Шестерëнки

Удар. Ещё один. Грудь сдавливает очередным спазмом. Тянет кашлять, хрипя, хватаясь за грудь и сплёвывая кровь, но кашлять можно только если в лёгких есть воздух, а из Рюноске уже давно выбили его весь. Пинок в лицо. Чудо, что не в глаз и не в висок. Руку хватают и до хруста выворачивают в болезненном захвате, но по сравнению с тянущей, ноющей и рвущей болью во всем остальном теле это кажется облегчением. Когда это уже закончится? Дазай-сан что-то яростно шипит, но мозг слишком занят, абстрагировавшись от всего происходящего, чтобы обработать поступающую информацию. Когда руку наконец выпускают, Рюноске инстинктивно использует эту долю секунды, чтобы съежиться ещë сильнее, сворачиваясь в комок и закрывая руками голову. Он слишком поздно понимает, насколько сильно ошибся, поддавшись рефлексам. В следующий момент тело в области почек прошивает такая боль, что на мгновение темнеет в глазах. Рюноске краем неверного сознания слышит крик, и не сразу понимает, что кричит он сам. Сколько ещё это будет длиться? Он знал, какие будут последствия у его опрометчивого поступка, знал ещё тогда, когда принимал решение пропустить тренировку —одну-единственную! — потому что Гин внезапно слегла с температурой под сорок, а медикам Организации было не до обычных простуд на следующий день после схватки. Удар в ребра. Хруст. Алая вспышка боли. Он знал, как это воспримет наставник, но все равно остался в тот день дома. На чаше внутренних весов страх за сестру пересилил страх перед наказанием. Кулак впечатывается в лицо. Он всë ещë не считает, что поступил неправильно. Удар. Второй. Но это не означает, что Дазай-сан с ним согласен. Никогда не означало. Рюноске врезается спиной в стену и оседает — сползает по камню — на жёсткий промозглый пол. Сознание начинает милосердно потухать, размывая границы предметов и погружая разум во тьму, но так и не угасает полностью. Зато перестает ощущаться непрерывная боль-боль-боль. Теперь она не достигает центра обработки информации, проходя по краю восприятия и уступая место следующей. Внезапно удары прекращаются, а в следующее мнговение, как в замедленной съемке, слышится лениво растянутый щелчок затвора, отдающийся гулким эхом. До истощенного и уже практически невосприимчивого к внешним раздражителям мозга не сразу доходит, что это означает, но затем мысли, больше похожие на словесные формулировки звериных инстинктов, начинают неистово метаться под черепной коробкой, заставляя почти застывший механизм под названием "разум" со скрипом зашевелиться и раскрутить шестерëнки, в экстренном режиме ища выход из безвыходного положения. Инстинкт выживания всё-таки пересиливает боль и ускользающее сознание, и титаническим услием выдает два главных факта: а) на создание полного щита сил не хватит, только точечного, что никак не гарантирует выживание без знания, куда именно выстрелят; б) можно создать тонкий, почти бесплотный покров по всему телу, но от пули он также не спасёт. Беспомощный хрип вырывается из груди Рюноске, когда наставник направляет дуло на него. Метафорические шестерëнки крутятся так резво, что, кажется, сейчас расплавятся от трения, и в виске простреливает — к счастью, не буквально — одновременно с приходом наилучшего способа спастись. Доля секунды, которую Дазай-сан нажимает на курок, растягивается почти до бесконечности, но Рюноске все кажется, что он не успеет, не успеет, не успеет совершить то, что в последний момент пришло в голову. Однако ему везёт. Две пули, которые должны были войти в грудь, соскальзывают с выставленного полущита — не до конца уплотненной материи, что позволяет охватить не все тело, но жизненно важные его части, пусть и с неполным эффектом — попадая в край рёбер пониже груди, не задевая лёгкого, и в правую руку чуть выше локтя. Не смертельно, и это самое