утешение удел тоскующих

в разрушающемся до фундамента мире остались только они двое. тошнотворно романтично.

этот факт мог бы обрадовать прежнего фаенона, если бы не, валуном давившие на плечи, воспоминания всех пройденных циклом. если бы не, обглодавшее его до самых костей и нервных окончаний, остервенелое разочарование в самом же себе. в своих ошибках, миллиардах убийств и неудачах. он понурил голову, тыкаясь лбом в ладони, в темноте под веками – глухая боль кажется ещё более ноющей. окоченевшая темнота тянет свои ладони к нему, чарующе зазывает к себе химерным акоазмом, точно пение почившей Полидевксии, и это только чтобы он сдался. в трахее сгусток страха, сковывает горло, а призрачный трупный запах словно впитался в естество. рокот фантосмии зловоньем и, в тот же час, благоуханьем ворошит гноящееся увечье в мозге – разложившиеся надежды павших в смердящем подвале здравомыслия и навечно замеревшее во времени отчаянье златиусов. изъян в алгоритме, пороком приросший к утробе его милосердия – катарсис в синтезе с катализатором его сумасшествия. однако, сойти с ума для него роскошь, он просто не простит себе, поэтому борется за последние крохи здравого рассудка. тоска, практически осязаемой коликой, замирает в трепыхающемся сердце в груди и растворяется там же. оставляя пожирающую пустоту. его грудная клетка точно решето, а воспоминания его – костлявый склеп. он не спаситель. точно нет. кто угодно, но не герой. такому бы сверхчеловеку и трёх миллионов циклов не понадобилось. этот мнимый храбрец бы справился со всем лишь щёлкнув пальцами, точно как его воображаемое, идеальное я. которое ему не постичь.

каослана так не сможет, в нём нет такого могущества.

это то, во что он верит, по крайней мере, и сжав бездну хаотичных сомнений до микроскопической точки внутри, пытается переубедить самого же себя. когда-нибудь ложь станет правдой, а инородное приживётся, становясь единым целым. отнюдь невозможно будет отличить. а доселе он немощен. в следующей жизни он точно не захочет быть главным героем снова. ничего не выражающий взгляд останавливается на мужской фигуре. мидеймос шевелится, слышится шелест ткани – это фаенона пальто, которое он ему молча бросил в руки, слыша одно единственное ругательство от него на кремноанском. фыркает, потому что, вопреки упрямству, он воспользовался его вещью. "подачкой влюбленным девицам", если полностью процитировать слова златиуса. с каких пор он употребляет такие фразы? усмехается про себя невесело, ибо с каких пор блуждающие мысли о нём – панацея для содрогающегося в конвульсиях психоза?

какая нелепица.

впрочем, за три миллиона циклов ему никогда не удавалось добраться до библиотеки. три миллиона циклов это hks – набор дурацких букв, высмеянный им же самим. он давит любопытство каждый раз, непреклонно уверен – там полная ерунда в духе мидея. нечитаемый взгляд фаенона, скрытый тусклыми волосами, застревает на чужой коже, скользит по витиеватым тату и задерживается на вздымающейся диафрагме. хочется дотронуться – желание душится компульсивным действием, постукиванием ботинка о смятую траву. дурацкое сердце разрывается в ошмётки, словно точно сделанное из лоскутков ткани, фаенон ощущается сам себе тряпичной куклой с множеством иголок. по коже почему-то табун надоедливых, заставляющих вздрогнуть мурашек. он отмахивается от реакции нервной системы – это точно от порыва ветра, точно НЕ вожделение вдруг возникшее. отгоняет прочь словно стаю ползающих муравьёв и шумных мух. ощущение омерзения от самого же себя – комом в горле. в следующей жизни он хотел бы навсегда остаться в Элизии Эйдес, дабы никогда не встречать невыносимого убийцу родичей. его личного палача, точащий зубы о его стёртые рёбра. он точно кислота, выедающая его клетки изнутри и, в тот же час, керосин – подливающийся в его уставшее, но продолжающее полыхать, зарево. мидей переворачивается на бок, словно почувствовал пожирающий взгляд, подкладывает мускулистую руку под голову и продолжает спать. а фаенону кажется, что он едва ли дышит, прям как в его бесконечных кошмарных снах, где "спаситель" протыкает мужчину насквозь, прям как ему и советовали, остриём чётко в десятый грудной позвонок.

