого докатиться?!       — Н-ну, не срдись. 'Ди сюда, я тк скчал, — протараторил он, сделав шаг к ней навстречу, но не то нетрезвое состояние сказалось на нём, не то отсутствие трости, — или всё сразу — а Каз не удержался и рухнул прямо к ногам Инеж. — А ой… тк что, мжду нами сё хрошо?       — Идиот!       — О, сё хрошо. Ма! — обратился он уже к Вемале. — Мы пмирились.       — Ура, быть свадьбе, — выдохнула Вемала, хотя заснувший Каз, которого Инеж приподняла за подмышки, уже не слышал её.       — Мама!       — Да что у вас…!       Резко открывший дверь господин Гафа сердито осмотрел фургон. Тут же и замер, обескураженно глядя перед собой.       — …происходит…       И на этом всё. Чего Мойо не ожидал, открывая дверь, так это того, что увидит за ней пьяную вдрызг жену и валяющегося на полу, спящего и не менее пьяного Каза, которого пыталась утащить его на удивление трезвая — и как у неё получилось? — дочь.       Решив отбросить все расспросы, Мойо подошёл предложить Инеж помочь дотащить её пьяного благоверного, но та посмотрела на него таким взглядом, что он предпочёл отдёрнуть руки и отойти на шаг. Лучше, конечно, отойти на пару километров или вообще где-то у границы Шухана оказаться, но ему ещё разбираться в этом хаосе, поэтому позволить себе уйти так далеко Мойо никак не мог.       А вот причмокнувший в пьяном сне Каз внезапно открыл глаза. Подняв голову, он посмотрел перед собой и попытался разглядеть сквозь рябь Мойо, а, узнав, нетрезво улыбнулся ему.       — Па, и ты тут! Мы с Инеж нкогда не дружили, ты знешь? Я скоро жнюсь на ней и… мпф!       Остаток фразы утонул в руке Инеж, прижавшейся к его рту.       Ошалелый Мойо поднял округлившиеся глаза на постепенно засыпающую у стола супругу, а после зачем-то — на потолок фургона.       — Святые, почему я в центре этого дурдома… — траурно простонал он.       — Ты? Я здесь настоящая жертва! — возмутилась Инеж, которой досталось самое сложное во всём этом: донести развалившегося в её руках Каза до своего вардо.       Мойо бы напомнил, что она сама отказалась от помощи, но решил тактично умолчать. У него, в общем-то, была и своя проблема, и проблема та в эту минуту спала на столе, держась за треклятую бутылку не менее треклятого сурьи раама.

* * *

      Мойо приглядывал за всем, стоя у ступеней вардо и немного морщась от открывающейся картины: Инеж волочила пьяно сопящего Каза, каким-то чудесным образом игнорируя сонм падающих на неё недоуменных взглядов собравшегося поглазеть каравана. Ну, их понять можно: об изворотливости Грязных Рук такие оды слагали, а тут на их глазах полутораметровая сулийка тащила его по земле как пьяницу из местного кабака.       Тяжело вздохнув, Мойо медленно провёл ладонью по взмокшему лицу… и тут же сузил глаза, уловив, как Вемала высунулась из-за его спины.       — А с тобой у нас отдельный разговор, старая пьяница, — с острасткой пообещал он.       — За старую ты мне ответишь, — в тон ему ответила вполне себе трезвая Вемала.       Мойо обескураженно повернулся к ней, пытаясь найти хоть какой-то намёк на опьянение на лице жены, но не нашёл ровным счётом ничего.       — Так ты… ты… ты не пьяна?       — Как видишь, нет, — довольно подтвердила она мысль мужа.       — Но… сурья раам…       — Мойо, я к нему и не притронулась, а Каз сделал всего глоток. Видно же: мальчик со своей нежной керчийской душенькой ещё не готов к настоящей сулийской выпивке, — с наигранной серьёзностью подметила похлопавшая его по плечу Вемала. — И, к слову: Каз мне всё выдал, а Инеж уже и отрицать ничего не смогла. Не до этого ей было. Так что завтра с утра, любовь моя, тебя ждёт целая гора стирки.       Стиснув челюсть, Мойо проворчал что-то в ответ и с мрачным видом двинулся по шеренге фургонов. Жители каравана уже спрятались по домам, насмотревшись вдоволь, хотя заинтересованный говор всё ещё отчётливо витал по округе.       Он остановился у вардо дочки, решив пожелать ей спокойной ночи напоследок. До пожеланий, правда, у них так и не дошло: первым делом, открыв дверь, Мойо увидел развалившегося на кровати Каза, прижатого лицом к подушке, да так вплотную, что господин Гафа забеспокоился о том, не задохнулся ли мальчик. На спине его, свернувшись калачиком, лежала Инеж, смотревшая на незваного гостя осуждающим свирепым взглядом, как будто во всём случившемся виноват именно он.       Мойо сначала и впрямь почувствовал вину за то, что, как глава семьи, не остановил расшалившуюся жену, а потом вспомнил, из-за чего эта жена расшалилась. Поэтому вместо пожеланий спокойной ночи — всё равно ночь эту спокойной уже не назовёшь — он заявил, что с караванными ослами и то легче, и закрыл дверь.