главное, но... Больно-больно-больно! Как же блять больно! Сил не остаётся не то что на крик — даже на стон, но наставник безразлично убирает пистолет в кобуру и снова походит, склоняясь над ним. Рюноске зажмуривается, сильно подозревая, что не переживёт продолжения, в голове всë словно заполнено огромными светящимися неоновыми табличками с ядерно-красным словом "DANGER", но он уже не может отреагировать. Он пытается снова сжаться в комочек, хотя бы подтянуть ноги, закрывая живот, и даже на это не способен. В какой-то момент приходит осознание, что удар уже должен был настигнуть, но ощущение времени недавно было настолько искажено, что поначалу Рю списывает все на него, однако затем сознания достигает чей-то — в этот раз чужой — крик. "Дазай!" — как только барабанные перепонки не лопаются от этих безжалостных децибел? Рюноске осторожно приоткрывает глаза, и несмотря на то, что они затянуты пеленой слез, боли и расплывающейся темноты по краю поля зрения, он все равно видит над собой ярко-рыжее пятно вместо бело-коричневого. "Накахара-сан," — снова с опозданием приходит понимание. Больше ни у кого нет таких волос, кроме Озаки-самы, но она не стала бы кричать. Шестерëнки снова со скрипом начинают движение, и вывод, к которому они приходят, заставляет снова попытаться съежиться, и снова безуспешно. Дазай-сан позвал напарника, потому что считает, что наказание недостаточно суровое?.. Рюноске знаком с Накахарой-саном только на уровне "Член Исполнительного комитета и напарник наставника", и понятия не имеет о его определении заслуженного наказания, но точно знает, что в рукопашной драке тот сильнее учителя, а с использованием способности и вовсе может ломать кости и вышибать органы лёгким прикосновением. Не обнадëживает. — Не надо... — еле слышно хрипит он, с трудом делая неглубокий вдох и тут же содрогаясь в выворачивающем нутро кашле. Очередная попытка свернуться в комок оборачивается провалом. Однако Накахара-сан, вопреки ожиданиям, не спешит выбивать из него остатки чувств. Да, он склоняется над ним, так же, как Дазай-сан, и это бесконечно пугает, да, тоже прикасается к Рюноске, используя на нём свою способность, но боли — даже её отголосков — не прибавляется. Скорее наоборот. Тело теряет вес, когда по мановению руки Накахары-сана поднимается в воздух, пока другая его рука ощупывает и похлопывает по всему телу, выискивая травмы. При прикосновении к явно сломанным рёбрам Рюноске непроизвольно дёргается и едва сдерживает вскрик, однако, несмотря на определенно недоброе выражение лица Исполнителя, того, кажется, злит не неумение юнца сдерживать себя: он раздосадованно цокает, оглядываясь куда-то за своё плечо и выглядя при этом донельзя разъярëнным, но вроде бы ярость направлена не на висящего (парящего?) перед ним в воздухе подростка, да и у того всë равно уже нет сил бояться. Кажется, Накахара-сан ещё что-то произносит, если не выкрикивает, но Рюноске практически не воспринимает поступающую извне звуковую информацию а отвернутое лицо не оставляет возможности прочитать по губам, поэтому он покорно продолжает висеть в воздухе, надеясь, что обращались не к нему. Впрочем, даже если бы он и попытался, то все равно ничего не смог бы сделать — никто в Организации, если не во всём мире, кроме Дазай-сана, не в силах противостоять способности рыжеволосого эспера, хоть тот и может показаться на первый взгляд безобидным студентом, если не школьником. Накахара-сан не поворачивается так долго, что Рюноске начинает чувствовать, как сходит эффект адреналина — единственное, что удерживало его в сознании последнее неопределённое количество минут, и с ужасом понимает, что в глазах стремительно темнеет. Он пытается дернуться, почувствовать отрезвляющую боль, лишь бы не поддаваться поглощающей разум тьме, ни в коем случае. ...Но, ожидаемо, безуспешно.