выцарапанная мантра ногтями на внутренней стороне черепа.

доверил ему свое слабое место, казалось бы, так просто. брошенная фраза вместо прощай породила горечь утраты. расчётливо знал, что когда-то да пригодится угомонить безумного псевдоцаря. интуитивно знал, кто отправит его на тот свет. жаль, что у фаенона не спросили, хочет ли он знать это. хочет ли вообще лишать жизни. и совершенно забыл, что подобное – высший показатель расположенности бессмертного. его неозвученное вслух признание товарищества. и что-то более глубокое, на что он закрывал глаза в скептицизме. должно быть, это его насмешливый вызов в духе: рискни.

"однажды, ты умрёшь из-за удара в спину."

он таки рискнул. а как же иначе? и даже так, каослана не желал стать тем, кто исполнит это пророчество. о нет, он бредит, абсолютно не он. "похититель пламени". смертельно удивлённое выражение лица, которое никогда не искажало безпристрастные черты мидеймоса, помнит он до сего. это воспоминание клеймом под его веками. весь чувственный настрой спадает, словно его облили ведром холодной воды. он просто пялится в одну точку, забыв, что значит функционировать, словно действительно на мгновение умер. если бы этот мидей делил память со всеми его телесностями – назвал ли, уразумев всё, "спасителя" предателем? доверил ли бы в руки, окровавленные по локоть в золотой крови, свою жизнь? фаенон моргает, ощущая сухость в глазах, осознавая, что всё это время пялился, не мигая, в загривок очаровательно взъерошенных волос. откинувшись назад, не отражающие света голубые глаза устремляются в небо, с которого сыпался пепел выжженной земли. мысли навязчиво заедают, фокусируются, а он просто не может от них избавиться, поэтому его рука тянется за рукоятью меча. кусок пепла на скуле сродни пытке каплями воды – вернул рефлексирующий ум обратно. намерение – обрубить. а пальцы непослушные, конечность – онемевшая, а Рассвет ощущается тяжелее эфемерной ноши на его плечах. словно металл впитал весь вес лишенных жизней златиусов, как губка. не сразу, но он поднимается, собравшись с духом, вертит меч в руке, прежде чем присесть на корточки рядом с кремноанским воином и второй рукой сжать чужое плечо, удерживая на месте. его голова склоняется набок, оглядывает с любопытством тело, словно прицеливаясь. в этом нет необходимости. он знает. нашел бы даже на ощупь. разум, словно отделён от тела, отказывается работать – слишком беспокойный, слишком одержимый желанием всё прекратить и одновременно продолжить то, что он так давно начал. тело шарнирное, вялое и ватное. фаенон не чувствует ничего, кроме усталости и безразличия, по крайней мере... он внушил себе это, чтобы сохранить вечный огонь в грудной клетке до иллюзорного триумфа. так он сможет двигаться дальше, даже если путь затоплен золотой кровью. даже если это выжжет его кости не оставив после себя ничего. коррозия его человечности и так слишком близко, а он просто смирился, не имея другого варианта. угождать другим, исполнять их желания – его энтропия. он широко замахивается остриём. его сердце кажется остановилось в этот момент. почему именно в этот раз он так колеблется? наверное потому что это первый раз, когда цикл отличается. когда мидей такой незнакомый ему. зачем он взял это дурацкое пальто? лицо искажается от досады, он больно закусывает щеку изнутри. нет, это не он, это всё изнывающая по теплу, хрустящая от корки льда, душа. мир переворачивается вверх дном, воспользовавшись заминкой, мидей рывком меняет их позиции. в ушах шум, а боль в затылке такая, что перед глазами на мгновение стало совершенно темно. как в замедлённом кино, только сейчас до него доходит звон упавшего меча на землю и отрезвляющие, холодные кастеты грубо сжимающие его воротник. метка солнца на шее тусклая, маркая – прям как он сам – испорченный, запачканный, выцветший. из приоткрытого рта – выдох облегчения. мидей смотрит не осуждающе, фаенон встречает этот взгляд, когда приходит в себя. в переливающихся золотом зеницах почему-то понимание и непоколебимое спокойствие. снова эти раздражающие мурашки по коже, заставляют мышцы напрячься. сердце