Разгуляй!

Илья написал ему в конце февраля. «Я буду в Питере. На каникулах. Если ты не передумал меня терпеть». Петя долго смотрел на сообщение, будто оно могло растаять. Потом, конечно, ответил сдержанно: «Приезжай. Покажу тебе нормальный лёд, а не этот твой американский». Илья прислал средний палец смайликом и фотографию бирюзового чемодана. --- В аэропорту Илья выглядел так, будто только что сошёл со льда — собранный, высокий, с тем самым внимательным прищуром, который появлялся перед четвертным. Только вместо костюма — худи USA и растрёпанные после перелёта волосы. — Ну что, чемпион, — сказал Петя, стараясь звучать спокойно. — Россия выдержит твой Аксель или нам стоит использовать тяжелую артиллерию? — Если ты выдержишь меня, — парировал Илья и шагнул ближе. Объятие вышло немного неловким — публичное место, камеры, узнаваемые лица. Но всё равно слишком долгим для «просто друзей». Благо журналюг было немного. — Missed me? — тихо спросил Илья, почти в ухо. — Нет, — соврал Петя. — Просто проверяю, не похудел ли ты. — Я тебе покажу «не похудел», — усмехнулся Илья, незаметно тыкая в бок. Первые дни прошли как в ускоренной съёмке. Петя водил его по Невскому, рассказывал байки о старых турнирах, о первых падениях, о тренерах. Они стояли на набережной, и Илья, закутавшись в шарф, смотрел на серое небо так, будто это что-то экзотическое. А Гуменник смотрел на Малинина и не верил, что это реальность. — У вас воздух другой, — сказал он. — Жёстче. Чище. — Это просто зима, — фыркнул Петя. — Подожди весны — поймёшь, что такое настоящая романтика. — Я уже понимаю, — тихо ответил Илья и взял его за руку в кармане куртки, чтобы никто не видел. Гуменник сжал посильнее. Тренировки начались на следующий же день. — Ты же не думал, что я дам тебе отдыхать? — Петя стоял у бортика, скрестив руки, выглядел он при этом умиротворённо. — Я надеялся на каникулы, — Илья выехал на середину льда и легко, почти лениво сделал тройной флип. — Но с тобой расслабляться невозможно. Они спорили о заходах, о рёбрах, о высоте прыжка. Илья доказывал, что можно рисковать, Петя — что чистота важнее. Иногда их разговоры превращались в мини-соревнование: кто чище прокатит дорожку, кто мягче приземлит. — Ты опять на выезде заваливаешься, — заметил Петя. — Я знаю, — Илья подъехал ближе, разрезая лёд — Мне нравится, когда ты злишься. — Я не злюсь. — Тогда почему у тебя сейчас такой взгляд? Петя не ответил. Он просто шагнул ближе, и коньки тихо царапнули лёд. Их дыхание смешалось. — Это лёд виноват, — выдохнул он. Илья усмехнулся и, быстро оглянувшись на пустые трибуны, поцеловал его — коротко, но с таким нажимом, что у Пети перехватило дыхание. — За чистоту выезда, — прошептал он, мягко щелкнув по чужому носу. Масленица пришла неожиданно — шумом, ярмарками, запахом дыма и сладкого теста. Петя потащил Илью на площадь, где играла музыка и люди водили хороводы. — Это как карнавал? — спросил Илья, рассматривая расписные платки которые свисали на продажу. — Почти. Только без перьев и самбы. — И без четверных? — С четверными только ты. Они ели блины с мёдом и сгущёнкой, Илья пытался повторять за Петей русские слова, путался в ударениях и смеялся так, что люди оборачивались. А еще он открыл для себя Квас, теперь миссия стащить пару бутылок через пол континента казалась очень гениальной. — Ты весь в сахаре, — сказал старший и провёл пальцем по его пухлым губам. — Слизывай, — невинно предложил Илья. Петя закатил глаза, но всё же наклонился и поцеловал его, чувствуя вкус мёда. На секунду вокруг будто стало тише. Но Гуменник не был бы стратегом, если б не подгадал момент. — У вас опасные традиции, — пробормотал Илья, краснея. То ли от холода, то ли от фантомного ощущения чужих губ. — Это ты ещё чучело не видел. Вечером они устроились возле огромного чучела из соломы и водили хороводы. Илье давно не было так спокойно. Идея испечь блины пришла к Малинину ночью. — I also want, — сказал он, лёжа на спине и глядя в потолок Пети́ной комнаты. — Не просто есть. Сделать сам. — Ты умеешь? — Я умею прыгать четверной аксель. — Это не то же самое. — Посмотрим, спи. Утром кухня превратилась в каток перед произвольной. Мука на полу, молоко на столе, яйца — одно разбилось, второе едва спасли. — Ты уверен, что это правильная консистенция? — Петя осторожно посмотрел в миску, стараясь вспомнить бабушкин рецепт. — В интернете так выглядело, — уверенно заявил Илья и вылил половник на сковороду. Блин мгновенно прилип. — Это твой недокрут, — хмыкнул Гуменник. — Это твоя старая сковорода! Второй блин вышел слишком толстым, третий — порвался. Илья смотрел на это с тем самым выражением, которое появлялось после неудачного проката. Будто вот вот заплачет, маленький. — Я не сдамся, — сказал он упрямо, шмыгнув носом. — Я и не сомневался. Петя встал позади него, обнял за талию, положил руки поверх его ладоней. Возбуждённая дрожь прокатилась от макушки до пят у американца, но он упрямо сжал губы. — Держи ровнее. И не спеши. — Я всегда спешу. — Знаю. Илья замер на секунду. Потом перевернул блин — аккуратно, почти идеально. — Есть! — он повернулся так резко, что