***

Теряя сознание, Рюноске, если честно, не сильно-то надеялся очнуться снова, и был слегка удивлен своей удаче, когда открыл глаза и обнаружил себя лежащим на диване в абсолютно незнакомой комнате. Первое, что он отметил — плащ пропал. Отсутствие основного "топлива" для способности было психологически тяжело, но "Расëмон" мог использовать любую ткань, так что совсем беззащитным он не остался. Уже неплохо. Второе наблюдение — боль никуда не делась, разве что чуть притупилась, что, с одной стороны, чисто человеческой, было плохо, но с другой — он очнулся достаточно скоро, значит есть шанс, что его не сочтут полностью бесполезным и по крайней мере не убьют. К сожалению, очевидно, что, потеряв сознание, он показал себя слабым. А слабым в Мафии не место, это Рюноске очень хорошо усвоил. Невесëлые размышления прервались звуком быстрых шагов по лестнице и проворачивающегося в замке ключа, отчего Рю вздрогнул и поспешно прикрыл глаза, создавая видимость сна, раньше, чем осознал, что, вообще-то, это однозначно не была походка Дазай-сана, а значит, прятаться, наверное, не было смысла. Через несколько секунд дверь распахнулась и по комнате прозвучали приглушенные мягким ворсом шаги. Рюноске внутренне подобрался, подавляя подступающий к горлу от страха приступ рваного кашля, когда услышал негромкое шуршание и почувствовал тянущуюся к себе руку, но вместо ожидаемого удара ощутил лёгкое прикосновение к плечу. — Я вижу, что ты очнулся, просыпайся, — строго, но мягко и с ещё какой-то эмоцией, которую Рюноске не смог опознать, позвал молодой мужской голос. Голос был не то чтобы знакомым, но явно не первый раз услышанным, и мозг поразительно быстро (Жить захочешь — ещё и не то сделаешь! Наверное.) провёл ассоциативный ряд "знакомый голос" — "мафия" — "начальство" — "приказ" — "опасность". Рюноске мгновенно открыл глаза, упëршись взглядом в чужие чёрные брюки, но вскакивать с места не торопился — после долгого лежания закружится голова, и наверняка не только он из находящихся в комнате это понимал — поэтому имел в запасе еще несколько секунд на поспешные размышления о том, какими словами будет оправдываться перед... да кем бы то ни было. К сожалению, все его дальнейшие действия зависели от нескольких факторов, узнать которые силой мысли Акутагава не мог, поэтому, чувствуя, как оттягивать неизбежное становится всё бессмысленнее, обреченно поджал губы и одним как можно более плавным движением, стараясь не задевать раны, принял сидячее положение, тут же автоматически съëживаясь и сверля взглядом собственные колени, обтянутые помятой и испачканной чёрной тканью. — Как ты себя чувствуешь? — неожиданно мягко спросил собеседник. — Я не ожидал, что ты придëшь в себя так быстро. Первой мыслью мелькнуло уточнить, сколько времени он провёл без сознания, но, очевидно, Рюноске не был в положении задавать вопросы, поэтому проглотил неуместные слова и воспользовался любезно предоставленной возможностью узнать личность стоящего над ним мужчины. — Я в порядке, — автоматически ответил он, поднимая взгляд на фигуру перед собой и стараясь звучать достаточно громко и внятно, чтобы предполагаемое начальство не сочло это неуважением. Рыжие волосы, шляпа и не спадающий с плеч плащ выдавали в предполагаемом начальстве Накахару-сана, и по десятибалльной шкале опасности эта ситуация была примерно на семерку-восьмерку, если судить по откровенно недовольному взгляду. — В порядке? То есть, если я сейчас ткну вот сюда, — Исполнитель безошибочно указал пальцем на рëбра Рюноске, — ты не согнëшься пополам? Не смеши меня, — фыркнул он. "Не смеши меня," — рявкнул Дазай-сан из