трепещет где-то в горле... почему-то он рад, что его пресекли, но без боя он так просто не готов сдаться, даже если сильно хотелось. – у меня чуткий сон, ты забыл? он действительно предался забвению, утонув в себе. настороженный, выкованный опытом, даже во сне, этот мужчина всегда остаётся начеку. он может казаться спящим, но это лишь пыль в глаза, ни на секунду он не даёт себе расслабиться. фаенон кривит губы в самоуничижительной ухмылке, честно признавая оплошность. рядом с мидеймосом мешкаться всегда было под запретом, он воспользуется любым, даже крошечным изъяном. фаенон упрямо не отводит взгляд, смотрит из полуприкрытых глаз и задумчиво хмыкает, отмахиваясь от прямых ответов. резко с губ каосланы срывается шипение, голубые омуты встречаются с раскалённым золотом ещё раз, стоило мидею потянуть за воротник, словно собирался встряхнуть такого странного спасителя, дабы привести в чувства и стереть эту ухмылку с потрескавшихся губ. перед глазами пелена закипевшей ярости, аккумулируемая подавленным голодом. это длительность секунды, когда фаенон подрывается, сбросив чужую руку и в спешке тянется за мечом, так удачно лежавший рядом. ещё секунда, и у него звёзды перед глазами, а со рта ручьём золотая кровь вместе с кашлем от удушья и нехватки воздуха. кулак из металла впечатался прямо в рёбра, ещё бы сильнее и сломанные кости продырявили бы ему лёгкое. фаенон опускает руку, сжатую в кулак, на землю, так и не дотянувшись до меча. голова слабо понурилась, попытки отдышаться – невыносимые усилия и мучения. досада растекается кисло-металлическим привкусом во рту точно нарастающая изжога в эпигастральной области, раскалённые угли за грудиной. он поиграл желваками, сплёвывая сгусток крови в траву, бросает косой взгляд в сторону мидея. это точно не предвещало ничего хорошего, но мидеймосу слишком привычно трясти, словно носовичком, красной тряпкой перед взбудораженным быком. эдакая их забава, прям как бой, длящийся между ними сутками напролет, пока они не попадали от изнеможения. далее всё как в тумане – неприятными рывками, в воспоминаниях это точно запечатлится вспышками. мидей разминает игриво запястье, а каослана бьёт в отместку совершенно не руководясь ни логикой, ни чувствами, просто потому что. прям как в детском саду дать сдачи только потому что это инстинктивный принцип. прям как принять вызов увеличить градус в купальне и чуть ли не дойти прямым рельсом до Циркадного Ока. они махают кулаками, пихаются ногами – и это совершенно лишено какой-либо серьезности. до тех пор пока фаенон снова не оказывается на спине, избитый и совершенно неряшливый. грудь тяжело вздымалась, пока прищуренные глаза с достоинством отмечали такое же состояние оппонента. у мидея разбита губа, он стирает блестящую, текучим золотом, струйку предплечьем, взирая на него. в очах его необузданные искры, удовлетворённый ожившими эмоциями в глубине голубых глаз. этот надменный, озарённый вид цепляет за крючок что-то внутри фаенона. ковыряет, сочащуюся экссудатом, до мяса порванную рану – давит чувственную гематому бессердечно. разнеженность щекочет пищевод до эмезиса, теперь в нём просто не умещается эта навязанная равнодушность, ведь поединки между ними всегда так... ужасно его заводили до истомы. – неужто язык проглотил, а, спаситель? – его голос насмешливый и хриплый, ласкает его слух. получив трепку, только сейчас, златиус ощущает как ему стало хотя бы немного, но проще дышать, но не в буквальном смысле. из головы улетучились куда-то извечные, паразитирующие мысли, заменяясь бесполезной эмоциональностью. самое ничтожное то, что он не может это утихомирить. не может взять себя в руки. не хочет приходить в себя. и тем более не признается вслух, что скучал по этим спаррингам больше всего на свете. он не вымолвил ни звука, только отводит взгляд. из цикла в цикл он должен это объяснять, прям как придурок какой-то, постоянно болтающий со стенкой. он считает, что так правильнее всего, просто поставить ультиматум, вести себя отстранённо, украсть все ядра пламени, а потом начать всё по новой. он не торопится с объяснениями, вытирая тыльной