Ожить от твоих рук

Я нашел его на пульте от кондиционера. Глупо, да? Запихнули так, что, если бы не этот дурацкий жар в комнате, я бы ни за что не заметил. Маленький, сложенный вчетверо листок, вырванный из блокнота. Бумага шершавая, чуть влажная от холодного воздуха, который дул на нее последние пару часов. Внутри — всего две строчки, написанные аккуратным, чуть наклоненным почерком. Шариковая ручка, синяя. «В твоих слезах я находил себя. И каждый раз умирал, воскресая лишь рядом с тобой». Я моргнул. Перечитал снова. Сердце дернулось куда-то в горло, забилось часто-часто, как испуганная птица. Это уже четвертое стихотворение за последние две недели. Первое лежало в моем кроссовке, второе — под подушкой в зале ожидания, третье — за зеркалом в ванной. И вот это. Я оглянулся на дверь нашей общей комнаты. За ней галдели Чонин с Чаном, споря о какой-то игре. Чанбин, кажется, просто спал, уткнувшись лицом в подушку. А Феликс листал ленту, сидя на своей кровати. Кто из них? Мысль о том, что кто-то из ребят шарится по моим вещам и подкладывает это, казалась и жутковатой, и... странно волнующей. Потому что стихи были не просто красивыми. Они были... про нас. Про какую-то другую жизнь. Про боль, которая звучала до жути знакомо. Кто-то видел меня насквозь? Кто-то наблюдал за мной так пристально, что смог сложить мои эмоции в такие строки? Я снова уставился на бумажку. Строчки плыли перед глазами. «В твоих слезах...» Я редко плачу при всех. Очень редко. Но тот, кто это писал, знает, что значит для меня быть увиденным. Спасенным. Пальцы сжали листок так, что он сморщился. Нет. Это не Джисон — он бы уже не выдержал и рассмеялся, глядя, как я мучаюсь. Не Сынмин — он слишком прямолинейный, сказал бы в лицо. Чонин? Слишком юно, это пахнет какой-то... зрелой тоской. Мысль пришла внезапно, обжигающей догадкой. Минхо. Ли Минхо. Наш вечно спящий, вечно подкалывающий, вечно равнодушный Ли Минхо. Тот, кто смотрит на всех с ленивой усмешкой, но от которого не ускользает ни одна мелочь. Тот, чьи глаза становятся странно глубокими и тихими, когда он думает, что на него никто не смотрит. Минхо, который ненавидит сентиментальность, но который первым приходит, если кому-то правда плохо. Я вспомнил. Третье стихотворение, то, что было за зеркалом... Я нашел его утром, когда Минхо как раз выходил из душа, и на его мокрых волосах всё ещё блестели капли. Он прошёл мимо меня, даже не взглянув, буркнув что-то про то, что я занял слишком много места перед раковиной. Но в коридоре он остановился на секунду. Всего на секунду. И мне показалось, или он правда бросил взгляд мне в затылок? В груди разлилось странное тепло, смешанное с диким, почти болезненным любопытством. Я встал с кровати, сунул смятый листок в карман широких штанов и вышел в гостиную. Минхо сидел в углу большого дивана, поджав под себя ноги, и чистил апельсин. Его пальцы двигались медленно, методично снимая кожуру одной длинной лентой. Он даже не поднял головы, когда моя тень упала на него. Я сел напротив, на пуфик, так, чтобы видеть его лицо. Он, наконец, оторвал взгляд от апельсина. — Чего тебе? — голос ровный, безразличный. Но я успел заметить то, что он пытался скрыть: лёгкое, едва уловимое напряжение в плечах. Он ждал. Я просто смотрел на него. На его тонкие, красивые губы, которые сейчас были плотно сжаты. На его идеальные брови, чуть приподнятые в притворном недоумении. В кармане жгла бумажка. — Ничего, — ответил я так же ровно. — Просто смотрю. Он хмыкнул, отломил дольку апельсина и сунул её в рот. — Ну и смотри. Бесплатно. Внутри меня всё ликовало и паниковало одновременно. Это был он. Я не знал, как я это понял, но я понял. Минхо не умеет врать взглядом. Он умеет врать словами, интонацией, но его глаза выдают всё. Сейчас в них была не просто лень. В них была настороженность. И что-то ещё... Что-то очень тёплое и очень хрупкое, что он прятал глубоко-глубоко, как ту самую бумажку на пульте от кондиционера. Я медленно поднялся. Минхо проводил меня взглядом, снова уткнувшись в свой апельсин. — Минхо-хён, — позвал я уже от двери в нашу комнату. Он не обернулся. — А ты знаешь, что умирать и воскресать рядом с кем-то — это, оказывается, не больно? — тихо сказал я, почти шёпотом. Спина Минхо застыла. Его рука с долькой апельсина замерла на полпути ко рту. Я улыбнулся и зашёл в комнату, оставив его в гостиной одного, сжимающего в пальцах остывающий апельсин и, возможно, чувствующего, как бешено колотится его собственное сердце. Так же, как и моё. Теперь я знал, кто находит меня в моих слезах. И кому я нужен, чтобы воскреснуть. --- Сладкая пытка После того случая с апельсином прошла неделя. Самая странная неделя в моей жизни. Я ничего не сказал Минхо напрямую. Не стал подходить, не стал требовать объяснений. Вместо этого я просто наблюдал. И то, что я видел, заставляло моё сердце биться где-то в районе глотки. Минхо делал вид, что ничего не произошло. Он как обычно дразнил меня на репетициях, щипал за бока, отпускал колкости про мои "куриные ноги" и вечно взлохмаченные волосы. Но стоило нам остаться вдвоём в комнате, как что-то менялось. Он избегал моего взгляда. Упорно, демонстративно, но так, чтобы я не заметил этой демонстративности. А ещё... А ещё начались конфеты. Сначала я нашёл горсть моих любимых кислых червячков в кармане толстовки, которую оставил на спинке стула в гостиной. Я точно знал, что утром их там не было. Потом — плитка белого шоколада с орешками на моём столике у кровати. Она лежала так, будто всегда там и была, прикрытая моими наушниками. Я усмехнулся, пряча улыбку в воротник. Хён. Ну ты и попался. Вчера случилось то, что добило меня окончательно. Я вернулся в комнату после позднего ужина (Минхо сказал, что не голоден и остался в зале). На моей подушке, на самом центре, лежала маленькая коробочка. Внутри — набор японских конфет, которые я обожал, но которые сложно было найти в Корее. Рядом не было записки. Ничего. Я сидел на кровати, держа эту коробочку в руках, и чувствовал, как внутри меня закипает что-то огромное, тёплое и почти болезненное. Этот идиот. Этот замечательный, нежный, безумно заботливый идиот тратил своё время и деньги, чтобы найти для меня эти конфеты. Он вставал раньше, чтобы подложить их в мои вещи. Он рисковал быть пойманным каждую секунду. Ради чего? Чтобы просто видеть мою улыбку? В этот момент дверь открылась, и вошёл Минхо. В наушниках, с каменным лицом, делая вид, что меня не существует. Он прошёл к своей кровати, бросил на неё полотенце и собрался идти в душ. — Минхо-хён, — позвал я. Голос почему-то охрип. Он замер. Не обернулся. Только чуть склонил голову набок, показывая, что слышит. — Спасибо. Пауза. Длинная, тягучая, как растопленный шоколад. — За что? — его голос был ровным, но я видел, как напряглись его плечи под тонкой футболкой. — Ты знаешь. Он дёрнул плечом, будто стряхивая что-то, и вышел, хлопнув дверью. Но я успел заметить, как вспыхнули его уши. Алые, как те самые кислые червячки. И вот сегодня я снова нашёл "подарок". Маленькое сердечко из белого шоколада в фольге, завернутое в салфетку и засунутое в мою кепку. Мою любимую кепку, которую я носил каждый день. Я сжимал это сердечко в кулаке и смотрел, как Минхо сидит за кухонным столом и пьёт воду. Он выглядел спокойным, даже сонным. Но его пальцы чуть подрагивали на стакане. Меня накрыло. Я подошёл к нему со спины. Он даже не обернулся. Тогда я наклонился и прошептал прямо в его идеальное ухо: — Хён. Зайди ко мне в комнату через пять минут. Пожалуйста. И ушёл, не дожидаясь ответа. --- В комнате я действовал быстро и бесшумно, как вор. У Чанбина был репетитор по японскому, Феликс ушёл в студию с Чаном, Чонин и Джисон зависали в гостиной за какой-то дорамой. У нас было максимум полчаса. Я вытащил из-под кровати Чанбина старый деревянный стул с прямой спинкой. Тот самый, на который он вешал свою одежду. Поставил его ровно посередине комнаты, лицом к моей кровати. Из ящика стола достал моток декоративной верёвки, которую мы использовали для какого-то старого костюма. Крепкая, но мягкая. Не сделает больно. Сердце колотилось так, что в ушах шумело. Я сходил с ума? Наверное. Но это было то ещё "сумасшествие", от которого хотелось улыбаться. Дверь скрипнула ровно через четыре с половиной минуты. Минхо вошёл, нахмурившись, с привычной маской безразличия на лице. — Чего тебе? Если это очередной твой прикол с танцами в три часа ночи, то я... Он замолчал, увидев стул. Увидев верёвку в моих руках. Увидев мои глаза. — Хёнджин, — его голос сел. — Что ты задумал? Я шагнул к нему. Он попятился, но дверь за его спиной уже закрылась. Я прислонился к ней спиной, отрезая путь к отступлению. — Ты, — выдохнул я. — Я задумал тебя, хён. Его зрачки расширились. В них мелькнуло что-то — страх? Или предвкушение? — С ума сошёл? — прошипел он, пытаясь оттолкнуть меня от двери. Но я был сильнее. И злее. И безумнее. Я схватил его за запястья и, не давая опомниться, подтащил к стулу. Он дёргался, шипел ругательства, но не слишком сильно. Не по-настоящему. Если бы Минхо хотел вырваться, он бы вырвался. Он всегда был сильнее, просто ленился это показывать. — Ты — маленький вредитель, — бормотал я, усаживая его на стул. — Ты думал, я не замечу? Думал, можно просто подкладывать мне стихи, кормить конфетами и делать вид, что ничего не происходит? — Отпусти, придурок! — Минхо дёрнулся, когда я начал обматывать верёвкой его запястья, притягивая их к спинке стула. — Не отпущу, — отрезал я. — Ты слишком долго прятался, хён. Он затих, когда я закончил с узлами. Не слишком туго, но достаточно, чтобы он не мог просто так высвободиться. Я отошёл на шаг, любуясь картиной. Мой Минхо. Привязанный к стулу посреди комнаты. Его грудь вздымалась от быстрого дыхания, глаза горели, щёки залил предательский румянец. Он смотрел на меня с вызовом, но в глубине этого взгляда плескалось что-то такое... беззащитное. — Хёнджин, — его голос дрогнул. — Прекрати. — Не прекращу, — я подошёл вплотную, упёрся коленом в стул между его бёдер, наклонился так, что наши лица разделяли сантиметры. — Ты писал, что умираешь и воскресаешь рядом со мной? Что находишь себя в моих слезах? Он закусил губу, отворачиваясь. Уши горели огнём. — Я не писал... — Не ври мне, — перебил я почти нежно. — Только не сейчас. Я протянул руку и провёл пальцами по его щеке. Такой горячей. Он вздрогнул всем телом, дёрнул связанными руками. — Не трогай... — А если трогаю? — я улыбнулся, глядя в его глаза. — Ты же этого хотел, да? Чтобы я заметил. Чтобы я пришёл. Чтобы я... сделал что-то. Я наклонился ещё ниже. Наши губы почти соприкасались. Минхо перестал дышать. — Скажи "нет", хён. Скажи, и я отвяжу тебя прямо сейчас. Мы посмеёмся и сделаем вид, что это была шутка. Он молчал. Только смотрел на меня своими огромными, тёмными глазами, в которых сейчас не было ни капли лени. Только огонь. Только желание. — Я так и думал, — выдохнул я и накрыл его губы своими. Это был не поцелуй. Это было признание. Благодарность. Всё то, что я не мог сказать словами. Я целовал его жадно, глубоко, как будто хотел вобрать в себя всего. Мои пальцы зарылись в его мягкие волосы, притягивая ещё ближе, ещё теснее. Он мычал что-то мне в губы, дёргался, но не отталкивал — отвечал. Так же отчаянно, так же жадно. Когда мне пришлось оторваться, чтобы вдохнуть, Минхо выглядел... уничтоженным. И самым прекрасным, что я видел в жизни. Губы припухли, глаза блестели, дыхание сбилось. — Хёнджин... — прошептал он. Всего одно слово. Моё имя. Но в нём было столько всего, что у меня защемило в груди. — Я тоже, — сказал я, касаясь лбом его лба. — Я тоже умираю, когда ты далеко. И воскресаю только рядом с тобой. Ты только молчал, а я теперь буду говорить. Каждый день. Пока не привыкнешь. Из глаз Минхо выкатилась слеза. Всего одна. И она была солёной, но почему-то самой сладкой на свете, когда я слизнул её губами. — Ты... идиот, — выдохнул он сквозь смех и всхлип. — Твой идиот, — улыбнулся я, целуя его мокрую щёку, уголок губ, кончик носа. — И я никуда тебя не отпущу, хён. Даже не надейся. За окном шумел Сеул. Где-то в гостиной ржал Джисон. А здесь, в нашей маленькой комнате, на старом стуле Чанбина, сидел привязанный Минхо, и я целовал его так, будто от этого зависела моя жизнь. Наверное, так оно и было. Границы Воздух в комнате стал тягучим, как патока. Я снова припал к его губам, и в этот раз поцелуй вышел другим. Не нежным признанием, а голодным требованием. Минхо отвечал мне с той же отчаянной жадностью, но его связанные руки за спиной напряглись, когда я прикусил его нижнюю губу. Сильнее, чем стоило бы. — Тш-ш, — выдохнул я ему в рот, чувствуя металлический привкус крови. Сладкий. Пьянящий. — Хёнджин, — его голос сорвался на хрип, когда я оторвался от губ и впился зубами в линию его челюсти. — Ты... что творишь... Я не ответил. В голове гудело одно: "Мой. Мой. Мой". Конфеты, стихи, эти глаза, полные слез — всё это было моим. Он был моим. И я хотел, чтобы он это почувствовал каждой клеткой своего тела. Мои руки сжались на его плечах, впиваясь пальцами в тонкую ткань футболки. Я рванул воротник в сторону, обнажая ключицу, и впился в нежную кожу поцелуем, который сложно было назвать поцелуем. Это был укус. Метка. — Ах! — Минхо дернулся, ударившись затылком о спинку стула. — Больно, придурок! — Знаю, — прошептал я, проводя языком по покрасневшей коже. — Но ты мой. И я хочу, чтобы у тебя осталось что-то, что напоминало бы обо мне. Он смотрел на меня снизу вверх. Глаза блестели от непролитых слез, губы дрожали. Но в этом взгляде не было страха. Только вызов. И желание. Такое же дикое, как у меня. — Слабо, — выдохнул он одними губами. Это была красная тряпка для быка. Я навалился на него всем телом, вжимая в стул так, что дерево жалобно скрипнуло. Мои губы нашли его шею — открытую, беззащитную, пульсирующую жизнью под тонкой кожей. Я целовал её грубо, жадно, оставляя за собой дорожку из алых пятен. Минхо кусал губы, стараясь не стонать, но его тело выдавало его с головой — дрожь, напряженные мышцы, сбившееся дыхание. — Не смей молчать, — приказал я, сжимая пальцами его подбородок и заставляя смотреть мне в глаза. — Я хочу слышать тебя. В ответ он плюнул мне в лицо. Не сильно, скорее символически. Но это было так... по-минховски. Так дерзко. Так безумно. Я замер на секунду, а потом рассмеялся. Коротко, хрипло. — Ах ты ж... Дальше я перестал себя контролировать. Я целовал его так, будто хотел стереть границу между нами. Мои зубы впивались в его нижнюю губу, язык вламывался в рот, не спрашивая разрешения. Руки сминали тонкую ткань на его груди, сжимали, царапали. Минхо задыхался. Его грудь вздымалась под моими ладонями, а сквозь сжатые зубы прорывались звуки — полувсхлипы, полустоны. Верёвка на его запястьях натянулась до предела, но он не просил остановиться. Наоборот — он подавался навстречу, насколько позволяли путы. — Хёнджин... — его голос сорвался в хрип, когда я оторвался от его рта, чтобы перевести дыхание. — Ещё... Я снова впился в его шею, прокладывая дорожку из укусов и засосов. Кожа под моими губами горела, пахла чем-то родным — его мылом, его потом, им самим. Я хотел впитать этот запах, запомнить навсегда. — Никому не отдам, — рычал я между поцелуями. — Никому. Только мой. Понял? — Понял, — выдохнул он, запрокидывая голову и открывая шею для новых укусов. Я провёл языком по месту, которое только что кусал, слизывая солоноватый привкус пота и крови. Минхо вздрагивал, его пальцы вцепились в верёвку так, что побелели костяшки. — Ты даже не представляешь, — прошептал я ему в кожу, — как долго я этого ждал. Как долго я сходил с ума от твоих взглядов. От твоей лживой холодности. — Я не... — начал он, но я заставил его замолчать поцелуем. Грубым, глубоким, почти жестоким. Когда я отстранился, Минхо жадно хватал воздух ртом. Его глаза затянуло туманом, щеки пылали, а на губах блестела моя слюна. Самый красивый. Самый желанный. Я провёл большим пальцем по его припухшей губе, надавливая на ранку от укуса. Он поморщился, но не отодвинулся. — Тебе больно? — спросил я, глядя прямо в глаза. — Да, — ответил он, не отводя взгляда. — И мне... нравится. Внутри меня что-то оборвалось и понеслось в пропасть, звеня и рассыпаясь искрами. Я снова впился в его губы, и в этот раз в поцелуе не осталось ничего, кроме животной, первобытной жажды. Мои руки уже не просто мяли его одежду — они стягивали её, открывая всё новые участки бледной, горячей кожи. Минхо выгибался навстречу, насколько позволяли путы, отвечая на каждый мой укус, каждый грубый поцелуй с той же отчаянной страстью. Воздух в комнате плавился от жара наших тел, от прерывистого дыхания, от сдавленных стонов, которые он больше не пытался сдерживать. — Я люблю тебя, — вырвалось у меня между поцелуями. Глупо. Слишком рано. Но это было правдой. Минхо замер на секунду. А потом его глаза наполнились слезами — настоящими, горячими, которые потекли по вискам в волосы. — Идиот, — прошептал он сквозь слёзы, улыбаясь самой счастливой улыбкой, которую я когда-либо видел на его лице. — Я тоже... тоже тебя... Я не дал ему договорить. Я просто целовал его снова и снова, чувствуя, как солёная влага его слёз смешивается на наших губах. В этой горечи было больше счастья, чем во всём белом шоколаде мира. Я оторвался от его губ и просто замер, глядя на него сверху вниз. Минхо тяжело дышал, грудь вздымалась под разорванной футболкой. Глаза всё ещё влажные от слёз, ресницы слиплись мокрыми стрелками. Губы припухшие, раскрасневшиеся, с запёкшейся кровью в уголке — моя работа. На шее, на ключицах, там, где воротник уже не прикрывал кожу, расцветали багровые пятна засосов. Следы моих зубов. Моих губ. Моей одержимости. И он смотрел на меня. Прямо. Не отводя взгляда. — Ты... — выдохнул я, и голос прозвучал хрипло, чужо. — Ты хоть понимаешь, какой ты? Минхо моргнул, прогоняя остатки слёз. В его взгляде мелькнуло знакомое ехидство — защитная реакция. — Какой? Связанный и беспомощный? — усмехнулся он криво, разбитыми губами. — Если ты хотел меня таким видеть, мог просто попросить. Я не улыбнулся в ответ. Только покачал головой, медленно, не в силах оторвать взгляд от его лица. — Нет. Не поэтому. Я опустился на колени перед стулом. Так, чтобы наши глаза были на одном уровне. Протянул руку и коснулся его щеки — бережно, почти благоговейно, кончиками пальцев. Он вздрогнул от контраста: минуту назад эти же пальцы сжимались на его шее до синяков. — Ты красивый, — сказал я просто. Без придыхания, без пафоса. Как констатацию факта. Минхо дёрнул щекой, пытаясь спрятать смущение за привычным раздражением. — Ты совсем с катушек слетел? На мне верёвка, футболка порвана, я сейчас больше похож на... — На что? — перебил я, проводя пальцами по линии его брови. — На самого прекрасного