воспоминаний, занося над учеником перебинтованную руку. — Простите! — вздрогнув и вцепившись пальцами непростреленной руки в тонкую ткань постельного белья, отчаянно прохрипел Акутагава непонятно кому; то ли Дазаю из прошлого, то ли Накахаре из настоящего. Накахара-сан вздохнул так, словно на его плечи скинули четыре дополнительных отчëта и закончить их надо к вечеру; но бить не стал, только потянулся рукой куда-то вниз, к ногам, с шуршанием выуживая из недр, видимо, полиэтиленового пакета, бутылку воды, и откручивая крышку. — Держи, тебе стоит попить, — прокомментировал он непонимающий взгляд. Формулировка и тон не выдавали во фразе приказ, но, очевидно, отказа не подразумевалось, так что Рю послушно взял протянутую воду, настраиваясь на то, что выпьет, даже если там смертельный яд, а последствия будет разгребать потом. Пить действительно хотелось. Первый глоток был неуверенным, но яда не чувствовалось, подвоха, в целом, тоже, да и воду отбирать никто не спешил, так что Рюноске быстро втянулся, торопливо отхлебывая так много, как позволяли рëбра. Пока он жадно глотал живительную влагу, Накахара-сан снова склонился над пакетом, выкладывая на низкий столик около постели бинты, марлевые и эластичные, тонкие резиновые перчатки в упаковке, вату, бутылочку какого-то раствора с надписью "Меновазин" и несколько пачек то ли таблеток, то ли ампул этикеткой вниз. Рюноске быстро пробежался по медикаментам глазами, и Накахара-сан, перехватив его взгляд, счёл нужным пояснить: — Моя личная аптечка, к сожалению, осталась в офисе, так что я, как тебя сюда доставил, сразу в аптеку заскочил, — он не глядя ткнул пальцем сначала в ампулы-таблетки, а потом в бутылочку, продолжая копаться в пакете: — Ты как предпочитаешь, с обезболом или и так сойдëт? Рюноске не был уверен, было ли это риторическим вопросом, но, похоже, Накахара-сан был вполне серьëзен, интересуясь его мнением в этом вопросе, поэтому он осторожно прочистил горло и, тщательно подбирая слова, ответил: — Это не имеет значения, Накахара-сан, но я не думаю, что стоит тратить обезболивающее по таким пустякам. — Пустякам, — передразнил Исполнитель, наконец вытаскивая руку с блеснувшим между пальцев пинцетом из пакета. — Всего-то две пули в теле, сломаны несколько рëбер — навскидку два-три, но это не точно — и одно растяжение. Действительно, пустяки. В тоне молодого мужчины, скорее, даже юноши, звучала насмешка и сарказм, но не было того холодного и беспощадного обещания мучений, что сквозило у Дазай-сана. Это никоим образом не отменяло возможности кулака, влетающего в живот в следующее мгновение, но давало какую-никакую надежду на то, что, по крайней мере, и без того изнывающие дикой болью рëбра останутся нетронутыми. Рюноске сглотнул вязкую слюну и снова прошептал, опустив голову: — Простите... — непонятно, что в его словах не устроило Накахару-сана, ведь Акутагава был абсолютно уверен, что ответил именно то, что от него хотели услышать, но это, по крайней мере, было привычнее, чем напускные дружелюбие и участие, выказанные ранее, и давало хоть какую-то почву под ногами. Накахара-сан в очередной раз утомлëнно вздохнул, отчего Рю съëжился, ведь этот вздох "какой же ты непрошибаемо тупой" он слышал слишком много раз, чтобы не знать, что за ним обычно следует; и пробормотал себе под нос что-то вроде "проклятая скумбрия" но даже голоса не повысил, когда снова обратился к своему временному пациенту: — Акутагава-кун... Кстати, как там тебя по имени? Тот растерянно моргнул, непонимающе вперившись взглядом в небесно-голубые глаза напротив, потому что последний раз у него подобное