стороной руки грязь с щеки, собирается с мыслями, точно выдумывая что-то такое эдакое до чего даже самый ярый скептик не докопается. у мидея, впрочем, совершенно другие планы. краем глаза фаенон замечает как мужчина медленно снимает наручи и рукавицы, отбрасывая вещи в сторону, звон заставляет покоситься в том направлении, отвлекаясь. теплые пальцы неожиданно сцепляются вокруг шеи, побуждая фаенона взглянуть на него уже хмуро и рефлекторно сжать его запястье в ответ, удерживая. он не успел среагировать, так погружен в этот коктейль из давно позабытых ощущений. – ты знал, что в Кремносе пытали, чтобы выведать информацию? это один из таких способов, – голос ужасающе спокойный, а мужчина под ним дёргается в попытке вырваться, пока его не усмиряет нагло прижатое колено к промежности. брови фаенона взлетают вверх, он норовиться отпихнуть навязчивое присутствие рядом. это что ещё за новые техники? провокационные позы? пытки удушением в каструме Кремносе... что за чушь? в кровавой бане никто не спрашивал, а молчание заканчивалось казнью. мысль, вперемешку с вопросами, проносится молнией, а он исполняет её сию же секунду, зажимая сильными бедрами талию и оттолкнувшись, меняет положение, снова. каослана нависает над сбитым с толку мужчиной, знает, что он ощущает сейчас – ждёт, пока головная боль утихнет. встретив осмысленный взгляд, фаенон сухо смеётся, бормоча: – информация обо мне настолько важна, что ты опустился до выдуманных пыток? я польщён, – ответ нарочно насмешливый, дабы скрыть напряжение в теле из-за непрошенного возбуждения. теперь черёд мидея хмуриться, он сужает глаза, словно сканирует оценивающе вдоль да поперёк и тихо хмыкает. нахальная улыбка фаенона, точно маска, приклеилась к его губам. а как же? ведь у него выработался иммунитет пускать пыль в глаза. уверенность пошатнулась моментально, поелику всё то же самое, фаенон снова оказывается на спине, крепкое бедро впечатывается между его бедер, а пальцы на шее настойчивее – мертвая хватка, заставляющая больно скривиться. зачем он это делает? в сфокусированном, пристальном взгляде, каослана осознает, что причину его притворного поведения сейчас раскрыли, а нутро наизнанку из-за этого. он проглатывает собственное сердце, ощущая как оно постепенно замедляет ритм и исчезает где-то в солнечном сплетении. он в который раз отпихивается, давит помокревшей от нервозности ладонью в подтянутые мышцы пресса – ответом служит немигающий, проникновенный взгляд медовых глаз и уклонения без каких-либо усилий. это лишь нервирует, сердит до скрежета зубов и... раззадоривает до предела. – что ты творишь, придурок? – наконец-то он проявляет эмоцию, живую и искрящуюся – шипит, выплёвывает ругательство, змеёй извиваясь под ним, всё абы защитить тщательно вылизанную бутафорию. кровь струится по жилам, отдаваясь потоками волнообразного жара. давление ударяет по вискам, заставляя покрыться испариной. попытка отпихнуть нависшее тело рукой – полный провал, пальцы лишь сильнее сжимаются вокруг шеи, задевают ремешок, который так неприятно потерся о нежную кожу. фаенон судорожно вздыхает от этого, сжимает зубы, ощутив как дурацкое тело реагирует абсолютно непристойно. весь гнев испаряется, оставляя лишь пульсирующий адреналин в венах и навязанное стеснение, оседающее на дне. вот почему он так хотел быстро поменять позиции. осознавать как отзывается тело, осознавать какое оно, оказывается, может быть откровенное и особенно чувствительное – словно вслух признать поражение. словно вспомнить, что в сожжённом пепле из тоски и привязанности для его несгораемого солнца – осталось что-то ещё человеческое и такое тривиально приземлённое. что там всё ещё есть место привязанности и сердечным переживаниям. эмоции бурлят внутри, голова вот-вот да взорвется, только в этот раз, от непрошенных мыслей-возможностей. этих совершенно сейчас не нужных "а что если?". этих мимолётных вспышек-картинок всех потенциальных развитий события. на лице мидея нечитаемое выражение лица, пока он удерживает фаенона на месте, склонив голову набок, вальяжно рассматривая. пока сознание каосланы даёт сбой. мозг, точно