человека, которого я видел в жизни? Он замер. Его дыхание сбилось. — Хёнджин... — Дай мне договорить, — попросил я тихо. — Пожалуйста. Я взял его лицо в ладони. Осторожно, будто он был сделан из тончайшего фарфора. Большими пальцами провёл по скулам — острым, красивым, аристократичным. — Знаешь, что я видел, когда читал твои стихи? Я видел тебя. Не того Минхо, который дразнится и делает вид, что ему всё равно. А того, который сидит сейчас передо мной. С мокрыми глазами и разбитыми губами. Настоящего. Он сглотнул. Кадык дёрнулся под кожей, и я проследил за этим движением взглядом. Потом снова посмотрел в глаза. — Ты всегда такой? — спросил я шёпотом. — Когда остаёшься один? Когда никто не видит? — Я не... — начал он, но осекся под моим взглядом. — Ты нежный, — продолжал я, поглаживая большим пальцем его скулу. — Ты заботливый. Ты покупаешь мне дурацкие конфеты и подкладываешь их так, чтобы я нашёл. Ты пишешь стихи, от которых у меня сердце останавливается. И при этом ты строишь из себя колючку, чтобы никто не догадался, какой ты на самом деле. Минхо закусил губу — тут же поморщился от боли, но не разжал зубов. В глазах снова заблестела влага. — Идиот, — прошептал он. Но в этот раз в этом слове не было защиты. Только уязвимость. Только мольба не делать ему больно. Я наклонился и поцеловал его в висок. Нежно, едва касаясь. — Твои глаза, — выдохнул я ему в кожу. — В них можно утонуть. Я каждый раз тону, когда ты на меня смотришь. Даже когда смотришь с презрением. Даже когда делаешь вид, что я пустое место. Минхо всхлипнул. Коротко, сдавленно. Одна слеза всё-таки скатилась по щеке, и я поймал её губами. — Солёная, — улыбнулся я. — Как море. Как всё, что в тебе есть настоящего. — Заткнись, — выдохнул он беззлобно. — Заткнись, пожалуйста. — Не могу, — я отстранился, чтобы снова заглянуть в его глаза. — Ты слишком долго молчал. Теперь я буду говорить за нас двоих. Я провёл рукой по его волосам — мягким, чуть влажным у корней. Убрал прядь со лба. — Твои волосы, — продолжал я, словно составлял список сокровищ. — Они пахнут тобой. Я не знаю, чем именно, но каждый раз, когда ты проходишь мимо, я делаю вдох глубже, чтобы поймать этот запах. Минхо закрыл глаза. Его дыхание выровнялось, но я видел, как дрожат его ресницы. — А твои руки, — я взял его ладонь, лежащую на подлокотнике, и поднёс к губам. — Тонкие пальцы. Сильные. Которые чистят апельсины и пишут мне стихи. Которые делают вид, что отталкивают, но на самом деле держат крепче всех. Я поцеловал каждый палец. Не торопясь. Смакуя. — И твой рот, — я поднял глаза на его губы. — Который говорит столько гадостей, но на самом деле умеет только одно — говорить правду. В стихах. — Хватит, — прошептал он, не открывая глаз. — Нет, — ответил я. — Я только начал. Я отпустил его руку и снова взял лицо в ладони, заставляя открыть глаза. — Смотри на меня, — попросил я. — Хочу, чтобы ты видел, как я на тебя смотрю. Он открыл глаза. В них плескалась целая вселенная — страх, надежда, недоверие и такая бездна нежности, что у меня перехватило дыхание. — Ты — самое прекрасное, что случалось со мной в жизни, — сказал я, глядя прямо в эту вселенную. — Ты — мой воздух. Моя вода. Мой белый шоколад. Ты — тот, ради кого я готов умирать и воскресать снова и снова. По его щекам потекли слёзы. Молча, без всхлипов. Просто текли дорожками, теряясь в уголках губ. — Идиот, — выдохнул он в который раз, но в этом слове сейчас было столько любви, что оно прозвучало как самое лучшее признание. — Твой идиот, — кивнул я, улыбаясь. — И я безумно, до дрожи, до боли в костях люблю тебя. Каждую твою колючку. Каждую твою нежность, которую ты так тщательно прячешь. Каждую твою слезу. Я слизнул солёную дорожку с его щеки. — И каждую твою улыбку, — добавил я, когда он, сквозь слёзы, действительно улыбнулся. Робко, неуверенно, но так светло, что в комнате будто стало ярче. — Развяжи меня, — попросил он тихо. — А ты не сбежишь? — Куда я от тебя денусь, — он усмехнулся, шмыгнув носом. — Идиот. Я улыбнулся и потянулся к узлам. Но перед тем как развязать последний, снова замер, глядя ему в глаза. — Только пообещай мне кое-что. — Что? — Что не будешь больше прятаться. Что будешь говорить мне всё. Даже если это больно. Даже если страшно. Минхо смотрел на меня долго. Очень долго. А потом кивнул. — Обещаю. Я развязал верёвку. Его руки упали, и он сразу же обхватил ими мою шею, притягивая к себе. — А теперь, — выдохнул он мне в губы, — целуй меня. Нормально. Без этого твоего восхищения. Я засмеялся и поцеловал его. Нежно. Так, как и должен был с самого начала. — Одевайся. Минхо, который только что растирал затёкшие запястья, замер и уставился на меня так, будто я предложил ему прыгнуть с моста. — Что? — Одевайся, — повторил я, протягивая ему чистую футболку из его шкафа. — Выходим через десять минут. — Куда? — в его голосе звучало искреннее недоумение. — Сейчас почти одиннадцать. У нас завтра съёмки в шесть утра. — Я знаю. — я стоял над ним, уперев руки в бока, и чувствовал себя генералом перед важной операцией. — Мы идём в кафе. Минхо моргнул. Потом ещё раз. Его мозг, кажется, завис, пытаясь обработать эту информацию. — В кафе? — переспросил он так, будто я сказал "на Луну". — Сейчас? Ты с ума сошёл? — Уже сошёл. Часов десять назад. Когда нашёл четвёртое стихотворение. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Я засмеялся — таким растерянным я его ещё не видел. Даже когда привязывал к стулу, он держался увереннее. — Хёнджин, у нас нет времени, нам завтра... — Минхо-хён, — я шагнул к нему и взял его лицо в ладони. — Завтра будет завтра. А сегодня — сегодня. И сегодня я хочу пойти с тобой в кафе. Просто посидеть. Просто побыть вдвоём, не прячась. Можно? Он смотрел на меня снизу вверх. Его щёки снова порозовели — я видел это даже при тусклом свете ночника. — Ты... — начал он, но не закончил. — Я, — кивнул я. — Иди одевайся. Через пятнадцать минут мы выскользнули из общежития, как два нашкодивших кота. Минхо натянул капюшон почти на глаза, хотя в тёмном переулке нас вряд ли кто-то мог узнать. Я взял его за руку — просто так, не спрашивая. Он дёрнулся, но руку не убрал. Только сжал пальцы чуть сильнее. — Ты же знаешь, что всё равно всё закроется через час? — буркнул он, когда мы завернули за угол. — Знаю. Нам хватит. Кафе, куда я его привёл, было маленьким, круглосуточным, затерянным между жилых домов. Здесь почти никогда не бывало людей — только уставшие офисные работники да редкие парочки, которым не хотелось расходиться. Мы сели в самый дальний угол. Минхо стянул капюшон и огляделся с подозрением, будто ожидал подвоха. Я сделал заказ, не спрашивая его. Когда официант принёс два американо и огромную тарелку с куском яблочного пирога, Минхо уставился на меня в упор. — Откуда ты знаешь, что я люблю яблочный пирог? Я пожал плечами. — Ты всегда берёшь его на съёмках, когда есть выбор. И заказываешь в той кофейне у компании, хоть и ворчишь, что дорого. Он молчал. Только смотрел на меня так, будто видел впервые. — Ешь, — я пододвинул тарелку ближе к нему. — А то растает. Минхо взял вилку, отломил кусочек, отправил в рот. Прожевал. Отпил кофе. Снова посмотрел на меня. — Ты чего? — спросил он наконец. — В смысле? — Смотришь так... — он повёл плечом, будто стряхивая что-то. — Жутко. Я улыбнулся, опираясь подбородком на сложенные руки. — Просто любуюсь. — Хёнджин... — Тш-ш. Ешь давай. Он фыркнул, но послушно отломил ещё кусочек. А потом я протянул руку через стол и взял его вилку. — Дай сюда. — Зачем? — насторожился он. Вместо ответа я отрезал кусочек пирога, обмакнул в растекшийся крем и поднёс к его губам. Минхо застыл. Глаза расширились, зрачки дрогнули. Он переводил взгляд с вилки на меня и обратно, и на его лице происходила настоящая битва — между привычной защитной реакцией и чем-то другим, что он так долго прятал. — Я сам могу, — выдавил он хрипло. — Знаю. — я даже не думал убирать руку. — Открой рот, хён. Минута. Две. Тишина в кафе звенела так, что, наверное, было слышно, как падают иголки. У Минхо горели уши — я видел это даже в тусклом свете. Щёки пылали. Глаза блестели. — Ты невозможный, — выдохнул он. И открыл рот. Я аккуратно положил пирог на его язык, и он сомкнул губы, медленно прожёвывая. Не сводя с меня глаз. В них плескалось что-то такое... беззащитное. Такое настоящее, что у меня сердце сжалось. — Вкусно? — спросил я тихо. Он кивнул. Сглотнул. — Ещё? Минхо молчал. А потом чуть заметно кивнул снова. Я отрезал следующий кусочек. И ещё один. И ещё. Я кормил его с вилки, как ребёнка, как самого дорогого человека в мире, и наблюдал за тем, как тает его защита. С каждым кусочком. С каждым глотком кофе, который я иногда давал ему запить. К третьему кусочку его глаза стали влажными. К пятому — он перестал прятать взгляд. К седьмому — на его губах появилась улыбка. Робкая, неуверенная, но самая настоящая. — Ты с ума меня сведёшь, — прошептал он, когда я вытер салфеткой крошку с уголка его губ. — Уже свёл, — ответил я. — Мы в расчёте. Минхо фыркнул, но не отодвинулся. Наоборот — чуть подался вперёд, опираясь локтями на стол. — Откуда ты... откуда ты знаешь, как надо? — спросил он почти неслышно. — Я же... я же всегда колюсь. Всегда прячусь. Никого не подпускаю. — Я знаю, — я взял его руку в свою, переплёл пальцы. — Потому что ты боишься. Потому что тебе кажется, что если покажешь нежность, тебя сразу ранят. Он вздрогнул. — Но я не раню, хён. Никогда. Я буду кормить тебя пирогом каждый день, если надо. Буду носить тебя на руках. Буду целовать так, чтобы ты забыл, зачем вообще придумал эту броню. — Хёнджин... — Я серьёзно, — я поднёс его руку к губам и поцеловал костяшки. — Ты мой. И я буду заботиться о тебе. Даже если ты будешь сопротивляться. Даже если будешь шипеть и кусаться. Я всё равно буду. Минхо смотрел на меня. Долго. Очень долго. А потом по его щеке скатилась слеза — одна-единственная, быстрая, которую он тут же попытался стереть свободной рукой. — Дурак, — выдохнул он сквозь смех и слёзы одновременно. — Самый большой дурак в мире. — Твой дурак, — улыбнулся я. Официант принёс счёт. Мы расплатились и вышли в ночной Сеул, держась за руки. Минхо больше не прятал лицо в капюшон. Он шёл рядом и улыбался — той самой улыбкой, которую я полюбил раньше, чем понял это. — Хёнджин, — позвал он, когда мы завернули в знакомый переулок. — М? — Спасибо. Я остановился, развернул его к себе и поцеловал. Прямо посреди улицы, под фонарём, не думая о камерах и сасэнгах. Просто потому что мог. Просто потому что он позволил. Он ответил на поцелуй — несмело, но искренне. А когда отстранился, в его глазах не осталось ни капли страха. Только усталость, счастье и обещание. — Пошли домой, — сказал он, беря меня за руку. — Завтра вставать рано. — Пошли. Мы шли молча. Но в этом молчании было больше слов, чем во всех стихах на свете. Это случилось случайно. Мы сидели в танцевальном зале после очередной изнурительной репетиции. Все разошлись — Чан утащил Чонина и Феликса записывать какие-то идеи, Чанбин с Джисоном ушли в общежитие за едой. Остались только мы вдвоём. Я лежал на полу, раскинув руки, и пытался вспомнить, существуют ли мышцы, которые у меня ещё не болят. Минхо сидел у зеркала, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Я покосился на него. Что-то было не так. Он молчал слишком долго. Даже для Минхо. — Хён? — позвал я. Он дёрнулся, будто очнулся. — А? Всё нормально. Пошли скоро? — Не ври, — я сел, разглядывая его профиль. — Что случилось? — Ничего. Устал просто. Он отвернулся, но я успел заметить, как его взгляд скользнул по собственному отражению в зеркале и тут же дёрнулся в сторону. Будто обжёгся. Я поднялся и подошёл ближе. Сел рядом. Не вплотную, но достаточно, чтобы чувствовать его напряжение. — Минхо-хён. Молчит. — Ли Минхо. Молчит. Только плечи чуть приподнялись, будто он готовился к удару. — Ты смотрел в зеркало и поморщился. Я видел. — Ничего я не... — Хён. Он замолчал. А потом выдохнул — так, будто сбрасывал груз, который нёс слишком долго. — Просто... — он пожал плечом. — Не нравится мне то, что я вижу. Иногда. У меня внутри всё оборвалось. — Что именно? Минхо усмехнулся криво, невесело. — Да всё. Руки тонкие. Плечи узкие. Кожа бледная, как у мертвеца. Ты посмотри — Чанбин вон какой, Чонин растёт, Феликс вообще... А я... Он не договорил. Снова уставился в пол, спрятав руки в рукава своего бесконечного худи. Я смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается что-то горячее и болезненное. Мой Минхо. Мой сильный, дерзкий, колючий Минхо. Который писал мне стихи и покупал конфеты. Который умел одним взглядом поставить на место любого. Который сейчас сидел, сжавшись в комок, и ненавидел себя за то, что недостаточно... недостаточно чего? — Встань, — сказал я. — Что? — Встань. Подойди к зеркалу. Он посмотрел на меня как на сумасшедшего. — Хёнджин, я не в настроении... — А я не в настроении слушать, как ты себя поливаешь грязью. — я встал и протянул ему руку. — Давай. Он колебался. Долго. Но потом всё-таки вложил свою ладонь в мою, позволяя поднять себя. Я подвёл его к зеркальной стене. Поставил ровно посередине, лицом к отражению. Сам встал сзади, положив руки ему на плечи. — Смотри, — сказал я тихо. — Просто смотри. — На что? — буркнул он, уставившись в пол. Я мягко взял его за подбородок и поднял голову. — На себя. Минхо смотрел в отражение. Я видел, как напряглась его спина, как сжались челюсти. Он готовился к тому, чтобы снова найти в себе недостатки. — А теперь, — я развернул его к себе, стягивая с его плеч худи. — Раздевайся. Он дёрнулся, вытаращив глаза. — Что?! — Снимай, — я потянул за рукав. — Всё лишнее. Оставь только футболку. — Ты с ума сошёл?! — Возможно. Снимай давай. Минхо сопротивлялся, но я был настойчивее. Через минуту его любимое огромное худи валялось на полу, и он стоял перед зеркалом в одной белой футболке, обхватив себя руками, будто пытаясь спрятаться. — Не смотри, — прошептал он. — Я и не смотрю. — я встал у него за спиной, положив руки ему на талию. — Ты смотри. На себя. Внимательно. — Хёнджин... — Тихо. Просто смотри. Он замер. В отражении я видел его лицо — растерянное, испуганное, сжавшееся в ожидании боли. Я начал говорить. — Смотри на свои плечи, хён. На эти линии. Они острые, да. Они как крылья. Как у птицы, которая вот-вот взлетит. Ты говоришь — узкие. А я вижу — идеальные. Ровно такие, чтобы я мог обнимать тебя и чувствовать, как бьётся твоё сердце у меня под руками. Он вздрогнул. В отражении мелькнуло что-то — недоверие? Надежда? — Смотри на руки, — продолжал я, проводя ладонями по его предплечьям. — Тонкие пальцы. Длинные. Ты говоришь — слабые. А я знаю, сколько в них силы. Эти руки чистят апельсины. Пишут стихи. Обнимают меня так, что кости трещат. Эти руки — мои. Самые лучшие руки в мире. Его дыхание сбилось. В зеркале я видел, как заблестели его глаза. — Талия, — я чуть сжал пальцы на её ткань футболки. — Тонкая. Гибкая. Я могу обхватить её целиком. Ты говоришь — слишком худая. А я говорю — созданная для того, чтобы я прижимал тебя к себе и не отпускал никогда. — Хёнджин... — голос сел. — Не перебивай. Я ещё не закончил. Я шагнул ближе, прижимаясь грудью к его спине. Наши отражения слились в одно целое. — Кожа, — выдохнул я ему в макушку. — Ты говоришь — бледная, как у мертвеца. А я вижу — фарфор. Дорогой, редкий, прекрасный. На ней так красиво заживают мои засосы. На ней так красиво выступают мурашки, когда я к тебе прикасаюсь. Минхо всхлипнул. Коротко, сдавленно. — И лицо, — я коснулся губами его виска. — Твоё лицо. Ты даже не представляешь, сколько раз я ловил себя на том, что просто смотрю на тебя. На съёмках, на репетициях, во сне. Твои глаза. В них можно утонуть. Твои губы. Которые говорят гадости, но пахнут белым шоколадом. Твои скулы. Твой нос. Твои брови, которые ты хмуришь, когда злишься, и приподнимаешь, когда удивляешься. Он уже не сдерживал слёзы. Они текли по щекам, капали на футболку, но он не отворачивался от зеркала. Смотрел. Слушал. — А теперь скажи мне, — я развернул его к себе, заглядывая в глаза. — Что ты видишь? — Себя, — прошептал он. — И какого ты себя видишь? Он молчал. Губы дрожали. В глазах плескалась целая вселенная — боль, страх, надежда и что-то такое светлое, что пробивалось сквозь слёзы, как солнце сквозь тучи. — Я вижу... — начал он и сбился. — Давай, хён. Ты сможешь. — Я вижу... того, кого ты... — он сглотнул. — Кого ты любишь. Я улыбнулся. — Умница. А теперь добавь: которого я обожаю. Которым восхищаюсь. Который для меня — самый красивый, самый сильный, самый лучший на свете. Он уткнулся лицом мне в грудь, пряча мокрые глаза. Его плечи тряслись. — Я не могу... — выдохнул он куда-то в мою футболку. — Не могу так сразу... — Можешь. — я обнял его крепко, прижимая к себе. — Не сразу. Постепенно. Но можешь. Я рядом. Я помогу. Он всхлипнул и замер так, позволяя себя обнимать. А потом отстранился, шмыгнул носом и, не глядя на меня, нагнулся за своим худи. Натянул его почти до самых глаз. Спрятался, как черепаха в панцирь. — Хён... — Я знаю, — буркнул он из-под капюшона. — Я... мне нужно время. Привыкнуть. К этому всему. Я улыбнулся. — Сколько угодно. Он посмотрел на меня исподлобья — только глаза блестели в тени капюшона. — Ты правда так думаешь? — спросил тихо. — Про то, что я... красивый? Я подошёл, отодвинул край капюшона и поцеловал его в кончик носа. — Я никогда не вру, хён. Особенно тебе. Он фыркнул, но в этом фырканье уже не было горечи. Только смущение. И тепло. — Пошли в душевую, — буркнул он, дёргая меня за рукав. — Воняет уже от нас обоих. — Пошли. Он пошёл к двери, укутанный в своё худи, но на пороге остановился. Оглянулся на зеркало. Замер на секунду. И чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулся своему отражению. Я сделал вид, что не заметил. Но внутри у меня всё пело. Сюрприз Неделя пролетела как один день. Я не торопил Минхо. Не заставлял его снимать худи, не требовал признаний и нежности при всех. Просто был рядом. Обнимал, когда он разрешал. Целовал в макушку, когда никто не видел. Заправлял его волосы за уши, когда они выбивались из-под капюшона. Он всё ещё прятался. Но теперь — иначе. Раньше он надевал худи, чтобы спрятаться от мира. Теперь — чтобы спрятаться от меня, когда становилось слишком много. А потом выглядывал, чтобы проверить — я всё ещё здесь? Я всё ещё смотрю на него так же? Я смотрел. Всегда. И готовил сюрприз. — — Хёнджин, ты куда? — Чонин проводил меня подозрительным взглядом, когда я натягивал кроссовки в прихожей. — По делам, — бросил я, не оборачиваясь. — Какие у тебя могут быть дела в восемь утра в выходной? — Тайные. Я вышел за дверь под его недоверчивое хмыканье. Следующие пять часов я мотался по городу. Забрал заказ из маленькой типографии, куда обращался