спрашивали... — э-эм... никогда? — но вскоре сориентировался и торопливо проговорил: — Рюноске, — непроизвольно задерживая дыхание от такого непривычного звучания на языке. — Так вот, Рюноске, начнём без обезболивающего, потому что я, уж прости, не медик, и мне надо знать, что ты чувствуешь, чтобы не допустить чего лишнего, но если станет слишком больно, не молчи, ладно? Это действительно важно, — мафиози с упором склонил голову, слегка подаваясь вперёд. — Конечно, Накахара-сан, — покорно выдал Акутагава, про себя думая, что скорее снова потеряет сознание. Такой ответ Исполнителя, похоже, удовлетворил, и он, напоследок смерив Рюноске испытующим взглядом, стянул с рук свои привычные чëрные перчатки, заменив их на синие медицинские, а затем метнулся глазами сначала к своей обтянутой латексом левой руке, а затем к пинцету в правой, словно что-то оценивая. — Рюноске, — медленно протянул он. — Как ты смотришь на то, чтобы я вместо всей этой возни просто вытащил пулю своей способностью? Акутагава нахмурился, осмысливая вопрос, отчего разбитое лицо неприятно потянуло, и слегка пожал здоровым плечом. — Как пожелаете. Накахара-сан закатил глаза и потянулся потереть виски, но на полпути остановился, вспомнив о должных остаться стерильными перчатках. — Не "как я пожелаю", а что ты думаешь по этому поводу? — с нажимом повторил он. — Я не просто из любопытства спрашиваю. Если я буду извлекать пулю по всем медицинским правилам, это будет долго, муторно, и не факт, что получится идеально аккуратно, однако проверенным и менее болезненным способом, а с помощью "Смутной печали" будет быстро и чисто, но в несколько раз больнее, плюс мне понадобится тебя обездвижить. Не все соглашаются, — он замолчал, переводя дыхание после длинной тирады и заодно давая Акутагаве время разобраться и определиться. Рюноске, испуганно окаменевший ещë с первых слов, осторожно выдохнул и наконец пошевелился, отмирая. — Быстро и чисто всегда лучше, чем долго и муторно, — в конце концов выдохнул он, надеясь, что такой ответ будет приемлемым. Он всегда считал, что неприятное надо делать резко, как срывать пластырь, а не тянуть кота за хвост. Жизнь в трущобах Сурибачи в принципе не располагала к бессмысленному рассусоливанию. Как и много ещë к чему. От размышлений его отвлёк Накахара-сан, пощëлкав пальцами перед лицом. Рю вздрогнул и растерянно моргнул, на что тот только закатил глаза: — Ты меня слушал вообще? Акутагава мгновенно сжался и бесполезно прикрыл руками рëбра, понимая, что пропустил абсолютно все слова Исполнителя мимо ушей, и теперь наказания точно не миновать. В поле зрения мелькнула рука, и он обречëнно прикрыл глаза, готовясь к тому, что под веками сейчас вспыхнут алые и чёрные круги, но тёплые пальцы всего лишь осторожно коснулись подбородка, приподнимая голову. — Успокойся, — приказал Накахара-сан, заглядывая своими голубыми глазами прямо в душу. — Только твоей паники мне тут не хватало, ага. Давай, дыши. Рюноске, следуя приказу, несколько раз глубоко вдохнул и медленно выдохнул, выравнивая дыхание, а затем настороженно поднял взгляд. Накахара-сан наблюдал за ним сверху вниз. — Ну, теперь готов слушать? — уточнил он. Акутагава быстро закивал, обозначая согласие, и он продолжил: — Я не стал делать этого сам, потому что просыпаться без одежды в незнакомом месте — такой себе опыт, как по мне, но тебе нужно раздеться, чтобы я смог нормально тебя осмотреть. Его лицо было спокойным, а острые голубые глаза на протяжении всего разговора не отрывались от лица Рюноске, считывая любые проявления эмоций. Это немного напрягало, но к такому Акутагава по крайней мере привык. — Я... — он