восковый, расплавился. он отводит взгляд, ощутив дискомфорт и фыркает, потому что его вопрос проигнорировали и потому что хочет отмахнуться от всего того закипающего, что сейчас происходило в его перегруженной системе. на скулах виднеется едва ли заметный румянец от тщетных стараний освободиться и от возбуждения, которое медленно формируется из-за навязчивого колена так близко. ещё немного и он задымится, от всего того, что сейчас так резко нахлынуло на него – это ошеломляюще. он едва ли дышит, напуганный. каослана ничего не может сделать с собой, объятый ужасом от собственной впечатлительности. слепо полагал, что пустая, дымящаяся оболочка ничего более не умеет, кроме как самовозгораться и освещать путь. мидеймос задумчиво мычит, после того как нарочно вжимает колено между бедер сильнее, якобы меняя положение на более удобное и ощущает выпирающую, так красноречиво, ширинку. заметил, что тот отвлекается слишком сильно. сознание фаенона где угодно, в любом закоулке тревожного разума, но только не здесь, не с мидеем. мгновенная реакция от шевеления – закрытые глаза с подрагивающими ресницами и явно закушенная нижняя губа изнутри. непрямая фрикция почти волшебным образом работает. возвращает фаенона обратно в тело, сдувая прочь все мысли разом. мидеймос в этот момент замирает, немигающе впитывая реакцию, на пробу сжимает пальцы сильнее, а затем с удовольствием наблюдает как более явно краснеют бледные щеки, как пульсирует вена на шее под крепко сжатыми пальцами и как восхитительно дёргается адамовое яблоко под ладонью. мимолётное чувство проносится по его так привычно бесстрастному лицу, в грудной клетке так неестественно горячо и тесно. осмыслив, какую он имеет сейчас власть – его прошивает насквозь. это точка невозврата, а мир вокруг них вдруг схлопывается, ограничиваясь оглушающим безмолвием вселенной, судорожным дыханием и чужим сердцебиением. – и где же теперь твоё хвалёное красноречие? – он вдруг молвит неожиданно глубоким, раскатистым голосом. зрение фаенона расплывчатое из-за скопившихся слёз, сердце заходится в грудной клетке в бешеном ритме из-за рефлекторной, требовательной необходимости сделать вдох. голос мидея ещё и хриплый, натянутый из-за нервов точно струн, вот-вот и лопнут. прям как сдержанность и терпение фаенона – по самым швам. подбородок мужчины, вопреки этому, вздергивается, высказывая лишь удовлетворение, сдерживая такой очевидный, томный голод в глубине зрачков. уголки губ дразняще приподнимаются в ухмылке. он так искусно прячет искренность за наигранной напыщенностью. гордый лев без прайда – точно как о нём и говорят поза глаза. хочется прорычать сипло брань и предупреждение в ответ, а получается лишь дерганый вздох через нос и мычание плотно сжатых губ. фаенон млеет под мозолистой рукой, безумеет от сухости кожи, царапующей его горло. его собственная длань выражает слабое сопротивление, стискивает его запястье, оставляя на предплечье мидея следы-полумесяцы от ногтей. тремор конечности – кульминация всех волнений каосланы в одном простом резонансе. бровь дёргается вверх, а взгляд медовых глаз так оценивающе скользит по фаенону вниз – желание провалиться пропадом из-за его эрекции. мидей так сконцентрировано изучал эмоции на лице фаенона, что совершенно не заметил очевидного. а спаситель мечтает впечатать кулак в скулу ещё раз, чтобы смести насмешливое любопытство с лица и, дополнительно, чтобы ему отшибло память об этом позорном открытии. в потухших, всего несколько минут назад, голубых очах – тлеющие, интенсивные эмоции, сдерживаемые одним лишь стыдом и мыслью на подкорке сознания: такого никогда не было. а этот цикл кажется распотрошит его нутро в усталой агонии. разожжёт пепел из давно задавленных сентиментов пламенем бурлящих переживаний. эта мысль рассеивается так же быстро, как и возникает в его голове, когда пальцы нажимают сильнее, а пульс ухает в его ушных раковинах. закатывая глаза, он предпочитает не думать о том, как кончает в штаны и гортанно стонет. не хочет совершенно акцентироваться на том, что в этот самый момент его ничего не волновало, кроме мидея.