через знакомых. Заехал в цветочный — не за букетом, нет, за другим. Потом в магазин тканей. Потом к приятелю, который работал с освещением. К вечеру у меня в рюкзаке лежало всё необходимое. И сердце колотилось так, будто я готовился к сольному концерту перед тысячью зрителей. — Минхо нашёлся в танцевальном зале. Он сидел в углу, в своём неизменном худи, наушники в ушах, и смотрел в телефон, даже не делая вид, что занимается чем-то полезным. Когда я вошёл, он поднял голову — и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, прежде чем он снова спрятался за маской безразличия. — Чего припёрся? — буркнул он, вытаскивая один наушник. — Я думал, ты с Чонином гуляешь. — Я с тобой гуляю, — я подошёл и сел рядом. — Вставай. — Куда? — Сначала вставай. Потом увидишь. Он посмотрел на меня с подозрением, но послушно поднялся. Я взял его за руку и повёл к центру зала, туда, где висело огромное зеркало во всю стену. — Стой здесь, — я развернул его лицом к стеклу. — И не оборачивайся. Хорошо? — Хёнджин, что ты задумал? — в его голосе проскользнула тревога. — Если ты опять хочешь меня раздевать, я... — Тш-ш, — я приложил палец к его губам. — Доверься мне. Минуту. Я отошёл к стене, где оставил рюкзак. Достал то, что готовил так долго, и принялся за работу. Минхо стоял у зеркала, нервно переминаясь с ноги на ногу. В отражении я видел, как он кусает губы, как его пальцы теребят край худи, как он то поднимает глаза на своё отражение, то отводит их. — Можно уже? — спросил он через минуту. — Ещё чуть-чуть. Я развесил последнюю гирлянду, включил свет, который привёз от приятеля, и отошёл на шаг, оценивая результат. Идеально. — А теперь, — сказал я, — сними худи и посмотри на себя. Он замер. — Хёнджин... — Сними, хён. Пожалуйста. Я обещаю, тебе понравится. Он медленно, с явной неохотой, стянул с себя капюшон. Остался в простой белой майке. И поднял глаза на зеркало. И застыл. Потому что зеркало больше не показывало просто зал. Оно показывало его — но окружённого сотнями, тысячами маленьких огней. Гирлянды, которые я развесил по стенам, отражались в стекле, создавая эффект, будто он стоит в центре вселенной, усыпанной звёздами. Мягкий тёплый свет падал на него сверху, высвечивая каждую линию, каждую чёрточку. А по самому зеркалу, по его поверхности, были разбросаны наклейки — маленькие, полупрозрачные, с надписями. Я заказывал их специально. Они почти не мешали видеть отражение, но читались чётко. «Красивый». «Сильный». «Нежный». «Мой». «Любимый». «Самый лучший». «Талантливый». «Умный». «Смешной». «Родной». Сотня слов. Сотня причин любить человека, который стоял сейчас перед зеркалом и не мог вымолвить ни звука. Я подошёл сзади, положил руки ему на плечи. В отражении наши взгляды встретились. — Это всё ты, — сказал я тихо. — Не то, что ты видишь, когда смотришь на себя обычно. А то, что вижу я. Каждый день. Каждую минуту. Минхо молчал. Его глаза бегали по надписям, по огням, по собственному лицу, на котором сейчас не было ни капли привычной защиты. Только изумление. — Я хочу, — продолжил я, — чтобы ты запомнил это чувство. Когда стоишь в свете и вокруг тебя только хорошие слова. Ты заслуживаешь быть в центре такой вселенной, хён. Ты заслуживаешь видеть себя таким. Всегда. Он всхлипнул. Коротко, резко, будто воздух застрял в горле. И в следующую секунду его плечи затряслись, а по щекам потекли слёзы. Он не прятал их. Не отворачивался. Просто стоял и смотрел на себя сквозь пелену, на огни, на слова, и плакал. — Хёнджин... — выдохнул он едва слышно. — Я здесь. — Я... я не знаю, что... — Ничего не говори. Просто смотри. Он смотрел. Долго. Очень долго. Водил глазами по каждому слову, по каждой букве, и с каждым новым прочитанным словом его лицо менялось. Страх уходил. Недоверие таяло. Оставалось только то самое — светлое, тёплое, настоящее, что он так долго прятал. А потом он сделал то, чего я не ожидал. Он шагнул вплотную к зеркалу, поднял руку и прикоснулся пальцами к своему отражению. К губам. К щеке. К глазам. И улыбнулся. Не той кривой усмешкой, которой он обычно прикрывался. Настоящей улыбкой. Робкой, детской, чистой. — Я... ничего себе, — прошептал он. — Я правда... такой? — Ты такой, — подтвердил я, подходя ближе и вставая рядом с ним перед зеркалом. Наши отражения — два силуэта в море огней. — И ещё лучше. Потому что это только слова. А ты — живой. Ты здесь. Ты мой. Он повернулся ко мне. Его глаза всё ещё блестели от слёз, но в них уже не было боли. Только свет. Только я. — Ты невозможный, — выдохнул он. — Я знаю. — Я люблю тебя. У меня остановилось сердце. Он сказал это впервые. Не в ответ на мои признания. Не в порыве страсти, когда слова срываются сами. А просто так. Глядя в глаза. Спокойно. Твёрдо. Настояще. — Что? — переспросил я, боясь поверить. — Я люблю тебя, Хёнджин, — повторил он. — И я... я хочу научиться видеть себя так, как видишь ты. Ради тебя. И ради себя. Я не выдержал. Я схватил его в охапку и закружил по залу, смеясь и целуя его мокрое лицо куда попало — в глаза, в нос, в щёки, в губы. Он смеялся сквозь слёзы и пытался отбиваться, но его руки уже обвивали мою шею, прижимая ближе. — Аккуратнее, сумасшедший! — пищал он между поцелуями. — Не могу, — выдохнул я, останавливаясь и прижимая его к себе. — Ты сказал это. Ты наконец сказал это. — Сказал, — он уткнулся носом мне в ключицу. — И не пожалел. Мы стояли посреди зала, окружённые огнями и словами, и я чувствовал, как бьётся его сердце в унисон с моим. Минхо больше не прятался. Не сжимался. Не пытался исчезнуть в своём худи. Он просто был здесь — уставший, счастливый, заплаканный, самый прекрасный человек на земле. — Хёнджин, — позвал он тихо. — М? — Спасибо. За всё. Я поцеловал его в макушку. — Это тебе спасибо. Что позволил. Он поднял голову, посмотрел на меня долгим взглядом и вдруг улыбнулся той самой улыбкой — хитрой, минховской, с прищуром. — А теперь, — сказал он, — раз уж ты тут такое устроил, может, научишь меня танцевать в этом твоём звёздном свете? Я засмеялся. — С удовольствием. Мы танцевали под тишину. Без музыки, без зрителей, только вдвоём в отражениях тысячи огней. Он не наступал мне на ноги. Я не сводил с него глаз. И это было идеально. Это началось не сразу. Первые несколько ночей после того случая в зале я просто не мог уснуть — прокручивал в голове снова и снова, как Минхо стоял в огнях, как улыбался своему отражению, как впервые сказал «я люблю тебя». Я засыпал с улыбкой и просыпался с ней же. А потом пришли сны. — Первый сон был рваным, смазанным. Красный свет, музыка, хлопающие двери. Чей-то смех. И фигура в центре — худые плечи, острая линия челюсти, волосы. Красные. Огненно-красные, как пламя, как кровь, как запрет. Я не видел лица. Только контур. Только эту шевелюру, которая горела в полумраке. — Кто ты? — спросил я. Фигура обернулась. Но вместо лица — темнота. Я проснулся с колотящимся сердцем. — Второй сон был чётче. Тот же красный свет. Та же музыка — тягучая, низкая, от которой вибрировало где-то в позвоночнике. Красноволосый стоял ко мне спиной, но теперь я видел больше: узкую талию, выступающие лопатки под тонкой тканью, длинные пальцы, сжимающие край стола. Он обернулся. И я увидел глаза. Чёрная подводка, хищно подведённые стрелки, уходящие к вискам. Глаза — тёмные, глубокие, смотрели прямо на меня. В них не было ни капли той мягкости, которую я привык видеть. Только вызов. Только голод. — Минхо? — выдохнул я. Красноволосый усмехнулся. Чужими губами. Чужой улыбкой. Но это был он. Я знал это каждой клеткой. — Не узнаёшь? — голос низкий, с хрипотцой, которой я никогда не слышал наяву. — А так? Он провёл пальцем по своей скуле, по линии подводки, спустился к губам — и улыбнулся шире. Я шагнул вперёд. Сцена качнулась, поплыла, и я проснулся. В четыре утра. Весь мокрый от пота. — Третий сон сломал меня. Красноволосый Минхо сидел на высоком табурете посреди пустой сцены. Одна нога на полу, вторая согнута, ступня на перекладине. Он был в чём-то чёрном, облегающем, и его кожа светилась в красном свете, как фарфор. Подводка стала ещё темнее, ещё дерзче. Глаза горели. — Ты всё не приходишь, — сказал он. В его голосе не было упрёка. Только констатация. Только ожидание. — Я здесь, — ответил я, делая шаг к нему. Сцена была бесконечной. Сколько я ни шёл, расстояние не сокращалось. — Нет, — он покачал головой, и красные волосы качнулись, падая на глаза. — Ты спишь. А я жду. — Кого ждёшь? Он усмехнулся. Медленно поднялся с табурета. Сделал шаг ко мне — и вдруг оказался рядом. Так близко, что я чувствовал жар его тела. Так близко, что видел каждую чёрточку идеально подведённых глаз. — Тебя, — выдохнул он мне в губы. — Настоящего. Не спящего. Не боящегося. Я протянул руку, чтобы коснуться его лица. Мои пальцы прошли сквозь него, как сквозь дым. — Когда ты придёшь? — спросил он, и в его глазах мелькнуло что-то... боль? Тоска? — Я не знаю, как... — Я уже внутри, — перебил он. Его голос стал тише, интимнее, почти шёпотом. — Я всегда был внутри. Ты просто не смотрел. Не хотел смотреть. — Минхо... — Просто помоги тому человеку открыть меня. Он подался вперёд, и его губы коснулись моих — призрачно, невесомо, обжигающе. — Тому человеку, который прячется в худи. Который боится зеркал. Помоги ему открыть меня. И я приду. Я рванулся к нему, пытаясь схватить, удержать, но сцена лопнула, как мыльный пузырь, и я провалился в темноту. — Я проснулся резко, будто меня выдернули из воды. Сердце колотилось где-то в горле. Простынь сбилась, прилипла к вспотевшей спине. Я сел на кровати, тяжело дыша, и уставился в одну точку. Красные волосы. Чёрная подводка. Глаза, в которых нет стеснения. «Помоги тому человеку открыть меня». Я перевёл взгляд на соседнюю кровать. Минхо спал, свернувшись калачиком, укутанный в своё дурацкое худи даже во сне. Капюшон наполз на лоб, закрывая пол-лица. Видны только кончики растрёпанных чёрных волос и край приоткрытых губ. Обычный. Мой. Спрятанный. Но теперь я знал, что там, внутри, есть кто-то ещё. Красноволосый. Смелый. Ждущий. Я сполз с кровати, подошёл к нему на ватных ногах. Опустился на корточки рядом. Осторожно, боясь разбудить, отодвинул край капюшона. Лицо Минхо во сне было беззащитным. Расслабленным. Таким молодым. И таким красивым. — Я помогу, — прошептал я одними губами. — Я открою тебя. Обещаю. Он вздохнул во сне, перевернулся на другой бок, что-то бормоча. И улыбнулся — краешком губ, едва заметно. Я вернулся в свою кровать, но уснул только под утро. И всю ночь перед закрытыми глазами стояли красные волосы и чёрная подводка, и голос, который шептал: «Я уже внутри. Просто помоги». — Утром я смотрел на Минхо по-новому. Он сидел за завтраком, как обычно нахохлившись, натянув капюшон почти до носа, и ковырял вилкой омлет. Сонный, взъерошенный, уютный. Но я видел иначе. Я видел красный отсвет на его волосах, который, может быть, когда-нибудь станет настоящим. Я видел линию его глаз, которая просила подводки. Я видел того, другого, который ждал внутри и смотрел на меня из-под опущенных век. — Хёнджин, ты чего пялишься? — буркнул он, не поднимая головы. — Любуюсь, — ответил я просто. Он фыркнул, но уши предательски покраснели. А я улыбнулся. Я помогу. Я открою. Я дождусь. И когда-нибудь красноволосый Минхо перестанет быть только сном. Сон: Явь В эту ночь я лёг спать с одной мыслью: "Приснись снова". Это звучало безумно. Я хотел, чтобы мне приснился мой парень в красных волосах и с чёрной подводкой, потому что наяву он пока только учился смотреть на себя в зеркало без страха. Я заснул быстро. И провалился сразу в красный свет. — Он ждал меня. Та же пустая сцена, тот же алый полумрак. Но теперь не было табурета, не было расстояния. Красноволосый Минхо стоял прямо передо мной — так близко, что я чувствовал его дыхание на своих губах. — Ты пришёл, — сказал он. В его голосе не было вопроса. Только удовлетворение. Только обещание. — Я же сказал, что помогу, — ответил я. Голос прозвучал хрипло, чужо. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую я видел во сне. Хищной. Голодной. Ни капли не похожей на робкие улыбки моего Минхо. — Помоги. И потянул меня за собой. — Мы оказались в другом месте. Комната. Не наша общая, не студия, не зал. Чужая спальня с огромной кроватью, застеленной чёрным шёлком. Красный свет проникал откуда-то из-за штор, окрашивая всё в багровые тона. Минхо стоял у кровати. Красные волосы падали на лицо, чёрная подводка делала взгляд прожигающим. Он медленно, очень медленно стянул через голову чёрную облегающую майку. У меня перехватило дыхание. Я видел его тело тысячи раз. На репетициях, в душевой, в общей суете общежития. Но сейчас... сейчас это было другое. Каждая линия, каждая впадина, каждый мускул — всё было настолько совершенным, что хотелось молиться. — Нравится? — спросил он, проводя ладонями по собственной груди, по животу, задерживаясь на поясе чёрных джинсов. — Ты... — выдохнул я. — Я знаю, — он шагнул ко мне. — Я здесь не стесняюсь. Его пальцы легли на мою футболку, потянули вверх. Я поднял руки, позволяя стянуть её, и через секунду мы стояли друг напротив друга — кожа к коже, дыхание к дыханию. Он толкнул меня в грудь. Я упал на кровать, на этот чёрный шёлк, и даже не успел моргнуть, как он уже был сверху — оседлал мои бёдра, вжимая коленями в матрас, нависая надо мной своим горячим, пахнущим чем-то терпким телом. — Я ждал, — прошептал он, наклоняясь. Его красные волосы упали мне на лицо, щекоча кожу. — Так долго ждал. — Чего? — мой голос сорвался. — Этого. Он поцеловал меня. Не так, как целовал наяву — робко и нежно. Жёстко. Вкусно. Его язык ворвался в мой рот без предупреждения, и я застонал — глухо, утробно, не узнавая собственный голос. Он оторвался от моих губ и посмотрел сверху вниз с этой своей хищной улыбкой. — Тсс, — приложил палец к моим губам. — Мы только начали. — Его губы двинулись вниз. Подбородок. Шея. Кадык, который он лизнул, заставив меня выгнуться. Ключица, которую он прикусил — достаточно сильно, чтобы я зашипел, но не настолько, чтобы разорвать кожу. Я хотел двигаться. Хотел перехватить инициативу, перевернуть его, прижать к кровати и самому стать тем, кто дарит эти ощущения. Но мои руки не слушались. Они были прижаты к матрасу невидимой силой. Я мог только принимать. Только чувствовать. Только тонуть. — Не сопротивляйся, — выдохнул он мне в кожу. — Просто чувствуй. Его губы нашли сосок. Я думал, что это не может быть так чувствительно. Я ошибался. Он лизнул — медленно, смакуя, и я выгнулся дугой, вцепившись пальцами в шёлк простыни. — Минхо... — выдохнул я. — Тсс. Он взял сосок в рот. Посасывал, играл языком, покусывал — ровно на грани боли. А его пальцы в это время нашли второй, сжимали, крутили, дразнили. Я стонал. Громко, не стесняясь, не узнавая собственный голос. В груди разгорался пожар, который разбегался по венам, стекал ниже, концентрировался там, где член уже упирался в ткань белья, требуя внимания. Он оторвался от моей груди, оставляя влажный след. Посмотрел на результат своей работы — раскрасневшуюся кожу, припухший сосок, моё перекошенное от удовольствия лицо — и довольно улыбнулся. — Красиво, — сказал он. — Ты красивый, когда стонешь. — Ты... издеваешься? — Немного, — он наклонился и куснул второй сосок — резко, неожиданно сильно. Я вскрикнул. Дёрнулся. Член дёрнулся в такт, и я почувствовал, как белье намокает от выступившей смазки. — Ого, — усмехнулся он, проводя пальцем по моему животу вниз, очерчивая линию волос, упираясь в край белья. — Ты уже такой... готовый. — Минхо, пожалуйста... — Что "пожалуйста"? — он наклонил голову, красные волосы упали на глаза, но я всё равно видел этот блеск. Этот голод. — Скажи. — Я не знаю... просто... — Хочешь меня? — Да. — Хочешь, чтобы я тебя трахнул? От его слов член дёрнулся снова. Я закусил губу, чувствуя, как краснею — но отказываться от правды было бессмысленно. — Да. Он улыбнулся. Довольно. По-хозяйски. — Тогда получи. Он сполз ниже. Его губы целовали мой живот — каждый кубик пресса, каждую впадину. Язык рисовал дорожки, зубы оставляли лёгкие следы. Я горел. Я плавился. Я терял рассудок от этого медленного, мучительного путешествия к самому главному. Его пальцы зацепились за резинку моих боксеров. Потянули вниз. — Подними бёдра, — приказал он. Я послушался. Бельё сползло, открывая член — тяжёлый, горячий, с влажной головкой, блестящей в красном свете. Минхо смотрел на него долго. Очень долго. Я никогда не чувствовал себя таким уязвимым. Таким желанным. — Какой ты... — выдохнул он. — Какой ты большой. Красивый. Мой. Он наклонился. И его язык коснулся головки. — Я закричал. Это был не стон — именно крик. Рваный, хриплый, полный такого удовольствия, которое невозможно выдержать молча. Он лизнул ещё раз — теперь вдоль всего ствола, от основания до кончика, собирая языком влагу, которая текла без остановки. — Вкусно, — прокомментировал он, глядя на меня снизу вверх. — Солёный. Мой. — Минхо... — Что? — он взял член в рот — только головку, только самую чувствительную часть, и я задохнулся. — Я... я не... Он сомкнул губы плотнее. Начал двигаться — медленно, мучительно медленно, беря всё глубже с каждым движением. Его язык выписывал немыслимые узоры, его горло сжималось вокруг головки на вдохе, его руки сжимали мои бёдра, не давая дёргаться. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Наяву у нас ничего такого не было — только поцелуи, только объятия, только нежность. Но здесь, во сне, красноволосый Минхо вытворял такое, отчего у меня плавился мозг. Я кончил бы уже давно, но он словно держал меня на грани — то ускоряясь, то замедляясь, то убирая рот совсем, чтобы посмотреть на моё лицо, искажённое мукой наслаждения. — Не смей кончать без меня, — сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Понял? — Понял, — выдохнул я. Он поднялся. Встал на колени между моих ног. Медленно, глядя мне в глаза, расстегнул свои джинсы. Спустил их вместе с бельём. Его член встал передо мной — такой же твёрдый, такой же готовый, как мой. И почему-то от этого зрелища меня накрыло новой волной желания. — Видишь? — он провёл рукой по себе, демонстрируя. — Ты на меня так действуешь. Даже во сне. — Минхо... — Хочешь быть во мне? Или хочешь, чтобы я был в тебе? От вопроса перехватило дыхание. Я никогда не думал об этом. Не знал, чего хочу больше. Знал только, что хочу его. Любым способом. — Всё, — выдохнул я. — Всё, что ты захочешь. Он улыбнулся. Нагнулся, достал откуда-то маленький тюбик — откуда во сне берутся такие вещи? — и выдавил гель на пальцы. — Тогда сначала я в тебе, — сказал он. — Потом ты во мне. Всё по очереди. — Его пальцы коснулись меня сзади. Я напрягся — не от страха, от предвкушения. — Расслабься, — прошептал он, целуя моё колено, бедро, живот. — Я сделаю хорошо. Обещаю. Первый палец вошёл легко. Я застонал — от необычности, от натяжения, от того, что это был он. Его палец внутри меня. — Хорошо? — спросил он, двигая им медленно, осторожно. — Да... Второй палец растянул сильнее. Я закусил губу, привыкая, принимая. Третий — и я уже не понимал, где заканчивается боль и начинается удовольствие. Они переплелись в один тугой узел, который пульсировал в такт сердцу. — Готов? — спросил он, убирая пальцы. — Да. Пожалуйста. Он поднялся. Направил свой член к моему входу. Посмотрел мне в глаза — красные волосы, чёрная подводка, безумная нежность в глубине зрачков. — Смотри на меня, — сказал он. — Смотри, как я вхожу в тебя. Запоминай. И вошёл. — Я закриппел. Это было невозможно описать словами. Заполненность. Жар. Он внутри меня — так глубоко, так правильно, будто мы всегда должны были быть именно так. Он замер, давая привыкнуть, и я чувствовал, как дрожит его тело, как тяжело он дышит. — Ты... такой тугой, — выдохнул он. — Такой горячий... — Двигайся, — попросил я. — Пожалуйста, двигайся. Он начал. Медленно, глубоко, почти выходя и снова входя до упора. Каждый толчок отдавался во мне вспышкой света. Я перестал соображать, где нахожусь, кто я, как меня зовут. Осталось только тело. Только ощущения. Только он. — Минхо... — стонал я. — Минхо, Минхо... — Я здесь, — отвечал он ритмично, в такт движениям. — Я всегда здесь. Внутри тебя. Он ускорился. Его член вбивался в меня с глухими шлепками, от которых сносило крышу. Мои ноги обвили его талию, притягивая ближе, глубже, ещё. — Я сейчас... — выдохнул я. — Я... — Давай, — он наклонился, впился поцелуем в мои губы, не сбавляя темпа. — Кончай со мной. Я взорвался. Спина выгнулась, в глазах потемнело, и я кончал — долго, обильно, заливая свой собственный живот и его грудь горячими толчками. Одновременно я почувствовал, как он дёрнулся внутри меня, как горячая влага заполнила меня изнутри, и закричал снова. Мы замерли. Тяжело дышали. Смотрели друг на друга. — А потом я проснулся. Резко, будто меня ударили током. Тёмная комната общежития. Чужие ровные дыхания. Свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь шторы. Я был мокрый. Весь. Простынь подо мной пропиталась потом, бельё... бельё было мокрым отнюдь не от пота. Я кончил. Во сне. Как пятнадцатилетний мальчишка. Я сел на кровати, тяжело дыша, и уставился в одну точку. Сердце колотилось где-то в горле. Член всё ещё пульсировал в такт уходящему оргазму. — Твою мать, — выдохнул я шёпотом. Я перевёл взгляд на кровать Минхо. Он спал. Как ни в чём не бывало. Свернувшись калачиком в своём худи, уткнувшись носом в подушку. Обычный. Мой. Спящий. Который только что трахал меня во сне так, что я кончил без рук. — Ты невозможный, — прошептал я, глядя на него. — Даже во сне. Он вздохнул во сне, перевернулся на спину. Край капюшона сполз, открывая лицо — расслабленное, беззащитное. И улыбку. Лёгкую, едва заметную улыбку на губах. Мне показалось, или он знает? Чувствует? Видит те же сны? Я откинулся на подушку, глядя в потолок. — Я открою тебя, — пообещал я снова. — Красноволосый. Смелый. Мой. Уснуть получилось только через час. И всю дорогу до утра перед глазами стояли чёрные стрелки, красные волосы и голос, шепчущий: "Я уже внутри. Просто помоги".Действие Утро наступило слишком рано. Я не спал толком — просто лежал, глядя в потолок, и пытался убедить свой организм, что всё случившееся было просто сном. Просто игрой подсознания. Просто... — Хёнджин, ты вставать сегодня собираешься? — голос Чонина ворвался в мои мысли, как холодный душ. — Завтрак проспишь, Джисон уже все тосты сожрал. Я сел на кровати. Тело ломило, будто я и правда всю ночь занимался чёрт знает чем. Голова гудела. — Иду, — хрипло ответил я. Минхо уже не было на его кровати. Только сбитое одеяло и брошенное худи напоминали, что он вообще там спал. Я сполз с кровати и поплёлся в ванную. Посмотрел в зеркало. Красные глаза, взлохмаченные волосы, затравленное выражение лица. Картина маслом. — Возьми себя в руки, — сказал я своему отражению. — Ты решил. Ты поможешь. Так помогай. — За завтраком я не мог смотреть на Минхо. Каждый раз, когда мой взгляд падал на него, мозг услужливо подсовывал картинки из сна: красные волосы, чёрная подводка, его губы на моей груди, его член внутри меня... — Хёнджин, ты чего такой красный? — спросил Феликс, жуя свой тост. — Температура? — Нет. Всё нормально. Я уткнулся в тарелку и пытался есть, но еда не лезла. Минхо сидел напротив, как обычно нахохлившись, в своём бесконечном худи, и пил кофе маленькими глотками. На меня не смотрел. Вообще. Будто меня не существовало. Раньше меня бы это задело. Теперь я знал: это защита. Он просто боится, что я увижу в его глазах что-то, что он сам пока не готов показывать. «Помоги тому человеку открыть меня». Я сжал вилку так, что она чуть не погнулась. — Аккуратнее с инвентарём, — прокомментировал Джисон. — Это не твои танцевальные палки. Я заставил себя улыбнуться. — День тянулся бесконечно. Репетиция. Обед. Снова репетиция. Запись. Примерка костюмов. Минхо был рядом постоянно — на расстоянии вытянутой руки. Но между нами будто выросла стена из его молчания и моих воспоминаний о прошлой ночи. Каждое его движение отзывалось во мне эхом сна. Как он поправляет волосы — во сне они были красными. Как он облизывает губы — во сне он делал это перед тем, как взять меня в рот. Как он смотрит в зеркало и тут же отводит взгляд — во сне он смотрел на себя с гордостью хищника. Я сходил с ума. — Хёнджин, ты в порядке? — голос Чана вырвал меня из очередного видения. — Ты уже пять минут стоишь в одной позе. — Да. Просто... задумался. Чан посмотрел на меня подозрительно, но ничего не сказал. — Вечером, когда все разбрелись по комнатам, я поймал Минхо в коридоре. — Хён, подожди. Он замер. Не обернулся, но плечи напряглись. — Что? — Можно тебя кое о чём попросить? Пауза. Длинная, тягучая. — О чём? — Сними худи. Он дёрнулся, будто я ударил его. — Зачем? — Хочу посмотреть на тебя. Просто посмотреть. Он медленно повернулся. В глазах — настороженность, недоверие, и где-то глубоко-глубоко — надежда. Такая робкая, что у меня сердце сжалось. — Я не... — начал он. — Я знаю, что ты не готов, — перебил я мягко. — Поэтому прошу только снять худи. Прямо здесь, в коридоре. Никто не увидит. Только я. Он молчал долго. Очень долго. А потом, медленно, будто преодолевая сопротивление всего мира, стянул капюшон с головы. Тёмные волосы растрепались, упали на глаза. Он стоял передо мной в простой белой футболке, кусая губы, и смотрел куда-то в сторону. — Посмотри на меня, — попросил я. Он поднял глаза. — Ты красивый, — сказал я просто. — Ты всегда красивый. Но сейчас особенно. Потому что ты позволил мне увидеть тебя. Его глаза заблестели. Он быстро моргнул, прогоняя слёзы. — Иди сюда, — я раскрыл объятия. Он шагнул ко мне. Уткнулся лицом в мою грудь, обхватил руками за талию, прижался так сильно, будто боялся, что я исчезну. Я гладил его по голове, по спине, целовал в макушку и чувствовал, как он понемногу расслабляется. — Всё хорошо, — шептал я. — Я рядом. Я никуда не уйду. Мы будем делать это медленно. Шаг за шагом. — Что делать? — спросил он глухо, не поднимая головы. — Открывать тебя. Того, кто живёт внутри. Он замер. — Откуда ты... откуда ты знаешь про... — Я просто знаю, хён. Я вижу. — Ночью, когда все уснули, я не спал. Я лежал и смотрел на него. На его спящее лицо, на расслабленные губы, на сбившееся одеяло. И планировал. Шаг первый: приучить его к тому, что он может быть видимым. Не прятаться. Не исчезать в одежде с головой. Я буду просить его снимать худи каждый день. По чуть-чуть. Сначала в коридоре. Потом в комнате. Потом — когда он будет готов — при других. Шаг второй: зеркала. Он должен научиться смотреть на себя без страха. Я буду водить его к зеркалу каждый вечер. Говорить ему то, что вижу. Хорошие слова. Честные слова. Пока он не начнёт верить. Шаг третий: прикосновения. Он должен привыкнуть к тому, что его тело — это не то, чего стоит стыдиться. Что оно прекрасно. Что я хочу его. Что я буду нежным и буду ждать, сколько потребуется. Шаг четвёртый... шаг четвёртый — красный. Я не знал, как скоро это случится. Может, через месяц. Может, через год. Но я добьюсь, чтобы однажды он посмотрел на меня с чёрной подводкой на глазах и красными волосами. И в этом взгляде не было бы ни капли страха. Только любовь. Только желание. Только он. — Я открою тебя, — прошептал я в темноту. — Обещаю. — Утром я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. — Хёнджин, вставай, — голос Минхо. Тихий, сонный, родной. Я открыл глаза. Он стоял надо мной. Без худи. В одной майке, с растрёпанными волосами и заспанными глазами. Смотрел на меня и... улыбался. Чуть заметно, но улыбался. — Ты просил вчера снимать худи, — сказал он. — Вот. Снял. Сам. У меня сердце пропустило удар. Я сел на кровати и притянул его к себе. Обнял крепко-крепко, чувствуя, как он замер, а потом расслабился в моих руках. — Молодец, — выдохнул я ему в шею. — Самый лучший. Самый смелый. другие.его особенного, — буркнул он, но его руки обвили мою шею в ответ. Это было маленькое. Крошечное. Но это был первый шаг. И я знал, что за ним будут другие. Трещины Прошло три недели. Три недели маленьких шагов, тихих побед и бесконечного терпения. Три недели, за которые скорлупа Минхо покрылась тонкой сетью трещин. --- Я не торопил. Каждое утро я просыпался и смотрел, во что он одет. Поначалу это было всё то же огромное худи, в котором он тонул с головой. Но однажды — на пятый день — он вышел к завтраку в толстовке на размер меньше. Капюшон всё ещё был натянут почти до глаз, но я видел края ушей. Видел шею. Видел его. — Доброе утро, — сказал я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Угу, — буркнул он в кружку с кофе. Но краешек его губ дрогнул. --- В зеркальной комнате мы занимались почти каждый вечер. Я придумал это как игру. Мы приходили вдвоём, когда все расходились, и я просил его просто стоять и смотреть. Сначала — на меня. Потом — на наши отражения вместе. Потом — на себя. — Что ты видишь? — спрашивал я, стоя у него за спиной. — Себя, — отвечал он, глядя в пол. — Подними голову. Он поднимал. Смотрел в глаза своему отражению — исподлобья, напряжённо, готовый в любой момент отвернуться. — А теперь скажи, что ты видишь. — Я... — он сглатывал. — Я вижу человека, который... который пытается. — Этого достаточно. Пока. --- На второй неделе он впервые при мне снял худи сам. Мы сидели в нашей комнате, все разбежались по делам, и я читал что-то в телефоне. Минхо сидел на своей кровати, молчал, и я чувствовал его взгляд кожей. — Хёнджин. — М? — Смотри. Я поднял глаза. Он стоял посреди комнаты, сжимая в руках своё худи, как щит. На нём была только белая майка. Обычная, простая майка, которая облегала его худые плечи, его тонкую талию, его ключицы, которые так и просились под поцелуи. — Ты... — начал я. — Не говори ничего, — перебил он. Голос дрожал, но взгляд был твёрдым. — Просто... просто смотри. И молчи. Я смотрел. Я тонул. Я улыбался. — Красиво, — сказал я тихо. — Очень красиво. Он выдохнул. Весь, целиком, будто держал воздух в лёгких всё это время. — Правда? — Правда. Он шагнул ко мне. Я распахнул объятия, и он упал в них, прижимаясь всем телом, дрожа мелкой дрожью. — Я боюсь, — прошептал он куда-то в мою шею. — Знаю. Но ты справляешься. --- На третьей неделе случилось то, чего я не ожидал. Мы снова были в зеркальной комнате. Минхо стоял перед зеркалом в одной футболке — уже без страха, уже спокойно. Я сидел на полу у стены и просто смотрел на него. — Хёнджин. — М? — Помнишь, ты говорил про... про того, кто живёт внутри? У меня ёкнуло сердце. — Помню. — Я иногда чувствую его, — Минхо не оборачивался, говорил своему отражению. — Он хочет выйти. Он злится, что я его не пускаю. Иногда мне кажется, что он сильнее меня. Я поднялся и подошёл к нему. Встал сзади, положил руки на плечи. — Он не сильнее. Он — это ты. Просто другая часть тебя. Которой нужен воздух. Минхо молчал. Смотрел в глаза своему отражению. — Как думаешь, — спросил он тихо, — если я его впущу... ты испугаешься? Я развернул его к себе. Заглянул в глаза. — Я люблю тебя, — сказал я раздельно. — Любого. Трусливого и смелого. Забитого в худи и разрисованного подводкой. Ты меня слышишь? Он кивнул. В глазах блестели слёзы. — Тогда... тогда помоги мне. Пожалуйста. --- Я начал помогать активнее. Не ломать — помогать. Я покупал вещи, которые могли ему понравиться. Не огромные балахоны, а что-то более облегающее, но всё ещё удобное. Чёрные футболки, тонкие свитера, джинсы, которые сидели по фигуре. — Это мне? — спрашивал он каждый раз, глядя на пакеты с подозрением. — Тебе. Но носить не обязательно. Просто пусть лежат. Если захочешь — наденешь. Он не надевал. Первое время. А потом я застал его ночью перед зеркалом в ванной. Он стоял в новой чёрной футболке — облегающей, подчёркивающей каждый изгиб — и рассматривал себя. Медленно поворачивался, смотрел с разных сторон, трогал руками собственные плечи, талию, грудь. Я замер в дверях, боясь спугнуть. Он заметил меня в отражении. Застыл. На секунду я подумал, что он сейчас сорвёт с себя футболку и спрячется. Но он не сорвал. Он улыбнулся. — Иди сюда, — позвал он шёпотом. — Посмотри со мной. Я подошёл. Встал сзади, обнял за талию, прижался щекой к его виску. — Нравится? — спросил я. — Не знаю, — честно ответил он. — Не привык ещё. Но... уже не противно. — Это прогресс. Он фыркнул, но в фырканье не было горечи. Только тепло. --- Скорлупа трескалась. Я видел это каждый день. В том, как он стал меньше сутулиться. В том, как чаще смотрел в глаза. В том, как однажды при всех, на общей кухне, стянул капюшон и просто сидел, пил кофе и разговаривал с Чаном, не пряча лица. Никто не сказал ни слова. Никто не уставился. Потому что не на что было уставляться — просто Минхо, просто без худи, просто расслабленный и почти счастливый. Но я видел, как он украдкой посмотрел на меня после этого. Искал одобрения. Я улыбнулся ему через всю кухню. Он улыбнулся в ответ — той самой робкой улыбкой, которая была только для меня. --- Ночью, когда все спали, я лежал и думал о красном. Он ещё не был готов. Я знал это. Слишком рано. Слишком страшно. Но трещины становились шире, скорлупа тоньше, и я чувствовал — однажды она упадёт совсем. — Ты там? — прошептал я в темноту. — Красноволосый? Ты ждёшь? Тишина. Только ровное дыхание спящих. Но мне показалось — или Минхо во сне улыбнулся чуть шире? Утром он разбудил меня сам. Толкнул в плечо, а когда я открыл глаза, протянул мне чашку кофе. — Держи, — сказал он. — Ты вчера поздно лёг. Я сел на кровати, принимая чашку. Он стоял рядом — в новой чёрной футболке, в тонких домашних штанах, без худи, без капюшона, просто он. Волосы растрёпаны, глаза сонные, губы припухшие. Красивый. Мой. Почти открытый. — Спасибо, — сказал я, глядя на него снизу вверх. Он наклонился и быстро, будто воруя, чмокнул меня в губы. Отстранился. Уши горели огнём. — Это тебе, — буркнул он. — За всё. И ушёл, пока я не успел ничего сказать. Я сидел на кровати, сжимая в руках тёплую чашку, и улыбался как дурак. Скорлупа падала. Осталось совсем чуть-чуть. Я знал, что это случится снова. Я лёг спать с одной мыслью: "Я готов". Готов увидеть его. Готов принять. Готов отпустить себя в этот красный водоворот, из которого не хочется возвращаться. И он пришёл.. Но теперь всё было иначе. Он сидел в центре на высоком стуле, закинув ногу на ногу. Красные волосы — ярче, чем в прошлый раз, будто напитались кровью самого заката. Чёрная подводка — острее, длиннее, уходящая к вискам, как крылья ночной птицы. Одежда — чёрная рубашка, расстёгнутая до середины груди, открывающая бледную кожу, тонкую линию ключиц, начало рёбер. Он смотрел на меня. Ждал. — Ты пришёл, — сказал он. Голос низкий, тягучий, как патока. — Я знал, что ты придёшь. — Я обещал. — Обещания ничего не стоят, — он поднялся со стула одним плавным движением. — Пока их не выполняют. Он шагнул ко мне. Сцена качнулась, и вдруг мы оказались в другом месте — комната с огромной кроватью, застеленной алым шёлком. Красный свет лился отовсюду, окрашивая кожу в оттенки спелых ягод. — Сегодня всё будет иначе, — сказал он, останавливаясь в шаге от меня. — Сегодня ты не будешь просто принимать. Сегодня ты будешь чувствовать. — Я всегда чувствую. — Нет. — он покачал головой, и красные пряди качнулись, упали на глаза. — Ты чувствуешь телом. А я хочу, чтобы ты чувствовал душой. Я не понял. Но он не дал времени подумать. Его руки легли на мою грудь. Не толкая — просто касаясь, просто обозначая присутствие. Через ткань футболки я чувствовал жар его ладоней. — Можно? — спросил он, глядя в глаза. Я кивнул. Говорить не получалось. Он стянул с меня футболку медленно, будто смакуя каждое мгновение. Провёл ладонями по плечам, по груди, по животу — изучая, запоминая, дразня. — Ты красивый, — сказал он. — Ты знаешь это? — Я... знаю, что ты так думаешь. — Мало. Ты должен знать сам. Он шагнул ближе. Его губы коснулись моей шеи — не поцелуй, просто дыхание, от которого по коже побежали мурашки. — Закрой глаза, — прошептал он. Я закрыл. И началось. Его губы — везде. На шее, на ключицах, на груди. Медленные, тягучие поцелуи, от которых плавились кости. Язык, рисующий узоры на коже. Зубы, смыкающиеся ровно настолько, чтобы оставить след, но не ранить. — Минхо... — выдохнул я. — Не открывай глаза, — его голос звучал откуда-то снизу. — Просто чувствуй. Я чувствовал. Каждое прикосновение отзывалось во мне вспышкой. Не просто физической — какой-то другой. Будто он трогал не кожу, а что-то глубоко внутри, что я сам в себе не знал. Его губы нашли сосок. Я выгнулся, вцепившись руками в шёлк простыни. Он играл — лизал, дул, покусывал, доводя до исступления, но не давая разрядки. — Трепещешь, — констатировал он довольно. — Хорошо. — Я... я не могу... — Можешь. Ты можешь всё. Он спускался ниже. Каждое движение — вечность. Каждый поцелуй — признание. Я чувствовал, как горит кожа там, где он касался, как пульсирует кровь в венах, как сердце колотится где-то в горле. — Смотри на меня, — сказал он вдруг. Я открыл глаза. Он стоял на коленях между моих ног. Красные волосы рассыпались по плечам, чёрные стрелки делали взгляд безумным, прекрасным, бесконечным. Его пальцы легли на резинку моих штанов. — Я хочу, чтобы ты смотрел, — сказал он. — Чтобы ты видел, как я тебя люблю. — Минхо... — Тш-ш. Он стянул с меня штаны вместе с бельём. Я был уже твёрдый — давно, с первых его прикосновений. Член тяжело лёг на живот, головка блестела от выступившей смазки. Он смотрел на меня. Долго. Бесконечно. — Какой ты, — выдохнул он. — Какой ты, когда хочешь. — Я всегда хочу тебя. — Знаю. Он наклонился. И я задохнулся. Его рот был горячим. Влажным. Идеальным. Он брал медленно — сначала