сглотнул и, еле ворочая языком, пробормотал: — Да, хорошо... — и не сдвинулся с места. Даже подумать о том, чтобы остаться без последней защиты, было страшно, а теперь он, по сути, должен был собственными руками лишить себя возможности использовать способность! Пальцы непроизвольно задрожали, и Рюноске торопливо сжал кулаки, чтобы это осталось незамеченным. Накахара-сан, похоже, не понимал причины заминки: — Ну, чего ждешь? Рëбра мешают? — поинтересовался он. Всё, на что хватило Рюноске, это тихое: — Н-нет... — Тогда в чëм дело? — в тоне Исполнителя проскользнуло раздражение, уловив которое, Акутагава задрожал и съëжился ещë сильнее. — Ни... ни в чëм... — выдохнул он, но ничего не сделал. Страх холодным железом сковал внутренности, лишая возможности двинуться. Сейчас, сейчас, он справится с собой, соберётся с силами и выполнит приказ, просто дайте пару секунд... — Рюноске, — с нажимом произнëс Накахара-сан. — Если ты скажешь мне, что не так, я смогу придумать, как это исправить, но если ты продолжишь играть в молчанку, мне придëтся применить силу. — Простите... — на грани слышимости прошептал Акутагава, но угроза подстегнула мозг страхом перед болью, и он скованно поднялся, деревянными пальцами начиная расстегивать рубашку. — Подожди... — задумчиво протянул Накахара-сан, наблюдая за ним. — Ты... Твоя способность, — а я уверен, что она у тебя есть, иначе Дазай бы даже не посмотрел в твою сторону, — она как-то связана с одеждой, да? Так вот почему... — его слова сошли на какое-то неразборчивое бормотание себе под нос. Когда Рюноске закончил со штанами и застыл в неуверенности, может ли оставить хотя бы нижнее бельё, Исполнитель вынырнул из своих мыслей и быстро пробежался по его телу взглядом. Присвистнул. — Как ты вообще на ногах стоишь? — в никуда спросил он, качая головой. Честным ответом было бы "с трудом", но Рюноске проговорил совсем другое: — Бывало и хуже, — это тоже было правдой. Ну... почти. Хуже бывало, но тогда он очнулся в медпункте и почти через двое суток. Накахара-сан в очередной раз утомленно вздохнул и снова окинул его взглядом, в этот раз задержавшись на продолжающих сочиться кровью пулевых ранениях. — Сядь, — приказал он, и, дождавшись, пока Рюноске выполнит указанное действие, предупредил: — Сейчас мне нужно будет тебя обездвижить. Это странно ощущается, но абсолютно безопасно, обещаю. Готов? Акутагава молча кивнул, и почти сразу ощутил, как тело становится невозможно тяжёлым, вдавливается в диван и словно как-то плющится. Стало тяжело дышать, в ушах застучало, а сердцебиение отчего-то участилось. — Ну как? В порядке? — раздался сверху голос Накахары-сана. Ворочать языком было невероятно тяжело — в самом прямом смысле — поэтому Рю утвердительно промычал, надеясь, что этого будет достаточно для ответа. Исполнитель не стал отвечать, просто шагнул ближе и, на пару секунд задержавшись взглядом на серых глазах, склонился к руке, осматривая окровавленное отверстие поближе. Единственным предупреждением стал глубокий вдох Накахары-сана, а затем Рюноске исступленно взвыл от пронзившей боли. Он бы закричал, но открыть рот — непосильная задача, когда гравитация твоего тела увеличена в добрый десяток, а то и больше, раз. Однако Накахара-сан не соврал; вся процедура, обычно затянутая, заняла от силы две секунды, и повелитель гравитации, обработав и перевязав ранение, ненадолго отключил способность, уточняя: — Перерыв или сразу следующую? — Сразу, — отчаянно прохрипел Рюноске, ощущая, как все тело ходит ходуном без воздействия обездвиживающего дара. Накахара-сан кивнул и приблизился, оглядывая рану на боку. Когда он