их лбы столкнулись. — Осторожнее, чемпион, — прошептал Петя, не отстраняясь. — Я старался для тебя. — Я вижу. Илья вдруг стал серьёзным. — Мне нравится здесь. С тобой. Всё по-настоящему. Не соревнование, не интервью. Петя сглотнул, огладил его щеку большим пальцем, стирая пятно от теста. — У нас тоже соревнование. — Какое? — Кто сильнее соскучился. Илья улыбнулся и притянул его ближе, целуя уже без спешки — медленно, глубоко. Мука осталась на их щеках, на губах чувствовался вкус теста и сладости. Руки скользнули под футболку, тёплые, уверенные. Петя тихо выдохнул, когда Илья провёл пальцами по его спине. — Мы сейчас всё сожжём, — прошептал он. — Пусть, я сейчас сам сгорю как ваше чучело, — отозвался Илья и поцеловал его в шею. Сковорода всё-таки напомнила о себе запахом дыма. — Четверной недожар, — рассмеялся Петя, отстраняясь. — Fuck you, зато с любовью. Они всё же довели дело до конца. Кривая стопка блинов получилась неровной, но своей. Домашней. — Это тебе, — сказал Илья, протягивая тарелку. — За экскурсии. За лёд. За то, что терпишь меня. — Я не терплю, — тихо ответил Петя. — Я жду. — Чего? — Когда ты вернёшься снова. Илья подошёл ближе и уткнулся лбом в его лоб. — I'll be back. Даже если придётся лететь через полмира. — Придётся, — улыбнулся Петя. Они ели блины прямо с тарелки, перебивая друг друга, смеясь, споря о том, чей прыжок всё-таки выше. За окном шумела Масленица, где-то вдали догорало чучело зимы. Гуменник прижал белокурого к столешнице, нетерпеливо целуя-кусая подставленную шею. Он безумно любил этого взбалмошного американца и хотел показать это через прикосновения, чтобы тот почувствовал это все своим естеством. Малинин распустил его волосы, он немного подстригся вернув себе прическу того сексуального бунтаря. Конечно не без намеков нашего квадробога. Футболка полетела в сторону стула, но ей было не суждено на нем устроиться. Пётр не планировал оставлять это податливое тело ни на секунду без ласки. Илья дрожал, хватаясь то за его плечи, то за волосы. Если бы не холодная столешница позади и крепкие руки лапающие его и удерживающие на этом свете, он бы давно растаял в лужицу на полу. Чувствительные соски Пётр будто специально вылизывал очень долго, пока они не затвердели. После чего по садиски улыбнулся и подул, вызывая громкий стон. — Oh...my...God...Боже...Петь... Илья все бессвязнее бормотал, на английском вперемешку с русским. — Не упоминай имя Господа в суе или ты забыл, что мой отец священник? Вместо ответа американец дергает его за волосы ниже, не намекая, а откровенно приказывая заткнуть свой рот чем-то интересным. Черт, как же Петра вело от его диснеевской принцессы. Он был готов из вредности его мучать, но все равно при любом приказе положить весь мир к его ногам. Все награды, богатства, всего себя без остатка. Он развязывает зубами шнурок, штаны резко спускаются к щиколоткам. От одной только картины дрожащего и податливого парня у Гуменника болезненно стоит. Милые боксеры с Хэллоу Китти, которые он в шутку(или нет) отправил Малинину на 14 февраля, после чего получил 2-х дневных игнор со стороны младшего, он отправляет к штанам. — Ты всё-таки их носишь, очаровательно... Он целует пунцовую головку, сверху раздается жалобный всхлип. Пётр ухмыляется и открывает рот шире, проталкивая член наполовину и причмокивая будто леденцом. Все-таки он был интеллигентом и любил оттачивать свои навыки до совершенства. Даже отсутствие большого опыта в минете, не остановило его. Он обвел каждую вену языком, сделал вакуум, попытался расслабить горло. У Малинина же все плыло, он не понимал кто он или что. Все стало не важно. Олимпиады, не докрученные аксели, отец священник, экзамены в универе. Весь мир сузился до конкретной кухни в Питере, до конкретного человека сидящего на коленях и так остервенело сосущего член. До человека который целиком и полностью принадлежит ему. — So hot...fuck...more please Перед глазами уже пляшут искры, внизу живота скручивается спираль болезненного удовольствия. Он на пробу толкается в горячий рот, до конца. Гуменник тяжело дышит через нос, но не отстраняется. Позволяет иметь себя в рот. Постепенно движения становятся все хаотичнее. Он поднимает глаза вверх и встречается с голубыми озерами которые поддёрнуты туманом возбуждения. Этого зрительного контакта хватает, чтобы звонкий стон разнесся по пустой квартире. Горячее семя разлилось по горлу, Гуменник все-таки закашлялся и отстранился набирая воздух в лёгкие. Немного посмаковав вкус, он поднялся с колен и поцеловал припухшие от укусов губы. — You're delicious, мне понравилось Старший сыто облизнулся, прислонившись к чужому лбу. — Fucking shit...shut up... I love u — Знаешь, — сказал Илья, — я думал, что самое сложное — это четверной аксель. — А оказалось? — Оказалось — уехать отсюда. Петя ничего не ответил. Он просто поцеловал его снова — долго, с тихой уверенностью, будто фиксировал программу на льду. И в этом поцелуе было всё: и тренировки до изнеможения, и смех на набережной, и неудачные блины, и обещание вернуться. Масленица заканчивалась. Зима тоже. А у них всё только начиналось.