только головку, пробуя языком, изучая вкус. Потом глубже, ещё глубже, пока не упёрся носом в мой живот. Я смотрел. Как он закатывает глаза от удовольствия. Как его щёки втягиваются, когда он сосёт. Как слюна стекает по подбородку, смешиваясь с моей влагой. — Ты... ты невозможный, — выдохнул я. Он усмехнулся, не выпуская меня изо рта. Вибрация отозвалась во всём теле, и я застонал — громко, не стесняясь. Он двигался ритмично, наращивая темп. Я чувствовал, как приближается оргазм — слишком быстро, слишком сладко, слишком невыносимо. — Я сейчас... — выдохнул я. — Минхо, я... Он остановился. — Нет, — сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Не так быстро. — Ты издеваешься?! — Немного. — он улыбнулся, вставая с колен. — Но сейчас не в этом дело. Он сел на кровать рядом со мной. Взял мою руку и положил себе на грудь — туда, где под тонкой рубашкой бешено колотилось сердце. — Чувствуешь? — спросил он тихо. — Оно бьётся ради тебя. Всегда ради тебя. — Минхо... — Я так долго прятался, — его голос дрогнул. — Так долго боялся, что если покажу себя настоящего — ты отвернёшься. Что я слишком... слишком странный. Слишком другой. — Нет... — Я знаю, — он переплёл наши пальцы. — Теперь знаю. Но мне всё ещё страшно. Страшно, что однажды ты посмотришь на меня и увидишь не то, что хочешь. Я сел. Взял его лицо в ладони. Посмотрел в глаза, в которых плескалась целая вселенная боли и надежды. — Я хочу тебя, — сказал я раздельно. — Любого. Трусливого и смелого. Спрятанного в худи и разрисованного подводкой. Того, кто пишет стихи, и того, кто смотрит на меня так, будто я — весь его мир. Ты — это всё. И я люблю это всё. Он всхлипнул. По щеке скатилась слеза — чёрная от подводки, оставляющая тёмный след. — Тогда... — выдохнул он. — Тогда покажи. — Что показать? — Как ты меня любишь. Я перевернул его. Он оказался подо мной — красные волосы разметались по алой подушке, чёрные слёзы размазались по вискам, грудь вздымалась от быстрого дыхания. — Ты уверен? — спросил я, глядя в эти бездонные глаза. — Я никогда не был ни в чём так уверен. Я расстегнул его рубашку. Медленно, пуговица за пуговицей, целуя каждый открывающийся сантиметр кожи. Ключицы. Грудь. Живот. Рёбра, которые можно пересчитать губами. Он дрожал подо мной. Не от холода — от предвкушения. — Я люблю тебя, — шептал я в его кожу. — Люблю каждую клетку. Каждую родинку. Каждый шрам, которого нет, но который ты носишь внутри. — Хёнджин... — Люблю твой голос. Люблю твой смех. Люблю, как ты злишься и как улыбаешься во сне. Люблю тебя всего. Навсегда. Я поднял голову, встречаясь с ним взглядом. — И я покажу тебе это. Каждым прикосновением. — Я вошёл в него медленно. Он выдохнул — длинно, прерывисто, зажмурившись. Его пальцы вцепились мне в спину, ноги обвили талию, притягивая ближе. — Смотри на меня, — попросил я. — Открой глаза и смотри. Он открыл. В них были слёзы, боль, счастье, любовь — всё сразу. Я начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок — признание. Каждое движение — обещание. Я смотрел в его глаза и видел, как тает последняя броня, как рушатся стены, как он становится целиком моим. — Ты чувствуешь? — спросил я, не останавливаясь. — Чувствуешь, как я тебя люблю? — Да... — выдохнул он. — Да, да, да... Я ускорился. Ритм сбивался, дыхание рвалось, но я не мог остановиться. Я хотел быть в нём — не только телом, всем собой. Хотел раствориться, исчезнуть, стать частью его навсегда. Он стонал — громко, не сдерживаясь. Его тело выгибалось навстречу каждому толчку, руки царапали спину, губы кусали мои губы, плечи, всё, до чего мог дотянуться. — Хёнджин... — выкрикивал он между стонами. — Хёнджин, я... — Я знаю. Я тоже. Оргазм накрыл нас одновременно. Я чувствовал, как он пульсирует внутри него, как его тело сжимается в судорогах наслаждения, как его крик смешивается с моим стоном. Мы замерли на секунду — вечность, выдох — вдох — и рухнули в пропасть. — Я очнулся первым. Он лежал подо мной — мокрый, растрёпанный, с размазанной по лицу подводкой, счастливый. Его грудь вздымалась, глаза были закрыты, на губах застыла улыбка. — Минхо, — позвал я тихо. Он открыл глаза. Посмотрел на меня. И улыбнулся — той самой улыбкой, которую я полюбил раньше, чем понял это. — Ты здесь, — сказал он. — Ты правда здесь. — Я всегда здесь. — Во сне и наяву? Я поцеловал его в лоб. — Во сне и наяву. Всегда. Он вздохнул, прижимаясь ко мне всем телом. — Я больше не боюсь, — прошептал он куда-то в мою шею. — Ты меня открыл. — Я проснулся от собственного крика. Нет, не крика — стона. Громкого, рваного стона, который вырвался из горла, прежде чем я успел его задушить. Я сел на кровати, тяжело дыша. Тело горело. Член пульсировал в такт бешеному сердцу. Простынь подо мной была мокрой насквозь. — Твою мать, — выдохнул я, закрывая лицо руками. Рядом завозились. Я поднял голову. Минхо сидел на своей кровати и смотрел на меня. В темноте я не видел его лица, только силуэт, только блеск глаз. — Хёнджин? — его голос был сонным, встревоженным. — Ты чего? Кошмар? Я смотрел на него. На его тёмные волосы. На его обычное лицо без подводки. На его руки, сжимающие одеяло. И видел красный. Видел чёрные стрелки. Видел его под собой — стонущего, любящего, открытого. — Нет, — ответил я хрипло. — Не кошмар. Просто сон. Пауза. — Хороший? — спросил он тихо. — Самый лучший. Он помолчал. А потом встал и перебрался ко мне на кровать. Лёг рядом, прижался спиной к моему боку. — Тогда спи дальше, — буркнул он. — И мне дай. Я обнял его. Прижал к себе, вдыхая запах его волос — обычный, реальный, мой. — Минхо, — прошептал я. — М? — Ты готов? — К чему? — К красному. Он замер. На секунду — вечность. А потом его рука легла на мою, сжимающую его талию. — Скоро, — ответил он. — Очень скоро. Я закрыл глаза. И впервые за долгое время уснул без снов. Потому что лучший сон был сейчас — здесь, в моих руках. Это был обычный вторник. Обычный, ничем не примечательный вторник, в котором не должно было случиться ничего особенного. Утром была репетиция, днём — запись какого-то развлекательного шоу, вечером — свободное время, которое мы обычно проводили все вместе в гостиной, тупя в телик и жуя всё, что попадалось под руку. Я сидел на кухне и делал бутерброд. Хлеб, сыр, ветчина, лист салата — простая конструкция, которая должна была стать моим ужином. Чонин рядом что-то рассказывал про новый уровень в игре, Джисон подливал масло в огонь своими комментариями, Феликс хихикал в углу. Обычный вечер. Обычный. А потом открылась дверь. — Я даже не поднял головы сначала. Мало ли кто заходит — Чан с тренировки, Сынмин с учёбы, Минхо из душа... Стоп. Минхо из душа. Я поднял глаза. И бутерброд выпал из рук. — Он стоял в дверях. На нём была чёрная футболка — облегающая, та самая, которую я купил и которую он ни разу не надевал при всех. Чёрные джинсы, сидящие идеально. Чёрные кроссовки. Но не это заставило меня замереть. Волосы. Красные. Яркие, огненно-красные, как пламя, как закат, как тот самый сон, который снился мне ночами. Они падали на глаза, обрамляли лицо, горели в свете кухонной лампы так, что невозможно было оторвать взгляд. И глаза. Чёрная подводка. Острые стрелки, уходящие к вискам. Те самые, которые я видел во сне. Те самые, от которых у меня останавливалось сердце. — Минхо... — выдохнул я. — На кухне наступила тишина. Чонин перестал жевать. Джисон открыл рот и забыл его закрыть. Феликс выронил печенье. — Ни хрена себе, — сказал кто-то. Кажется, Чанбин, который только что вошёл сзади и теперь тоже застыл в дверях. — Минхо-хён? — пискнул Чонин. — Это... это ты? Минхо усмехнулся. Не той робкой, спрятанной усмешкой, которой он обычно прикрывался. Нет. Это была усмешка хищника. Уверенная. Спокойная. Опасная. — А ты кого-то другого видишь? — его голос — низкий, тягучий, с той самой хрипотцой, которая снилась мне ночами. Чёрная подводка сделала своё дело. Его глаза теперь не прятались. Они смотрели прямо. В упор. На меня. — — Хёнджин, — позвал он. — Ты бутерброд уронил. Я посмотрел вниз. На полу действительно валялся мой бутерброд — сыром вниз, как и полагается приличному бутерброду в такой момент. — Я... — голос не слушался. — Ты... красный... — Догадливый. Он сделал шаг в мою сторону. Потом ещё один. Все расступились, будто море перед Моисеем. Или перед красноволосым демоном, который шёл прямо к своей жертве. Я стоял, вжавшись спиной в столешницу, и чувствовал, как на лице расползается самая идиотская улыбка в моей жизни. — Ты... ты правда... — Правда, — он остановился в шаге от меня. — Ты же просил помочь. Я помог. — Но когда... как... — Сегодня утром. Пока вы все спали. Салон открывался в восемь, я успел до репетиции. Я смотрел на него. На красные пряди, падающие на глаза. На чёрные стрелки, делающие взгляд бездонным. На губы, которые сейчас кривились в этой его новой — старой? — хищной усмешке. И улыбался. Как полный дурак. — Ты... — выдавил я. — Ты... — Что? — он наклонил голову, и красные волосы качнулись. — Не нравится? — Нравится? — я рассмеялся — истерично, счастливо, безумно. — Нравится? Ты охренел? Ты... ты просто... Я не договорил. Потому что он шагнул вперёд, взял меня за подбородок и поцеловал. Прямо там. На кухне. При всех. — Поцелуй был коротким. Всего секунда. Но в эту секунду вместилось всё: запах его новых красок для волос, жёсткость чёрной подводки на его глазах, тепло его губ, его рука на моём затылке. Он отстранился. Посмотрел на меня. Улыбнулся. — Бутерброд подними, — сказал он своим обычным голосом. — А то Чонин с пола съест. Чонин, который действительно уже косился на упавший бутерброд, возмущённо пискнул: — Ничего я не съем! Но никто его не слушал. Я смотрел на Минхо. На красноволосого Минхо. На Минхо с чёрной подводкой. На Минхо, который больше не прятался. — Ты... — начал я снова. — Я, — кивнул он. — Тот самый. Из твоих снов. У меня подкосились колени. — Откуда ты... — Ты говоришь во сне, — усмехнулся он. — И стонешь. Громко. Я покраснел так, что, наверное, сравнялся цветом с его волосами. — Дальше было как в тумане. Кто-то поднял мой бутерброд (кажется, Феликс). Кто-то засыпал Минхо вопросами (кажется, все). Кто-то пытался потрогать его волосы (Джисон, получил по рукам). Кухня гудела, как улей. А я просто стоял и смотрел на него. На то, как он отвечает на вопросы — спокойно, уверенно, без тени смущения. Как поправляет волосы, откидывая их с лица. Как улыбается — той самой новой улыбкой, в которой не было ни капли страха. Красноволосый. Мой. — Поздно ночью, когда все наконец угомонились и разошлись по комнатам, мы остались вдвоём в гостиной. Минхо сидел на диване, поджав под себя ноги, и пил чай. Я сидел напротив на пуфике и просто смотрел. — Ты так и будешь пялиться? — спросил он, не поднимая глаз от кружки. — Всю жизнь, — ответил я честно. Он поднял глаза. Чёрные стрелки делали взгляд пронзительным. — Нравится? — Ты даже не представляешь. — Тогда иди сюда. Я пересел к нему на диван. Он тут же устроился у меня под боком, прижался головой к плечу. Красные волосы щекотали шею. — Спасибо, — сказал я тихо. — За что? — За то, что решился. За то, что пришёл. За то, что теперь я могу видеть тебя таким не только во сне. Он помолчал. А потом его рука нашла мою и переплела пальцы. — Это тебе спасибо, — сказал он. — Что ждал. Что не торопил. Что помог открыть. Я поцеловал его в макушку. — Я люблю тебя, — сказал я. — Красного. Чёрного. Любого. — Я знаю, — он поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах — настоящих, без защиты, без страха — плескалось столько нежности, что можно было утонуть. — И я тебя. Мы сидели так долго. В тишине. В темноте. Вдвоём. А потом я вспомнил. — Минхо. — М? — Во сне ты был... другим. Ещё. Он усмехнулся. — Знаю. Подожди ещё немного. — Чего? Он посмотрел на меня с хитринкой. — Увидишь. Я вздохнул и прижал его крепче. Что бы он ни задумал, я был готов. Потому что теперь я знал: мой Минхо умеет удивлять. И я хотел удивляться им снова и снова. Кот В комнате было темно. Все уже спали — Чанбин сопел в своей кровати, Феликс что-то бормотал во сне, Чонин и Джисон давно разбежались по своим углам. Тишина, только редкие звуки с улицы да мерное дыхание. Я лежал и смотрел в потолок, не в силах уснуть. Рядом завозились. Минхо — красноволосый, мой, невероятный Минхо — бесшумно перебрался с своей кровати на мою. Я даже не удивился. В последние дни он всё чаще приходил по ночам — просто лежать рядом, просто дышать в плечо, просто быть. Сегодня было иначе. Он не лёг рядом, как обычно. Он навис надо мной, опираясь на локти, и его красные волосы упали мне на лицо, щекоча кожу. В темноте я почти не видел его глаз, но чувствовал взгляд — горячий, внимательный, голодный. — Не спишь? — прошептал он. — Теперь точно нет. Он усмехнулся. Бесшумно. Одними губами. — Хорошо. И наклонился. — Его губы коснулись моей шеи. Не поцелуй — просто прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. Я замер, боясь спугнуть. Он медленно, лениво повёл губами вверх, к уху, потом вниз, к ключице. — Минхо... — выдохнул я. — Тсс. Он прикусил кожу там, где шея переходит в плечо. Легко, почти невесомо. Я вздрогнул. Он прикусил сильнее — ровно настолько, чтобы стало больно, но боль тут же перетекла в сладость. — Ты как кошка, — прошептал я. Он замер. А потом — заурчал. Настоящее урчание, низкое, вибрирующее, которое я чувствовал всем телом. Он тёрся носом о мою шею, кусал, лизал, снова кусал — и урчал. Как огромный довольный кот. — Ты с ума сошёл, — выдохнул я, чувствуя, как член начинает тяжелеть. — Мр-р-р, — ответил он, кусая мочку уха. — Я попытался перевернуться, перехватить инициативу, но он прижал меня к кровати, не давая двинуться. Удивительно, сколько силы было в его худом теле. — Лежи, — шепнул он мне в губы. — Я сам. И снова впился в мою шею. Он кусал везде. Шея, ключицы, плечи, грудь. Каждый укус — короткий, острый, за которым сразу шёл язык, зализывающий, успокаивающий. И всё это под тихое, вибрирующее урчание, от которого у меня плавился мозг. — Ты... ты специально, — выдохнул я. — Мр-р-р. Его зубы сомкнулись на соске. Я задохнулся. Это было слишком — остро, сладко, невозможно. Он играл — кусал, отпускал, дул, снова кусал, и урчал, урчал, урчал. — Минхо, пожалуйста... — Что "пожалуйста"? — его голос был низким, хриплым, мурлыкающим. — Ещё? — Да... Он усмехнулся. Опустился ниже. — Живот. Бока. Линия волос, уходящая вниз. Каждый сантиметр моей кожи получал свою порцию укусов и ласки. Он не спешил. Он смаковал. Он играл со мной, как кот с мышкой — и мне это нравилось больше, чем я мог себе представить. Когда его зубы коснулись внутренней стороны бедра, я дёрнулся всем телом. — Чувствительно? — спросил он, поднимая голову. В темноте блеснули глаза. — Ты... издеваешься? — Немного, — он лизнул то место, которое только что укусил. — Но тебе же нравится. Я не мог спорить. Потому что да, нравилось. Безумно. — Он поднялся обратно, нависая надо мной. Его красные волосы горели даже в темноте. Глаза блестели. Губы были припухшими после всех укусов. — Хёнджин, — позвал он тихо. — М? — Я тебя люблю. — Я тебя тоже. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня останавливалось сердце. И снова прижался к моей шее, зарылся носом, вдохнул запах. — Мой, — выдохнул он. — Только мой. И заурчал снова. — Мы лежали так долго. Он — на мне, тёплый, урчащий, кусающий время от времени плечо или ключицу просто так, для удовольствия. Я — гладящий его по красным волосам, по спине, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение. — Знаешь, — прошептал я в макушку, — я теперь никогда не смогу смотреть на котов спокойно. Он фыркнул. Укусил за плечо чуть сильнее. — А надо смотреть только на меня. — Договорились. Он завозился, устраиваясь поудобнее, и затих. Урчание стало тише, ровнее — он засыпал. Я смотрел в потолок, чувствуя его тепло, его дыхание, его укусы, которые ещё горели на коже. Красноволосый. Мой. Кот. И я был самым счастливым человеком на земле.Цветение Восемь лет спустя — — Хёнджин, ты где? Мы опаздываем! Голос Минхо разнёсся по нашей квартире — той самой, которую мы снимали уже третий год. Отдельно от общежития, отдельно от всех. Только мы двое. — Иду! — крикнул я, застёгивая последнюю пуговицу рубашки. Сегодня был важный день. Премия, на которую нас номинировали всей группой, но ещё — семейный ужин после. Мои родители приехали в Сеул, и впервые Минхо должен был присутствовать официально. Не как друг, не как коллега — как мой партнёр. Мой человек. Я вышел в гостиную и замер. — Минхо стоял у окна. Солнце било со спины, очерчивая силуэт золотым контуром. Идеальный костюм — тёмно-синий, с иголочки, сидящий по фигуре так, будто его шили специально для него. Широкие плечи, узкая талия, длинные ноги. И волосы. Белые. Пепельно-белые, почти серебряные, уложенные небрежно, но идеально. Они переливались на солнце, отливали платиной, обрамляли лицо, которое за восемь лет стало только прекраснее. Острые скулы. Чёткая линия челюсти. Глаза — всё те же, глубокие, бездонные, но теперь в них не было ни капли страха. Только уверенность. Только спокойствие. Только любовь. Он обернулся на звук моих шагов. — Ну чего встал? — усмехнулся он. — Идём? — Подожди, — я подошёл ближе. — Дай посмотреть. Он закатил глаза — этот жест никуда не делся за восемь лет — но позволил. Даже чуть повернулся, демонстрируя себя. — Ну как? — Ты... — я выдохнул. — Ты просто... — Красивый? — подсказал он с хитринкой. — Не то слово. Я взял его лицо в ладони. Провёл пальцами по скулам, по вискам, по линии подбородка. Он закрыл глаза на секунду, привычно прижимаясь к моим рукам. Восемь лет назад он боялся смотреть в зеркало. Восемь лет назад он прятался в худи и ненавидел своё тело. Восемь лет назад он был колючим комком страха и нежности, который только начинал учиться доверять. А сейчас... — Помнишь, — тихо спросил я, — ты говорил, что не нравишься себе? Он открыл глаза. Улыбнулся. — Глупый был. — Не глупый. Маленький. Испуганный. — А теперь? Я отступил на шаг, окидывая его взглядом с головы до ног. Белые волосы, идеальный костюм, спокойная уверенность в каждой линии тела. — А теперь ты расцвёл, — сказал я просто. — Как самый красивый цветок в мире. Он фыркнул. — Цветок? Серьёзно? — Самый лучший цветок. С шипами. — Вот шипы оставь, — он шагнул ко мне и чмокнул в губы. — А цветочную романтику прибереги для сцены. — В машине по дороге на премию я не мог оторвать от него взгляда. Он сидел рядом, листал что-то в телефоне, изредка комментируя рабочие чаты. Спокойный. Расслабленный. Красивый до невозможности. — Что? — спросил он, не поднимая глаз. — Любуюсь. — Восемь лет любуешься. Не надоело? — Ни на секунду. Он поднял глаза. В них заплясали чёртики. — Даже когда я злой? — Особенно когда злой. — Даже когда ворчу с утра? — Это моё любимое. — Даже когда... — Минхо, — перебил я, беря его за руку. — Каждую секунду. Каждую морщинку. Каждую седину, которая появится через много лет. Всё. Он сжал мои пальцы. Улыбнулся — той самой улыбкой, которая за восемь лет стала только теплее. — Дурак. — Твой дурак. — На красной дорожке он был прекрасен. Камеры вспыхивали со всех сторон, и Минхо принимал этот свет с грацией хищника. Улыбался, позировал, перекидывался шутками с другими участниками группы. Белые волосы развевались на ветру, костюм сидел идеально, глаза горели. Я стоял чуть поодаль и просто смотрел. — Хёнджин, иди сюда! — крикнул Чонин, махая рукой. — Фото! Я подошёл. Встал рядом с Минхо. Его рука привычно легла мне на поясницу — жест, который за восемь лет стал таким естественным, что мы даже не замечали его. — Улыбочку! — крикнул фотограф. Я улыбнулся. Но смотрел не в объектив. Смотрел на него. — Вечером, после премии (мы выиграли, конечно), после ужина с родителями (они его обожали, конечно), после того как все разошлись, мы сидели на балконе нашей квартиры. Ночь. Огни Сеула внизу. Два бокала вина. Минхо сидел в кресле напротив, закинув ноги на перила. Белые волосы серебрились в свете луны. Костюм он давно снял, остался в простой белой футболке и домашних штанах — и в этом был ещё прекраснее, потому что настоящий. — О чём думаешь? — спросил он, не глядя. — О тебе. — Оригинально. — О нас, — поправился я. — О том, как мы сюда пришли. Он повернул голову. В его глазах отражались огни города. — Долгий путь, — сказал он тихо. — Да. Но каждый шаг стоил того. Он молчал долго. Потом встал, перебрался ко мне на колени, обнял за шею, уткнулся носом в плечо. — Знаешь, — прошептал он, — иногда я думаю, что было бы, если бы ты не нашёл то первое стихотворение. Я обнял его крепче. — Нашёл бы второе. — А если бы не заметил? — Заметил бы. Я всегда тебя замечал. Просто боялся признаться. Он поднял голову, посмотрел в глаза. — А сейчас не боишься? — Сейчас — нет. Сейчас я знаю, что ты мой навсегда. Он улыбнулся — светло, открыто, счастливо. И поцеловал. — Ночью, когда он уснул у меня на груди, белые волосы разметались по подушке, дыхание стало ровным и глубоким, я смотрел в потолок и вспоминал. Того девятнадцатилетнего мальчишку в огромном худи, который боялся собственного отражения. Который писал стихи и подкладывал конфеты. Который краснел до ушей, когда я говорил ему комплименты. И этого — двадцатисемилетнего мужчину рядом со мной. Уверенного. Красивого. Моего. — Ты расцвёл, — прошептал я в темноту, целуя его в макушку. — А я всё так же люблю тебя. Он вздохнул во сне, прижимаясь ближе. И я знал, что завтра будет новый день. И послезавтра. И через год. И через десять лет. Потому что нежность не кончается. Она просто растёт. Как он. Как мы.