шторм тоже зарождался рябью на воде.

он не слышит как мидей зычно стонет, не видит как расширяются зрачки, поедая радужку, лишь ощущает как обжигающий рот замер над его шеей, заменяя пальцы. как зубы цепляют ремень, оттягивая, словно в каком-то животном безумстве. губы ласково, с такой щемящей сердце нежностью, касаются следов его собственных подушечек пальцев, что фаенона тут же дергает от разряда тока, прокатившийся вдоль его позвоночника. пальцы мидея, в этот раз, требовательно сжимаются на бедре, большой палец заползает за подол кофты, рисуя узоры на раскаленной коже. тело дрожит под его касаниями, ещё немного и у фаенона абсолютно точно, без шуток, снесёт крышу. – мидеймос, видит кефал... если не остановишься я тебя действительно прикончу, – он вяло ворчит, отбивается слабыми взмахами руки от касаний, отворачивая голову, но так лишь сильнее предоставляет доступ к шее. поджилки трясутся, нутро переворачивается вверх дном, пока он тщетно пытается восстановить рваные вдохи и выдохи. его пальцы, он искренне и сам не может вспомнить как так вышло, сжимаются на талии мидеймоса, большой палец нащупывает остроту подвздошной косточки под брюками. надавливает сильнее, ощущая как крепкие мышцы напрягаются. – фаенон, – мужчина хрипло смеётся, обжигая знойным дыханием. у обладателя прознесенного имени точно испарился весь кислород из лёгких. без усилий мидей находит его запястье, убирая беспокойную, так сильно дразнящую, руку прочь. – будь добр... заткнись. сперва они встречаются взглядами, опасливыми и такими же голодными. притяжение осязаемое, воздух ещё немного и заискрится от напряжения. они тянутся друг к другу практически одновременно, соприкасаясь, с неукротимым влечением, устами, сталкиваются зубами. поцелуй грубый, то ли в намерении откусить языки и перегрызть губы, то ли забыться в этом моменте страсти. испить досуха воздух на двоих, чтобы хоть немного да насытиться, поумерить эту, словно червь, грызущую рассудок, жажду. золотая кровь отравляет рецептор – на вкус точно непревзойдённое вино, пьянит и ведёт сильнее любого алкоголя и купальни. фаенон разрывает контакт первым, ещё бы немного и у него бы сформировалась зависимость. ещё бы совсем немного и он бы отказался от всего, застряв здесь. ладонь, дрожит, но упрямо давит в грудь мидея, ощущая чужое учащённое сердцебиение. рефлекси́я в данной ситуации возбраняется, это понятно, когда пальцы сжимают его щеки и вовлекают в ещё один поцелуй. такой до одури нежный. чужие губы благоговейно сминали его собственные. фаенон крепко зажмуривается, ощущая как в уголках глаз защипало. охает с восторгом, поджимая пальцы ног, когда мидеймос, этот кровожадный мидеймос, вылизывает его саднящие уста и убаюкивающе привлекает ближе, удерживая безопасно за затылок. постепенно, с негой, он расслабляется, отдаваясь этой блаженной тяге. этому совершенно неизвестному мидеймосу. тяжёлый, густой смог плавно рассеивается в его чертогах разума. непроницаемый туман, точно молоко, редеет под закрытыми веками. в голове чистейшая, как белый лист, пустота, наполняющая лишь усладой, которую не передать вербально. не хочется. хочется лишь целовать губы, удивительно мягкие, точно сотканы из золотой пряжи. блеклая мечта исполнить желания всех и вся меркнет, заменяясь одной эгоистичной, скромной – расслабиться и позволить себе просто быть, без установки угодить всем, без стирания своей личности, без подавления горькой тоски. он так надеется, что мидей разглядел под этой мишурой – недолюбленного, потерянного, сломленного мальчишку. симулякр защитника, которому нужен тоже щит и поддержка, а ещё... утешение, способное помочь продержать это ослепляющее пламя до завтрашнего дня. спаситель не справиться в одиночку. теперь точно нет.