заговорил, его тон был мрачным и отрывистым. — Здесь похуже. Между рёбрами застряла, кости чудом целы. Будет больно. Закуси, — последнее было брошено в адрес пояса, снятого с собственного плаща Акутагавы, и сейчас протягиваемого к его лицу сложенным вдвое. Он сглотнул и поспешно вцепился зубами в плотную ткань, сжимая руки на бёдрах, а через несколько мгновений его вес снова возрос, и руку, затрудняющую доступ к ране, отвели в сторону. Бок резко полыхнул огнём, и Рюноске, не в силах разомкнуть зубы, сдавленно замычал, пытаясь сдержать против воли хлынувшие из глаз слëзы. Правда, стало только хуже, потому что, когда боль наконец отступила, вместе с чудовищной гравитацией, и Накахара-сан небрежно отбросил в сторону блеснувшую ярким бликом пулю, сноровисто накладывая повязку, он вспомнил о наказании, безусловно, ожидающем его за несдержанность и проявленную слабость, и предательские слëзы, вместо того, чтобы остановиться, только полились сильнее, вынуждая торопливо отвернуться и закрыть рукой лицо, пусть он и знал, что это не поможет. Накахара-сан мягко отвёл в сторону его ладонь, заглядывая в глаза, и Акутагава отшатнулся, жмурясь в ожидании удара. Только уперевшись спиной в спинку дивана, он осознал, что от страха его уже давно всего трясëт и колотит, как молодое деревце на ветру. Из горла внезапно вырвался всхлип. Накахара-сан всё ещё держал его ладонь, не оставляя возможности закрыться, и от этого осознания страх-страх-страх затмил собой всë, оставляя его биться в безмолвной панике, отключая любой намёк на способность ясно мыслить и вытаскивая наружу самые коренные, почти животные инстинкты. Рюноске неровными, импульсивными движениями попытался выдернуть руку из чужой хватки, а когда это не удалось, непроизвольно зашëлся рыданиями уже в голос, беспорядочно дергаясь в жалких потугах освободиться. Внезапно голова оказалась прижата к чужой груди, оставляя его без последней возможности двигаться, и он захлебнулся слезами, закашлявшись и не прекращая попыток вырваться. Тёплая рука нежно погладила спину, заставляя сначала резко податься вперёд, отстраняясь и натыкаясь на человека, а затем назад, невольно подставляясь под прикосновения. Нигде не было выхода! В конце концов Рюноске смирился и осел, больше не пытаясь вырваться и отдавая себя во власть другого человека. Неизвестно сколько времени он просто дрожал и плакал, зажатый в кольце рук, размазывая по чужой рубашке слёзы, но потом истерика постепенно стала сходить на нет, возвращая клочки разума и высушивая слëзы. Накахара-сан... обнимал его? Это... Это было невозможно, но, очевидно, происходило. Что? Как? Почему?! Но это однозначно было так. На его плечах был плед, который ранее лежал свёрнутым на краю дивана, тëплые сильные руки оплелись вокруг его тела, не прекращая поглаживать по спине, а приятный, с лёгкой хрипотцой голос шептал что-то непонятного содержания, но явно успокаивающее. — На... Накахара-сан? — сорванным голосом прошептал Рюноске, буравя взглядом пуговицу перед своим носом. Долго прятать взгляд ему не дали — Исполнитель плавно отстранился, перемещая одну руку ему на здоровое плечо, а второй приподнимая подбородок, чтобы пересечься своими большими небесно-голубыми глазами с заплаканными, напуганными серо-штормовыми. — Как ты? — мягко спросил он. И прежде, чем Акутагава успел открыть рот, предупредил: — Если я сейчас опять услышу "я в порядке", то мы будем сидеть так, пока ты не отучишься врать. Рюноске несколько раз сглотнул, прежде чем честно признаться: — Я не знаю. — Готов продолжить? — Я... — Только честно. — Я не знаю. — Посидим ещё немного? — ... — ... — Хорошо...