Реальность Утро наступило слишком медленно. Я не спал почти всю ночь — просто лежал, смотрел на Минхо и прокручивал в голове его слова из сна. «Я готовлю для тебя подарок. Важный. После которого всё изменится». Что это могло быть? Машина? Нет, мы и так пользовались общей. Путешествие? Возможно, но слишком просто для него. Квартира? Мы уже снимали вместе, но купить... Я усмехнулся своим мыслям. Слишком много фантазий. Минхо завозился рядом, открыл глаза — сонные, ещё мутные, такие родные. — Ты чего не спишь? — прохрипел он. — Глаза красные, как у кролика. — Любуюсь, — ответил я привычной фразой. Он фыркнул, потянулся и сел на кровати. Белые волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечаталась складка подушки — самый красивый человек в мире, даже когда только проснулся. — Вставай давай, — сказал он, пихая меня в плечо. — Завтрак проспишь. — День тянулся бесконечно. Мы репетировали, записывались, общались с фанатами на фансайте — обычный рабочий день. Ничего необычного. Минхо вёл себя как всегда: дразнился, ворчал, иногда бросал на меня быстрые взгляды, когда думал, что я не вижу. Но я видел. Я всегда всё видел. И ещё — я заметил кое-что, отчего сердце пропустило удар. На его правой руке, на безымянном пальце, появилось тонкое серебряное кольцо. Простое, без камней, с едва заметным гравировкой. Я никогда не видел его раньше. Он поймал мой взгляд, когда мы сидели в студии в перерыве между записями. — Что? — спросил он, убирая руку в карман. Слишком быстро. Слишком нервно. — Ничего, — ответил я, но внутри всё пело. — Вечером, когда мы вернулись в квартиру, я ждал, что он скажет что-то. Объяснит. Покажет. Он молчал. Мы поужинали в тишине — обычные макароны с сыром, которые он любил, и салат, который любил я. Потом он ушёл в душ, а я остался на кухне, тупо глядя в стену и пытаясь унять бешеный пульс. — Хёнджин, — позвал он из комнаты. — Иди сюда. — Я вошёл и замер. Комната изменилась. На тумбочках горели свечи — десятки маленьких огоньков, мерцающих в полумраке. На полу, на кровати, на подоконнике — везде. Мягкий золотистый свет делал нашу обычную спальню похожей на ту самую, из сна. На журнальном столике у окна стояло ведро со льдом, а в нём — бутылка вина. Дорогого, я видел этикетку. Два бокала рядом. А посреди этого великолепия стоял Минхо. На нём была та самая шёлковая рубашка, что я видел во сне — расстёгнутая, чёрная, открывающая грудь. Чёрные домашние штаны. Белые волосы, чуть влажные после душа, падали на плечи. Он смотрел на меня. В его глазах — волнение, нежность, решимость. — Закрой дверь, — сказал он тихо. — И иди сюда. — Я закрыл. Подошёл. Остановился в шаге. — Что это? — спросил я, обводя рукой комнату. — Подарок, — ответил он просто. — Помнишь сон? — Ты... ты знаешь? — Я всегда знаю, когда ты видишь сны, — он улыбнулся. — Ты шевелишь губами. Бормочешь моё имя. Иногда стонешь, но это отдельная тема. Я покраснел, но он не дал мне смущаться — взял за руку и подвёл к столику. — Сядь. Я сел. Он разлил вино по бокалам, один протянул мне, второй взял сам. Сел напротив. Посмотрел в глаза. — Восемь лет, Хёнджин, — начал он. — Восемь лет назад я был испуганным мальчишкой, который ненавидел себя и прятался в худи от всего мира. — Минхо... — Дай сказать, — он поднял руку. На безымянном пальце блеснуло кольцо. — Я был никем. Я думал, что я никчёмный, некрасивый, недостойный любви. А потом появился ты. Его голос дрогнул. Он отпил глоток вина, собираясь с мыслями. — Ты нашёл мои стихи. Ты не испугался моих колючек. Ты раз за разом снимал с меня слои защиты, пока я не остался совсем голым — и не сбежал. Потому что рядом был ты. Потому что ты держал. — Я всегда буду держать, — сказал я хрипло. — Я знаю, — он улыбнулся. — Теперь знаю. И знаешь, что самое безумное? — Что? — Я тоже держу. Я стал сильным. Не только снаружи — внутри. Я смотрю в зеркало и вижу того, кого ты любишь. И знаешь что? — Что? — Он мне нравится. — Я не выдержал. Потянулся к нему, но он остановил меня жестом. — Подожди, я не договорил. Он встал. Подошёл к тумбочке, достал оттуда маленькую бархатную коробочку. Вернулся. Сел на колени передо мной — прямо на пол. — Минхо, что ты... — Тихо. Он открыл коробочку. Внутри лежало два кольца. Простые, платиновые, с тонкой гравировкой внутри. Я не видел, что там написано, но догадывался. — Я готовил это долго, — его голос срывался. — Очень долго. Сначала боялся, потом ждал подходящего момента, потом снова боялся. Но больше не боюсь. Он поднял на меня глаза. В них блестели слёзы — настоящие, горячие, которые он даже не пытался скрыть. — Хван Хёнджин, — сказал он. — Ты — всё, что у меня есть. Ты — всё, что мне нужно. Ты открыл меня, когда никто не мог. Ты любил меня, когда я сам себя ненавидел. Ты ждал, пока я вырасту. Ты дал мне крылья. Он взял мою руку в свою. Холодные пальцы, тёплое сердце. — Я хочу провести с тобой всю жизнь. Каждую секунду. Каждую минуту. Каждый год. Я хочу просыпаться с тобой и засыпать с тобой. Я хочу стареть с тобой. Я хочу, чтобы на наших похоронах люди говорили: «Они были вместе всегда. Даже смерть не смогла их разлучить». Слёзы текли по его щекам. Он не вытирал их. — Я люблю тебя, Хёнджин. Больше, чем могу выразить словами. Больше, чем могут вместить стихи. И я хочу, чтобы ты стал моим мужем. Официально. Навсегда. Перед всеми. Перед миром. Он достал одно кольцо из коробочки. — Ты согласен? — Я не мог говорить. Комок в горле душил, слёзы застилали глаза, сердце колотилось где-то в ушах. Я смотрел на него — на белые волосы, на мокрое от слёз лицо, на дрожащие губы, на руку с кольцом — и не верил. — Ты... — выдохнул я наконец. — Ты серьёзно? — Серьёзнее не бывает, — он всхлипнул. — Восемь лет серьёзности. — Но... я думал, что это я должен... — Ты должен был ждать. И ты ждал. Теперь моя очередь делать тебя счастливым. Я рухнул с кресла на пол, прямо перед ним. Схватил его лицо в ладони, вытирая слёзы, которые всё текли и текли. — Ты идиот, — прошептал я сквозь собственные рыдания. — Самый большой идиот на свете. — Знаю, — улыбнулся он сквозь слёзы. — Но ты же меня любишь. — Люблю. Безумно. До смерти. Навсегда. — Тогда ответь. Я протянул дрожащую руку. — Да. Да, да, тысячу раз да. Я согласен. Я всегда был согласен. С первой секунды, как увидел тебя. Он надел кольцо на мой палец. Оно село идеально — будто всегда там было. Потом протянул мне коробочку со вторым. — Теперь ты. Я надел кольцо на его палец. Тонкое, холодное, идеальное. Рядом с тем, которое он уже носил. Два кольца. Две жизни. Одно целое. — Мы сидели на полу, обнявшись, и плакали. Оба. Восемь лет счастья, боли, роста, любви — всё выплеснулось в этих слезах. — Я люблю тебя, — шептал я в его мокрые волосы. — Я так сильно тебя люблю. — Я знаю, — отвечал он, прижимаясь крепче. — Я тоже. Всегда тоже. — Потом было вино. Холодное, терпкое, идеальное. Были свечи, которые догорали одна за другой. Был разговор — долгий, бесконечный, обо всём сразу. Были поцелуи — солёные от слёз, сладкие от счастья. — Я кое-что не договорил, — сказал Минхо, когда мы лежали в кровати, обнявшись, глядя на звёзды за окном. — Что? — Там, во сне, я сказал, что после подарка всё изменится. — Да. — Я соврал. Я приподнялся на локте, глядя на него. — В смысле? Он улыбнулся — светло, открыто, счастливо. — Ничего не изменится. Потому что мы уже всё изменили. Восемь лет назад. Когда ты нашёл то первое стихотворение. С тех пор всё было правильно. Я смотрел на него. На белые волосы, разметавшиеся по подушке. На кольцо на его пальце, поблёскивающее в темноте. На счастливые глаза. — Ты прав, — прошептал я. — Всё уже изменилось. Мы просто сделали это официальным. Он фыркнул. — Официальным. Звучит так скучно. — А на самом деле? — На самом деле — это самое прекрасное, что случалось со мной в жизни. Я поцеловал его. — Ночью, когда он уснул у меня на груди, я смотрел на кольцо на своей руке и улыбался. Восемь лет назад я и представить не мог, что мы дойдём до этого. Испуганный мальчишка в худи, писавший стихи, и я, находивший их по углам. Красные волосы. Белые волосы. Слёзы. Смех. Сотни ночей вдвоём. И вот — кольца. Обещания. Будущее. — Спасибо, — прошептал я в темноту. — За то, что позволил открыть тебя. Минхо вздохнул во сне, прижимаясь ближе. И я знал: это только начало.Чат Утро после помолвки было... странным. Мы проснулись в обнимку, как всегда. Солнце светило в окно, Минхо сопел у меня на плече, волосы разметались по подушке белым облаком. Вчерашние свечи догорели до основания, бутылка вина стояла пустая на столике. А на наших пальцах блестели кольца. Я смотрел на своё и улыбался как дурак. — Хватит лыбиться, — прохрипел проснувшийся Минхо. — И так глаза слепит. — Не могу, — я поцеловал его в макушку. — Я счастлив. — Ну и счастливься тихо. Спать хочу. — Ты теперь мой муж. — Фиктивный пока. Распишемся — тогда муж. — Скоро распишемся. Он открыл один глаз, посмотрел на меня с подозрением. — Ты уже планируешь? — Всю жизнь планирую. Он фыркнул, но улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор сердце останавливалось, даже спустя восемь лет. — Идиоты, — резюмировал он и снова закрыл глаза. — Мы решили никому не говорить сразу. Ну, то есть как — решили. Минхо сказал: «Давай хотя бы день побудем только для нас, а завтра скажем всем». Я согласился. Один день тишины, один день только нашего счастья, прежде чем мир ворвётся с поздравлениями и вопросами. План был идеальным. Продержались мы до обеда. — Всё случилось из-за Феликса. Он написал в общий групповой чат — тот самый, где были все участники Stray Kids, включая нас. Солнышко Ликс🐥: ребят кто брал мой повербанк? у меня сел телефон, а я в кафе сижу Чонин 🐣: не я Чан 🐺: не я Чанбин 🐖: не я Сынмин 🦦: не я Джисон 🐿️: а у меня есть свой Минхо 🐱: ... Хёнджин 🐶: ... — Дальше всё произошло в считанные секунды. Чонин, который всегда был слишком внимательным, заметил. Чонин 🐣: хёнджин-хён, а чё это у тебя в статусе? Я похолодел. Неделю назад я поставил в статус эмодзи обручальных колец — просто так, ради шутки. И забыл поменять. Солнышко Ликс🐥: ой а у минхо-хёна тоже Чанбин 🐖: где? Джисон 🐿️: у обоих кольца в статусе. совпадение? Пауза. Длинная, тягучая, страшная пауза. Чан 🐺: ребят, вы чего? — Я посмотрел на Минхо. Он смотрел на меня. В его глазах читалась паника пополам со смехом. — Ну всё, — сказал он обречённо. — Нас раскрыли. — Может, не заметят? — с надеждой спросил я. В этот момент телефон завибрировал снова. Чонин 🐣: ТАК. Я ЩАС ПРИДУ Солнышко Ликс🐥: мы уже в пути кстати Чонин 🐣: ЧТО ЗНАЧИТ В ПУТИ Солнышко Ликс🐥: ну мы с феликсом в одном кафе сидели, он просто не знал что у меня повербанк в рюкзаке, мы рядом с вами Чан 🐺: о господи Джисон 🐿️: ПОПКОРН 🍿 — Через семь минут в дверь нашей квартиры ломились. Я открыл — и едва не был сбит с ног влетевшими Чонином и Феликсом. Они стояли в коридоре, таращились на нас, переводили взгляд с меня на Минхо и обратно, и их глаза становились всё больше. — ГДЕ? — выдохнул Чонин. — Что "где"? — попытался изобразить непонимание Минхо, пряча руку с кольцом за спину. — Руку дай! — потребовал Феликс, и голос у него был таким серьёзным, что Минхо подчинился автоматически. Феликс схватил его за запястье, вытащил на свет. Кольцо блеснуло, поймав солнечный луч. Тишина. — Охренеть, — выдохнул Чонин. — Покажи свою, — потребовал Феликс, поворачиваясь ко мне. Я послушно протянул руку. Ещё одна пауза. — ВЫ ЧТО, ПОЖЕНИЛИСЬ?! — заорал Чонин так, что, наверное, соседи сверху услышали. — ТИШЕ! — зашипел Минхо. — Мы не поженились, мы... — Обручились, — закончил я, чувствуя, как на лице расползается идиотская улыбка. — Следующие полчаса были безумными. Чонин носился по квартире с криками «Я ПЕРВЫЙ УЗНАЛ! Я!», хотя узнали они одновременно с Феликсом. Феликс просто сидел на диване и смотрел на нас с таким выражением лица, будто мы подарили ему всё на свете. — Я так рад, — сказал он наконец, и в его глазах блестели слёзы. — Вы... вы столько прошли. Я помню, каким Минхо-хён был раньше. И какой сейчас. Это всё ты, Хёнджин. — Не только я, — я посмотрел на Минхо. — Он сам. Он справился. Минхо фыркнул, но я видел, как дрогнули его губы. — Ладно, хватит соплей, — сказал он, отворачиваясь. — Чонин, прекрати носиться, у меня голова болит. — НЕ МОГУ! — заорал Чонин из другой комнаты. — Я ЩАС В ЧАТ НАПИШУ! — НЕТ! — заорали мы с Минхо одновременно. Но было поздно. — Чонин 🐣: ВЫ НЕ ПОВЕРИТЕ Чан 🐺: боже, что ещё Чанбин 🐖: они правда поженились? Чонин 🐣: ОНИ ОБРУЧИЛИСЬ!!!!!! Я ВИДЕЛ КОЛЬЦА СВОИМИ ГЛАЗАМИ Джисон 🐿️: ЧТОООООООООО Сынмин 🦦: серьёзно? Феликс 🐥: подтверждаю. я тоже видел. они такие... милые. меня сейчас стошнит. Чан 🐺: я... я даже не знаю что сказать. ПОЗДРАВЛЯЮ, РЕБЯТ!!!! Чанбин 🐖: МЫ ПРИДЁМ ВЕЧЕРОМ ВСЕ ВМЕСТЕ, ГОТОВЬТЕ ЕДУ Джисон 🐿️: И ТОРТ Сынмин 🦦: И СВОИ ЛИЦА, ЧТОБЫ МЫ НА НИХ ПОСМОТРЕЛИ — Мы с Минхо сидели на диване, глядя друг на друга. — Ну вот, — сказал он. — День тишины не продержался и до вечера. — Зато теперь все знают. — Все скоро будут в курсе, что у нас кольца. Я взял его за руку. Посмотрел на наши пальцы — два кольца, две жизни, одно целое. — И пусть, — сказал я. — Я хочу, чтобы все знали. Что ты мой. Что я твой. Что мы навсегда. Минхо посмотрел на меня долгим взглядом. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой я готов был на всё. — Дурак, — сказал он. — Твой дурак. — Навсегда? — Навсегда. — Вечером в квартиру ворвались все остальные. С тремя тортами, кучей еды и таким количеством шума, что соседи точно вызвали бы полицию, если бы не знали, что здесь живут айдолы. Чан обнимал нас по очереди и хлопал по спине так, что у меня лёгкие сплющивались. Чанбин пытался рассмотреть гравировку на кольцах и чуть не вывихнул нам пальцы. Джисон плакал в углу и приговаривал «я же говорил, я же всегда говорил». Сынмин улыбался своей спокойной улыбкой и молча поднимал бокал. А Чонин с Феликсом до полуночи рассказывали всем, как они первыми всё узнали и какие мы глупые, что забыли сменить статусы. — Мы не забыли, — оправдывался я. — Мы думали, что никто не заметит! — В нашем чате? — Чонин посмотрел на меня с ужасом. — Хён, тут даже Чанбин замечает, когда у кого-то аватарка меняется. А тут КОЛЬЦА. Чанбин возмущённо пискнул, но его никто не слушал. — Ночью, когда все наконец разошлись, мы остались вдвоём. Квартира пахла тортом и чужими духами, на кухне громоздилась гора немытой посуды, а на диване валялись забытые кем-то толстовки. — Убираться завтра, — сказал Минхо, падая на кровать. — Согласен. Я лёг рядом. Обнял его, прижался носом к белым волосам. — Счастлив? — спросил он тихо. — Безумно. — Я тоже. Он повернулся, посмотрел мне в глаза. — Знаешь, — сказал он. — Я думал, что после того, как все узнают, мне будет страшно. А мне... спокойно. Будто так и должно быть. — Так и должно быть, — ответил я. — Потому что это правда. Мы — правда. Он улыбнулся и поцеловал меня. — За окном шумел Сеул. В нашей квартире пахло счастьем. А на наших пальцах блестели кольца, обещающие вечность. И это было только начало.Двойное дно Прошла неделя после того, как весь мир (в лице Stray Kids) узнал о нашей помолвке. Неделя бесконечных поздравлений, подколов, объятий и трёхчасовых разговоров с Чаном о том, как мы будем совмещать свадьбу с графиком тура. Неделя, за которую я успел привыкнуть к кольцу на пальце и к тому, что Минхо теперь официально мой жених. Но кое-что меня беспокоило. Чонин и Феликс вели себя странно. — Сначала я не придал значения. Ну, мало ли — может, устали после тура, может, готовятся к чему-то. Они часто что-то замышляли вдвоём, эти двое. Их дружба всегда была какой-то... особенной. Но в последние дни это перешло все границы. Они постоянно шептались. Когда мы входили в комнату — замолкали и смотрели на нас с Минхо так, будто знали какой-то секрет. И улыбались. Одинаково. Загадочно. Жутковато. — Тебе не кажется, что они что-то задумали? — спросил я Минхо на пятый день. — Кто? Чонин с Феликсом? — он оторвался от телефона. — Они всегда что-то задумывают. — Но сейчас иначе. Они смотрят на нас как на... — Как на дичь? — усмехнулся Минхо. — Привыкай. Теперь мы для них вечный источник шуток. Я попытался успокоиться. Но предчувствие не отпускало. — Всё раскрылось в субботу вечером. Мы сидели в гостиной общежития — все вместе, как в старые добрые времена. Чан жарил мясо на электрогриле, Чанбин разливал сок, Джисон с Сынмином спорили о чём-то в углу. Чонин и Феликс сидели на диване, прижавшись друг к другу, и листали что-то в телефоне. Обычная картина. — Кстати, — вдруг сказал Феликс, не поднимая глаз от экрана. — Мы тоже хотели кое-что сказать. — Что? — спросил Чан, переворачивая мясо. Феликс поднял голову. Посмотрел на Чонина. Тот кивнул. — Мы встречаемся, — сказал Феликс просто. — Тишина. Я замер с куском мяса на полпути ко рту. Минхо, сидевший рядом, поперхнулся соком. Чан уронил щипцы. — Что? — переспросил Джисон, вылупив глаза. — Мы встречаемся, — повторил Чонин, и в его голосе не было ни капли смущения. — Уже полгода. — ПОЛГОДА?! — заорал Чанбин так, что, наверное, в соседнем доме услышали. — Тише, — поморщился Феликс. — Не ори. — Но как... — начал Сынмин. — Вы... вы серьёзно? — Серьёзнее некуда, — Чонин взял Феликса за руку. Их пальцы переплелись естественно, привычно. Будто они делали это тысячи раз. Я смотрел на них и не верил своим глазам. Эти двое. Которые вечно дразнили друг друга. Которые спали в одной комнате. Которые знали друг друга с трейни-дней. — Подождите, — вмешался Минхо. В его голосе звучало что-то странное — смесь шока и... понимания? — Вы серьёзно полгода скрывали? — А вы восемь лет скрывали, — парировал Чонин. — Мы у вас учились. — И тут до меня дошло. — Так вот почему вы так смотрели на нас, когда мы объявили о помолвке, — выдохнул я. — Вы не удивлялись. Вы... вы знали, каково это. — Знали, — кивнул Феликс. — И ждали подходящего момента, чтобы сказать. — Но почему полгода? — спросил Чан, наконец обретя дар речи. — Почему не сказали раньше? Чонин и Феликс переглянулись. — Боялись, — тихо ответил Феликс. — Думали, что вы... ну, не примете. Или будет неловко. А потом вы с Минхо-хёном объявили, и мы поняли, что если вы смогли, то и мы... — Дураки, — сказал Минхо, и в его голосе не было злости. Только тепло. — Какие же вы дураки. — Сам дурак, — автоматически огрызнулся Чонин, но тут же замер, поняв, что сказал это своему старшему. Минхо усмехнулся. Встал. Подошёл к дивану, где они сидели, и протянул руку Чонину. Тот неуверенно пожал её. Потом Минхо повернулся к Феликсу и сделал то же самое. — Добро пожаловать в клуб, — сказал он просто. — Тут те же яйца, только в профиль. — Я рассмеялся. Не выдержал. Следом за мной — Чан. Потом Чанбин. Потом все остальные. Через минуту мы уже ржали в голосину, а Чонин с Феликсом сидели красные, как раки, и пытались не улыбаться, но у них плохо получалось. — Идите сюда, — сказал Чан, раскрывая объятия. Чонин и Феликс поднялись с дивана и влетели в его объятия вдвоём. К ним тут же присоединились Чанбин с Джисоном, потом Сынмин, потом мы с Минхо. Общий круг. Восемь человек. Две пары внутри. — Я так рад, — выдохнул Чан куда-то в макушку Чонина. — Так рад, что вы сказали. — Мы тоже, — голос Феликса был приглушённым, потому что его зажали со всех сторон. — Позже, когда эмоции поутихли, мы снова сели за стол. Мясо подгорело, но никто не обращал внимания. — Рассказывайте, — потребовал Джисон, подпирая щеку рукой. — Всё. Как началось, где, когда. — А не много ли ты хочешь? — прищурился Чонин. — Много! — хором ответили все. Чонин вздохнул, посмотрел на Феликса. Тот кивнул. — Ну... помните прошлогодний тур по Японии? — История была прекрасной в своей простоте. Они всегда были близки — это знали все. Но в том туре что-то щёлкнуло. Поздние разговоры в отельных номерах, совместные просмотры фильмов, случайные прикосновения, которые стали задерживаться на секунду дольше. — А потом был дождливый вечер в Осаке, — продолжил Феликс, и его уши предательски покраснели. — Мы сидели в номере, лило как из ведра, и Чонин вдруг сказал... — Что я люблю его, — закончил Чонин просто. — Потому что дальше молчать было невозможно. — И я ответил, что тоже, — Феликс улыбнулся. — И всё. — И всё? — переспросил Чанбин. — Просто "и всё"? — А что ещё? — Чонин пожал плечами. — Поцеловались. Обнялись. Решили, что скажем позже. И вот — позже наступило. — Я слушал и чувствовал, как в груди разливается тепло. Восемь лет назад я нашёл стихи Минхо и начал долгий путь к тому, чтобы открыть его. А эти двое... они справились сами. Моложе, но такие же смелые. — Я горжусь вами, — сказал я вслух. Чонин посмотрел на меня с удивлением. — Чем? — Тем, что не побоялись. Тем, что сказали. Тем, что выбрали друг друга. Феликс улыбнулся — своей солнечной улыбкой, от которой всем вокруг становилось светло. — Это вы нас вдохновили, — сказал он. — Если бы не вы с Минхо-хёном... мы бы, наверное, ещё долго боялись. Минхо фыркнул, но я видел, как дрогнули его губы. — Ладно, хватит соплей, — сказал он, поднимаясь. — Давайте уже жрать, пока мясо совсем не остыло. — Мы ели, пили, смеялись до утра. Чонин и Феликс больше не скрывались — сидели в обнимку, кормили друг друга с вилки, смотрели так, будто вокруг никого не было. И это было прекрасно. — Смотри, — шепнул мне Минхо, кивая на них. — Какие маленькие. — Сам таким был, — усмехнулся я. — Помнишь? — Помню, — он посмотрел на меня. — Идиотом был. — Моим идиотом. — Твоим, — согласился он и чмокнул меня в щёку. — Ночью, когда мы наконец добрались до своей квартиры, я лежал и смотрел в потолок. — О чём думаешь? — спросил Минхо. — О них. О нас. О том, как жизнь поворачивается. — И? — И я счастлив, — я повернулся к нему. — Что у нас есть мы. Что у них есть они. Что всё так сложилось. Минхо придвинулся ближе, положил голову мне на грудь. — Знаешь, — сказал он тихо. — Когда я был тем испуганным мальчишкой в худи, я думал, что никогда не буду счастлив. Что это не для меня. — А теперь? — А теперь у меня есть ты. Кольцо на пальце. И два младших идиота, которые пошли по нашим стопам. Я засмеялся. — Они не идиоты. Они влюблённые. — Это одно и то же. — Сам такой. — Сам такой и есть. Я поцеловал его в макушку. — Я люблю тебя, Ли Минхо. — Я люблю тебя, Хван Хёнджин. Спокойной ночи. — Спокойной. — За окном шумел Сеул. Где-то в общежитии двое молодых людей впервые заснули в обнимку, не прячась. А здесь, в нашей квартире, мы лежали вдвоём и знали: всё будет хорошо. Потому что любовь побеждает всё. Даже страх. Даже время. Даже нас самих.Небесная канцелярия. Несколько месяцев спустя. Женщина в очках для чтения сидела за своим столом из звёздной пыли и наслаждалась заслуженным отдыхом. На мониторе шла какая-то дорама (она любила земные сериалы, там было много полезных идей для будущих сценариев), в чашке дымился свежий кофе с корицей. Идиллия. — М-м-м, — промычала она довольно, делая глоток. На столе замигал огонёк. — Ну что там ещё? Она лениво ткнула пальцем в монитор, разворачивая сообщение. Входящий запрос. Приоритет: ВЫСОКИЙ. От: Высший Координационный Отдел Баланса. — Ого, — она даже привстала. — Высший отдел? Что стряслось? Война? Катаклизм? Конец света? Она открыла сообщение. Тема запроса: Коррекция энергетического дисбаланса Объекты: Ли Минхо (27) / Хван Хёнджин (27) Суть проблемы: Зафиксирован критический уровень накопившейся нежности, физического напряжения и нереализованной страсти. Объекты находятся в состоянии перманентного предвкушения, но не могут перейти к активной фазе в силу загруженности графиком и наличия соседей по общежитию в прошлом. Последствия: Риск перегрева систем, эмоционального выгорания и преждевременного поседения волос у обоих объектов. Рекомендация: СРОЧНО наладить сексуальную жизнь данных объектов. Женщина подавилась кофе. — Чего? — переспросила она у пустоты. Она перечитала сообщение. Потом ещё раз. Потом посмотрела на монитор, где как раз транслировалась текущая ситуация в сеульской квартире. — Сеул. Квартира Минхо и Хёнджина. 2 часа ночи. Они лежали в кровати. Оба не спали. — Минхо, — прошептал Хёнджин в темноту. — М? — отозвался тот. — Ты спишь? — Нет. — Я тоже. Пауза. — Думаешь о том же, о чём я? — спросил Хёнджин. — Если ты о том, что завтра в 6 утра подъём, а мы уже два часа ворочаемся, то да. — Я не об этом. — Я знаю, — Минхо вздохнул. — Я тоже не об этом. Ещё одна пауза. Длинная. Тягучая. Наполненная тем, о чём они молчали. — Хёнджин. — М? — У нас завтра выходной. — Я знаю. — И соседей нет. Чанбин с Джисоном уехали на съёмки. — Я знаю. — И мы... мы уже три месяца просто спим рядом и ничего не делаем, потому что то тур, то усталость, то... — То привычка ждать, — закончил Хёнджин. — Мы столько лет ждали, что забыли, что теперь можно не ждать. Минхо повернулся к нему. В темноте блеснули глаза. — Тогда, может... — Может. — Женщина в небесной канцелярии выдохнула. — Ну слава тебе... — она запнулась, понимая, что славить, собственно, некого, кроме себя. — Наконец-то. Она быстро набросала ответ в Высший Координационный Отдел: Запрос принят в обработку. Рекомендация: не вмешиваться. Объекты справятся самостоятельно. Достаточно лёгкого "случайного" стечения обстоятельств. Приложение: завтра у объектов выходной. Соседей нет. Кондиционер сломается ровно в 8 вечера, чтобы создать необходимость снять лишнюю одежду. Луна будет в нужной фазе. Всё остальное они сделают сами. Она отправила сообщение и откинулась на спинку стула. — Ну вот, — сказала она довольно. — Ещё двести душ будут счастливы. Или не двести, но две точно. Она сделала глоток кофе и снова уставилась в монитор, где двое парней в сеульской квартире наконец перестали разговаривать. — О, началось, — прокомментировала она, поправляя очки. — Интересно, сколько они продержатся до утра? Она достала попкорн. — Сеул. Квартира. 2:15 ночи. — Минхо... — Тш-ш. Не говори ничего. — Но я хочу сказать... — Потом скажешь. — Я люблю тебя. — Я знаю. Я тоже. — Очень сильно. — Заткнись уже. — Не могу. — Тогда хотя бы не мешай. — Женщина в небесной канцелярии улыбнулась, откусывая попкорн. — Хорошая работа, — сказала она сама себе. — Очень хорошая. За её спиной замигал новый запрос, но она махнула рукой. — Потом. Сейчас у меня важное наблюдение. И продолжила смотреть. — Где-то в Сеуле двое людей наконец перестали ждать и начали жить. По-настоящему. Во всех смыслах. А где-то в небесной канцелярии женщина в очках для чтения доедала попкорн и думала о том, что, пожалуй, это лучшая работа в мире.Небесная канцелярия. Продолжение. Женщина откусила ещё попкорна и придвинулась ближе к монитору. На экране разворачивалось действие. Двое мужчин в сеульской квартире наконец перестали сдерживаться, и зрелище было — пальчики оближешь. Особенно для того, кто видел всю предысторию: восемь лет томления, взглядов украдкой, нежности, которая копилась как снежный ком, и теперь этот ком покатился с горы, сметая всё на своём пути. — О-о-о, — протянула женщина, жуя. — А Минхо-то активный. Кто бы мог подумать. На экране беловолосый парень как раз нависал над своим женихом, и его глаза горели тем самым огнём, который не зажечь искусственно. — А Хёнджин... — она усмехнулась. — Весь такой громкий, активный, а под Минхо просто тает. Красиво. Она сделала пометку в блокноте: На будущее: сочетание "тихий сверху — громкий снизу" всегда работает безотказно. Занести в базу удачных комбинаций. — В дверь постучали. — Войдите! — крикнула она, не отрываясь от экрана. Вошёл молодой человек в строгом костюме, с папкой под мышкой. Судя по бейджику — стажёр. — Извините за беспокойство, — начал он. — Я тут принёс отчёт по... — Тсс! — она шикнула на него, не оборачиваясь. — Не видишь, я работаю? Стажёр замер, пытаясь понять, что именно она "работает". На экране двое парней целовались так, что у него самого уши покраснели. — Это... это входит в ваши обязанности? — осторожно спросил он. — Ещё как входит, — отрезала женщина. — Контроль качества исполнения желаний. Если я не прослежу, чтобы эти двое наконец реализовали всю накопившуюся энергию, завтра у них будут стрессы, срывы на репетициях и, не дай бог, ссоры. А мне потом разгребай. Стажёр моргнул. — Звучит логично. — Конечно логично. Я тут не просто так сижу. На экране Минхо как раз стягивал с Хёнджина футболку. Женщина одобрительно кивнула. — Хороший темп. Не спешат, но и не тормозят. Идеально. — А можно... — стажёр замялся. — Можно я тоже посмотрю? Для обучения? Она обернулась, окинула его взглядом. — Для обучения, говоришь? — Ну да. Я же должен понимать, как работают механизмы... — Ладно, — она подвинулась, освобождая место. — Садись. Но молча. И не подглядывай в чужие файлы. Стажёр присел на краешек стула, уставившись в монитор. — На экране происходило вот что: Минхо целовал Хёнджина медленно, глубоко, смакуя каждое движение. Его руки скользили по телу партнёра, изучая, вспоминая, дразня. — Ты как хочешь? — спросил Минхо, отрываясь от губ. — Всё, — выдохнул Хёнджин. — Всё, что ты захочешь. — Конкретнее. — Минхо... — Я хочу слышать. — Я хочу тебя, — Хёнджин сглотнул. — Хочу чувствовать тебя. Хочу, чтобы ты был во мне. Минхо улыбнулся — той самой хищной улыбкой, которую так долго прятал. — Умница. — В небесной канцелярии стажёр покраснел до корней волос. — Они... они такие... откровенные. — А ты думал, — женщина хрустнула попкорном. — Когда восемь лет копишь, потом словами не разбрасываешься. Каждое — на вес золота. — И часто у вас такое? — Постоянно. Люди вообще существа интересные. Могут годами молчать, а потом за одну ночь выдать программу на десятилетия вперёд. Она ткнула пальцем в экран. — Вот смотри. Видишь, как Минхо двигается? Осторожно, но уверенно. Он всё ещё проверяет, всё ли хорошо, не больно ли. А Хёнджин? Он полностью расслаблен, доверяет. Это идеальная динамика. — А откуда вы знаете, что им больно или нет? — спросил стажёр. — Опыт, — усмехнулась она. — И датчики. — Она указала на мигающие лампочки по краям монитора. — Уровень эндорфинов, окситоцина, адреналина. Всё под контролем. — На экране Минхо вошёл. Хёнджин выдохнул — длинно, прерывисто, зажмурившись. Его руки вцепились в плечи партнёра. — Смотри на меня, — попросил Минхо. Хёнджин открыл глаза. — Я здесь, — сказал Минхо тихо. — Я всегда здесь. Ты чувствуешь? — Да... — Я люблю тебя. — Я знаю. — Тогда двигайся со мной. Они задвигались в одном ритме. Медленно, глубоко, идеально синхронно. — В небесной канцелярии стажёр сглотнул. — Это... это красиво, — сказал он удивлённо. — Я думал, будет... ну, пошло. — Пошло — это когда нет чувств, — наставительно сказала женщина. — А когда есть любовь, даже самый интимный момент становится искусством. Запомни это. Пригодится. — Для чего? — Для всего. Для работы, для жизни. Любовь — это база, мальчик. Без неё всё рушится. Она отпила кофе. — На экране темп нарастал. Дыхание сбивалось, стоны становились громче, движения — резче. Комната наполнилась звуками, от которых стажёр покраснел ещё сильнее, но оторваться уже не мог. — Сейчас, — прокомментировала женщина, глядя на датчики. — Пик через три... две... одну... На экране Хёнджин выгнулся дугой, вскрикнув. Минхо замер на секунду, а потом рухнул рядом, тяжело дыша. — Есть, — довольно сказала женщина, ставя галочку в отчёте. — Контакт установлен. Энергия сброшена. Оба счастливы. — И всё? — разочарованно спросил стажёр. — А дальше? — А дальше они уснут, — она указала на экран. — Смотри. Минхо натянул одеяло на них двоих, притянул Хёнджина к себе, поцеловал в макушку. — Спасибо, — прошептал Хёнджин. — За что? — За то, что ждал. За то, что не торопил. За то, что любишь. — Дурак, — Минхо улыбнулся в темноту. — Это ты меня ждал. Восемь лет. — Оно того стоило. — Стоило. Они замолчали. Через минуту дыхание обоих выровнялось — они уснули, прижавшись друг к другу. — В небесной канцелярии женщина потянулась. — Ну вот, работа сделана, — сказала она. — Ещё два счастливых человека. Можно и по домам. — А они... — стажёр всё ещё смотрел на экран. — Они правда будут счастливы? — Посмотри на них, — она кивнула на спящих. — Они уже счастливы. Всё остальное — детали. Будут ссоры? Будут. Будут трудности? Конечно. Но они справятся. Потому что у них есть главное. — Что? — Доверие. И умение ждать. А это, мальчик, дорогого стоит. Она встала, накинула пиджак. — Идём, стажёр. Рабочий день окончен. Завтра новые запросы, новые судьбы. — А с ними что будет? — он кивнул на монитор. — А с ними будет жизнь, — улыбнулась женщина. — Долгая, счастливая, иногда сложная, но их. Всё, как они заслужили. Она щёлкнула пальцами, и монитор погас. — До завтра, ребята, — шепнула она в пустоту. — Сладких снов. — Где-то в Сеуле Минхо вздохнул во сне и прижался к Хёнджину крепче. Тот что-то пробормотал и улыбнулся, не открывая глаз. А где-то в небесной канцелярии гас свет, и две фигуры — женщина в очках и молодой стажёр — выходили в звёздную бесконечность, оставляя за спиной миллионы судеб, которые они помогали делать счастливее. И это было правильно.Тени Это началось незаметно. Настолько незаметно, что я пропустил первый сигнал. И второй. И третий. Минхо всегда был скрытным. Я привык к тому, что он уходит в себя, молчит дольше обычного, иногда сбрасывает мои руки, когда я пытаюсь его обнять. Это было нормально. Это был просто мой Минхо, которому иногда нужно пространство. Я ошибался. — Всё вскрылось случайно. Мы репетировали новую хореографию. Минхо двигался как обычно — пластично, точно, красиво. Но в какой-то момент он сделал резкое движение, и рукав его толстовки задрался. Я увидел полоску на запястье. Красную. Свежую. Он тут же одёрнул рукав, но я уже заметил. Я замер. Музыка продолжала играть, Чонин что-то кричал с другого конца зала, а я стоял и смотрел, как мир рушится у меня на глазах. — Минхо, — мой голос прозвучал хрипло. — Всё нормально, — ответил он, не глядя на меня. — Просто поцарапался. — Дай посмотрю. — Не надо. — Минхо. Он поднял глаза. В них было что-то, от чего у меня оборвалось сердце. Не боль. Не страх. Пустота. Та самая пустота, которую я не видел в нём уже много лет. — Не сейчас, — сказал он тихо. — Пожалуйста. И ушёл. — Я не стал его преследовать. Знал: если надавить, он закроется окончательно. Вместо этого я сделал то, что умел лучше всего — ждал. Вечером он вернулся в квартиру поздно. Прошёл мимо меня в душ, не сказав ни слова. Я слышал, как долго льётся вода, как он что-то уронил, как выругался тихо, приглушённо. Когда он вышел, на нём была длинная футболка с рукавами до локтя. Он лёг на свою сторону кровати, отвернулся к стене. Я лёг рядом. Не трогал. Просто лежал и смотрел в его спину. — Минхо, — позвал я тихо. — Не надо, — голос глухой, чужой. — Я никуда не уйду. Ты знаешь. Молчание. — Что бы там ни было, я рядом. Всегда. Он вздохнул. Дрогнул. Но не повернулся. — Ночью я не спал. Ждал, пока его дыхание станет ровным, и осторожно приподнял край рукава. Запястье было в порезах. Не глубоких — царапинах, будто он проверял, сможет ли сделать больно. Одни затянулись, другие — свежие, сегодняшние. Я насчитал семь. Семь раз, когда он причинял себе боль, а я ничего не замечал. У меня остановилось сердце. — Утро было тяжёлым. Минхо встал раньше меня — притворился, что спит, пока я не уснул под утро, и исчез. Я нашёл его на кухне, он пил кофе и смотрел в стену. — Поговори со мной, — попросил я, садясь напротив. — Не о чем. — О том, что у тебя на руках. Он дёрнулся. Поставил чашку так резко, что кофе выплеснулся на стол. — Ты не имеешь права... — Имею, — перебил я. — Потому что я твой жених. Потому что я люблю тебя. Потому что я не могу смотреть, как ты делаешь себе больно. — Тебе не обязательно смотреть. — Минхо. Он замолчал. Сжал губы так, что они побелели. — Это не то, что ты думаешь, — сказал он наконец. — А что? — Я не знаю, как объяснить. — Попробуй. Он посмотрел на меня. В его глазах плескалась такая боль, что я готов был провалиться сквозь землю, лишь бы её не видеть. — Иногда... иногда внутри становится так темно, что я перестаю чувствовать себя настоящим, — сказал он тихо. — Я смотрю в зеркало и не вижу отражения. Я трогаю себя и не чувствую прикосновений. А боль... боль помогает. Она возвращает меня в тело. Напоминает, что я существую. — Минхо... — Я не хочу умирать, — добавил он быстро. — Ты не думай. Я просто... мне нужно чувствовать. Хоть что-то. Я пересел к нему. Взял его руки в свои — осторожно, будто он был стеклянный. Провёл пальцами по шрамам. — Это не выход, — сказал я. — Есть другие способы чувствовать. — Какие? — Я покажу. Но тебе придётся мне довериться. Он смотрел на меня долго. Очень долго. А потом кивнул — чуть заметно, почти неуловимо. — Следующие недели были тяжёлыми. Я не отходил от него ни на шаг. На репетициях — рядом, дома — рядом, ночью — обнимал так, чтобы он чувствовал моё тепло каждую секунду. Я водил его к психологу — сначала под предлогом "общего обследования", потом он согласился ходить сам. Я учил его другим способам "чувствовать". Холодный душ, когда темнота накатывала. Громкая музыка. Бег по ночному Сеулу. Мои объятия — крепкие, до хруста, чтобы он знал: я здесь, я настоящий, он настоящий. — Больно? — спрашивал я, сжимая его в очередной раз. — Немного, — отвечал он. — Чувствуешь? — Да. — Хорошо. Запоминай это чувство. Оно реальное. Ты реальный. — Однажды ночью он проснулся с криком. Я включил свет — он сидел на кровати, трясясь, сжимая свои запястья. — Минхо! Минхо, смотри на меня. Он поднял глаза. В них был ужас. — Мне приснилось, что я... что меня нет. Совсем. Пустота. — Ты есть, — я взял его лицо в ладони. — Ты здесь. Я тебя вижу. Я тебя чувствую. Ты есть. — Докажи. Я раздел его. Медленно, осторожно, глядя в глаза. Потом разделся сам. Лёг сверху — не для секса, для контакта. Кожа к коже. Сердце к сердцу. — Чувствуешь? — спросил я. — Да. — Мой вес? — Да. — Моё дыхание? — Да. — Моё сердце? — Да. — Ты чувствуешь себя? Он замер. А потом расплакался — горько, навзрыд, прижимаясь ко мне всем телом. — Я боюсь, — вырывалось между всхлипами. — Я так боюсь, что это вернётся. Что я снова перестану чувствовать. Что ты устанешь. — Никогда, — пообещал я. — Я никогда не устану. Я буду здесь всегда. Каждый раз, когда темнота будет приходить, я буду светить. Пока ты не научишься светить сам. — Прошло полгода. Шрамы на запястьях Минхо затянулись. Остались только тонкие белые полоски — напоминание о том, через что мы прошли. Иногда он смотрел на них и молчал. Тогда я брал его руку и целовал каждую полоску. — Они часть тебя, — говорил я. — Они не делают тебя сломанным. Они делают тебя сильным. — Сильным? — усмехался он. — Ты выжил. Ты справился. Ты позволил мне помочь. Это и есть сила. Он смотрел на меня долгим взглядом. Потом улыбался — той самой улыбкой, ради которой я готов был на всё. — Я люблю тебя, Хван Хёнджин. — Я люблю тебя, Ли Минхо. Всегда. — Темнота не ушла навсегда. Она иногда возвращалась — тенью в углу, тяжестью в груди, желанием сделать больно. Но теперь он знал, что делать. Он приходил ко мне. Садился рядом. Говорил: "Мне страшно". И я обнимал его. Крепко. До хруста. Пока он не начинал чувствовать. Пока темнота не отступала. Снова. И снова. И снова. Сколько потребуется.Исцеление Год спустя. — Мы сидели на балконе нашей квартиры, пили чай и смотрели на ночной Сеул. Обычный вечер. Обычное счастье. Минхо был в футболке с коротким рукавом. Я поймал себя на том, что смотрю на его запястья — рефлекс, от которого не мог избавиться уже много месяцев. Тонкие белые линии всё ещё были видны, если присмотреться. Но теперь они не резали мне сердце так, как раньше. — Хватит пялиться, — сказал Минхо, не поворачивая головы. — Я их не стесняюсь. — Я знаю. — Тогда чего смотришь? — Любуюсь. Он фыркнул, но я видел, как дрогнули его губы. За эти месяцы он научился принимать комплименты. Не сразу, не всегда легко, но научился. — Знаешь, — сказал он вдруг, — я сегодня думал. — О чём? — О том годе. О том, как всё было. Я молчал, давая ему говорить. — Я помню то чувство, — продолжал он тихо. — Когда темнота приходила. Когда я переставал чувствовать себя настоящим. Когда резал, чтобы хоть что-то почувствовать. Это было... как в тумане. Будто не со мной. — Это было с тобой, — мягко сказал я. — И это нормально — помнить. — Я знаю. И знаешь, что странно? — Что? — Я благодарен той темноте. Я удивлённо посмотрел на него. — Чему? — Тому, что она привела меня сюда, — он повернулся ко мне. — Если бы не она, я бы не узнал, как сильно ты меня любишь. Как сильно можно любить. Как сильно можно бороться. — Минхо... — Я серьёзно, — он взял мою руку, переплёл пальцы. — Когда я был на дне, ты не отпустил меня. Ты спустился за мной и вытащил. Снова. Как тогда, восемь лет назад, когда я прятался в худи. Как всегда. — Я всегда буду спускаться, — сказал я. — Куда угодно. За тобой. — Знаю, — он улыбнулся. — Поэтому я и справился. — Мы замолчали. Ночь обнимала город, огни мерцали внизу, а здесь, на балконе, было тепло и спокойно. — Хёнджин. — М? — Можно я тебе кое-что покажу? Я кивнул. Он закатал рукав футболки выше, открывая запястье. Потом достал из кармана маленький фломастер — я даже не заметил, когда он его взял. — Что ты делаешь? — спросил я. — Смотри. Он начал рисовать на своей руке. Прямо поверх старых шрамов. Медленно, тщательно, с какой-то нежной сосредоточенностью. Через минуту я увидел, что получилось. Цветок. Тонкий стебель, нежные лепестки, чуть наклонённый бутон. Он закрывал шрамы, превращая их в часть рисунка. Линии порезов стали линиями листьев. — Это ты, — сказал Минхо, глядя на рисунок. — Ты вырос там, где была боль. Ты превратил шрамы в красоту. У меня защипало в глазах. — Минхо... — Я не могу стереть прошлое, — продолжал он тихо. — Но я могу сделать его частью чего-то красивого. С твоей помощью. Я притянул его к себе. Обнял так крепко, как только мог. Он обнял в ответ. — Я горжусь тобой, — прошептал я ему в волосы. — Так сильно горжусь. — Это ты меня таким сделал. — Нет. Это ты сам. Я просто был рядом. — Этого было достаточно. — Потом мы пошли спать. Он уснул быстро — в последнее время он спал лучше, почти без кошмаров. Я лежал и смотрел на его руку, на этот рисунок, на шрамы под ним. И думал о том, как мало нужно, чтобы исцелиться. Не забыть. Не стереть. А просто превратить боль во что-то другое. В цветок. В любовь. В жизнь. — Утром я проснулся от того, что кто-то щекотал мне нос. — Вставай, соня, — голос Минхо. — Завтрак готов. Я открыл глаза. Он стоял надо мной в фартуке, с лопаткой в руке, и улыбался. На его запястье всё ещё был тот рисунок — немного смазанный после сна, но всё ещё цветок, всё ещё символ. — Ты не смыл, — заметил я. — Не захотел, — он пожал плечами. — Пусть побудет. Я улыбнулся. — Иди сюда. — Я готовлю... — Иди сюда. Он подошёл. Я притянул его к себе на кровать, обнял, поцеловал в висок. — Я люблю тебя, Ли Минхо. Со всеми шрамами. Со всеми цветами. — Я люблю тебя, Хван Хёнджин. Спасибо, что не отпустил. — Никогда. — Завтрак подгорел. Мы ели тосты с джемом и смеялись над тем, какие мы безнадёжные. А на запястье Минхо всё ещё цвёл цветок. Стихи Это случилось обычным вечером. Я вернулся домой после записи — Минхо должен был быть на съёмках до поздна, поэтому я не ждал его раньше полуночи. В квартире было темно и тихо, только свет от уличных фонарей пробивался сквозь шторы. Я включил свет в прихожей и замер. На полу, прямо у двери, лежал листок. Сложенный вчетверо, как тогда. Восемь лет назад. — Сердце пропустило удар. Я нагнулся, поднял его. Пальцы дрожали, когда я разворачивал бумагу. Те же чернила. Тот же почерк. Но строки... *"Я больше не ищу себя в твоих слезах. Я нашел себя в твоей улыбке. Я больше не умираю, чтобы воскреснуть рядом с тобой. Я живу. Каждый день. Рядом с тобой. Я помню, как резал свою кожу, Чтобы почувствовать, что существую. Теперь я чувствую твои руки на своих запястьях. И этого достаточно. Я помню, как прятался в худи, Боясь собственного отражения. Теперь я смотрю в зеркало и вижу Того, кого ты любишь. И он мне нравится. Спасибо, что спустился за мной в темноту. Спасибо, что вытащил. Спасибо, что остался. Спасибо, что есть. Я люблю тебя. Не за то, что ты спас меня. А за то, что ты дал мне силы спасти себя самому. Твой Минхо"* — Строчки плыли перед глазами. Я перечитывал снова и снова, и каждый раз новые слёзы застилали взгляд. Восемь лет назад я нашёл его стихи, полные боли и тоски. А теперь... Теперь в них была жизнь. Я не слышал, как открылась дверь спальни. — Ты пришёл раньше, — голос Минхо. Тихий, чуть взволнованный. Я поднял голову. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. На нём была моя футболка — слишком большая для него, спадающая с плеча. Волосы растрёпаны, глаза красные. Он тоже плакал. Недавно. Много. — Ты... — мой голос сорвался. — Я хотел, чтобы ты нашёл, — сказал он. — Как тогда. Чтобы был сюрприз. — Минхо... — Я теперь пишу другие стихи, — он улыбнулся сквозь слёзы. — Про жизнь. Про свет. Про тебя. Я шагнул к нему. Он шагнул ко мне. Мы встретились посередине комнаты, и я прижал его к себе так крепко, что он охнул. — Тише, — прошептал он. — Я настоящий. Я здесь. — Я знаю, — я зарылся лицом в его волосы, вдыхая знакомый запах. — Просто... эти стихи... — Понравились? — Они... они разбили мне сердце. Но по-другому. Не больно. А... я не знаю... — Светло? — подсказал он. — Да. Светло. — Мы сели на диван. Я всё ещё сжимал листок в руке, боясь выпустить. Минхо сидел рядом, прижавшись к моему боку, и молчал. — Когда ты написал это? — спросил я. — Сегодня. Пока тебя не было. — Ты плакал. — Да. — Почему? Он помолчал. Потом взял мою руку, переплёл пальцы. — Потому что я вспомнил, каким был тогда. Того мальчишку в худи, который ненавидел себя. Который резал руки, чтобы почувствовать хоть что-то. Который писал стихи и подкладывал их, потому что не умел говорить иначе. — Я помню, — тихо сказал я. — А потом я посмотрел в зеркало, — продолжал он. — И увидел себя сейчас. И понял, что это два разных человека. И что между ними — ты. Я сжал его руку. — Я не сделал ничего особенного. — Ты сделал всё, — возразил он. — Ты ждал. Ты не сдавался. Ты видел меня, когда я сам себя не видел. Ты держал, когда я падал. Ты любил, когда я был нелюбимым даже для себя. — Минхо... — Дай договорить, — он поднял на меня глаза. — Я хочу, чтобы ты знал: каждый раз, когда я пишу стихи теперь, я пишу их не от боли. От благодарности. От счастья. От любви. И это — самое большое чудо в моей жизни. — Я не выдержал. Расплакался, как ребёнок, уткнувшись ему в плечо. Он гладил меня по голове, целовал в макушку и шептал что-то нежное, бессмысленное, тёплое. — Тише, тише, — говорил он. — Я здесь. Я никуда не уйду. Мы оба никуда не уйдём. — Ты... ты невозможный, — всхлипывал я. — Ты заставляешь меня плакать уже который год. — В этот раз хорошими слезами, — он улыбнулся. — Помнишь, ты говорил, что в моих слезах находил себя? Теперь я в твоих нахожу себя. Круг замкнулся. Я поднял голову, посмотрел на него. На его улыбку. На его глаза, в которых не было ни капли той прежней тьмы. Только свет. Только любовь. — Я люблю тебя, — сказал я. — Так сильно, что это невозможно выразить словами. — А ты попробуй, — он усмехнулся. — У тебя хорошо получается. — Всю жизнь буду пробовать. — Договорились. — Ночью, когда он уснул у меня на груди, я снова развернул листок. Перечитал последние строки. "Я люблю тебя. Не за то, что ты спас меня. А за то, что ты дал мне силы спасти себя самому." Я поцеловал его в макушку. — Ты спас себя сам, — прошептал я. — Я просто был рядом. И всегда буду. Он вздохнул во сне, прижимаясь ближе. А я всё смотрел на стихи и улыбался сквозь слёзы. Восемь лет назад он писал о смерти и воскрешении. Теперь — о жизни и любви. Мы прошли этот путь вместе. — Утром я проснулся от того, что кто-то щекотал мне нос бумажкой. — Новые стихи, — сказал Минхо, протягивая ещё один листок. — Про то, как ты храпишь. Я засмеялся, выхватил бумажку. Там было всего две строчки: "Ты храпишь как дракон. Но я люблю даже это. Твой навсегда." — Это не стихи, — сказал я. — Это любовь, — ответил он и поцеловал меня. И это было лучше любых стихов.Сюрприз Он ничего не знал. Я готовил это две недели. Тайком, пока он был на съёмках, на записях, на встречах. Пока думал, что я просто уставший жених, который много работает. Он не знал, что я собирал для него звёзды. — Вечер начался обычно. Минхо вернулся домой уставший, бросил сумку в прихожей, стянул куртку. Волосы растрепались, под глазами тени — тяжёлый день. — Есть что поесть? — спросил он, проходя на кухню. И замер. Я стоял у стола. За моей спиной горели свечи — не десятки, как в прошлый раз, а всего три. Высокие, белые, на простых подсвечниках. Они мерцали ровно настолько, чтобы комната утонула в полумраке. На столе — тарелка с его любимым десертом. Маленькие шоколадные эклеры, посыпанные орехами, политые карамелью. Рядом — бокал с тёмным вином, которое пахло вишней и временем. И никаких других блюд. Только это. — Что... — начал он. — Садись, — я указал на стул. — Сегодня только это. Он посмотрел на меня с подозрением, но сел. Я сел напротив. Между нами — свечи, шоколад, тишина. — Ты чего задумал? — спросил он, но в голосе не было страха. Только любопытство. — Ничего, — я улыбнулся. — Просто хочу побыть с тобой. Он хмыкнул, но взял эклер. Откусил. Закрыл глаза на секунду — я видел, как разгладилась складка между бровями. — Вкусно? — М-м-м, — промычал он довольно. — Ты где взял? — Не важно. Я протянул руку через стол. Взял его пальцы в свои. Он удивлённо поднял брови, но руку не убрал. — Можно тебя кормить? — спросил я. — Ты серьёзно? — Серьёзно. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул — чуть заметно, но согласно. — Я взял следующий эклер. Поднёс к его губам. Он открыл рот, откусил половину, прожевал медленно, не сводя с меня глаз. — Ещё? — спросил я. — Ещё. Я кормил его. Медленно. Смакуя каждое мгновение. Свечи горели, вино темнело в бокале, а между нами не было ничего, кроме этой тишины и шоколада на его губах. — Ты не ешь, — заметил он, когда я протянул ему очередной кусочек. — Я наедаюсь тобой. Он фыркнул, но я видел, как дрогнули его губы. Как порозовели щёки в свете свечей. Как глаза стали глубже, темнее, влажнее. — Ты невозможный, — сказал он тихо. — Ты это уже говорил. — Повторю. Ты невозможный, Хван Хёнджин. — Когда эклеры закончились, я взял его руку. Поднёс к губам. Поцеловал каждый палец, каждую костяшку, каждую тонкую линию, где когда-то были шрамы. — Я помню, — сказал я тихо, — как впервые увидел тебя. — Мы были детьми. — Мы были напуганными детьми. Ты — в своём худи, я — в своей маске уверенности. Мы оба прятались. Просто по-разному. Он молчал. Слушал. Сжимал мои пальцы. — А потом я нашёл твои стихи, — продолжал я. — И понял, что под этой колючей оболочкой — целый мир. Такой глубокий, такой болезненный, такой красивый. И я захотел в него войти. — Ты вошёл, — прошептал он. — Ты впустил. Я провёл большим пальцем по его запястью, там, где белели тонкие линии. — Я помню каждую твою боль, — сказал я. — Каждую ночь, когда ты просыпался в темноте. Каждую минуту, когда ты смотрел в зеркало и отворачивался. Каждый раз, когда ты резал себя, чтобы почувствовать. Он вздрогнул. Я сжал его руку крепче. — Я помню, — повторил я. — И я помню, как ты учился заново. Как впускал свет. Как позволял мне быть рядом. Как однажды посмотрел в зеркало и улыбнулся. — Ты был там, — его голос дрогнул. — Ты был там каждый раз. — И буду. Всегда. — Я встал. Подошёл к нему. Опустился на колени рядом со стулом. Заглянул в глаза. — Минхо, — сказал я. — Ты — самое прекрасное, что случалось со мной в жизни. Не потому что ты прошёл через боль. Не потому что ты стал сильным. А потому что ты — это ты. Твой смех, когда ты думаешь, что никто не видит. Твоя нежность, которую ты прячешь за колкостями. Твой голос, когда ты поёшь в душе. Твои руки, когда ты обнимаешь меня во сне. Слёзы текли по его щекам. Он не вытирал их. — Я люблю тебя, — продолжал я. — Не за то, кем ты стал. А за то, кем ты был всегда. Просто я не сразу увидел. А теперь вижу. Каждый день. Каждую минуту. — Хёнджин... — выдохнул он. — Я хочу, чтобы ты знал: даже если завтра мир рухнет, даже если всё, что мы построим, разрушится, даже если мы потеряем всё — у меня будешь ты. И этого достаточно. Всегда достаточно. — Он соскользнул со стула на пол. Прямо ко мне в объятия. Мы сидели на холодном полу, прижавшись друг к другу, и плакали. Оба. Светло. Свободно. Счастливо. — Ты... ты специально, — всхлипывал он куда-то в мою шею. — Ты специально заставляешь меня плакать. — Я заставляю тебя чувствовать. — Это одно и то же. — Значит, я делаю всё правильно. — Свечи догорели почти до основания, когда мы наконец поднялись. Я взял его за руку, повёл в спальню. Не для секса — просто чтобы лечь рядом. Чтобы обнимать. Чтобы дышать в унисон. — Хёнджин, — позвал он, когда мы уже лежали в темноте. — М? — Ты знаешь, что ты — единственный человек, рядом с которым я могу быть собой? — Знаю. — Ты знаешь, что я люблю тебя больше жизни? — Знаю. — Ты знаешь, что без тебя меня бы не было? — Ты был бы, — я поцеловал его в лоб. — Просто другой. Но я рад, что ты такой. Он вздохнул. Прижался ближе. — Спокойной ночи, Хван Хёнджин. — Спокойной ночи, Ли Минхо. — Утром я проснулся от того, что в комнате пахло шоколадом. Я открыл глаза. На тумбочке рядом с кроватью стояла тарелка с эклерами — новыми, свежими, политыми карамелью. И записка. "Ты кормил меня вчера. Сегодня моя очередь. Завтрак в постель. Люблю. Твой Минхо." Я улыбнулся. Он учился. Он тоже учился заботиться. Открываться. Любить не только принимая, но и давая. Я взял эклер, откусил. Шоколад растаял на языке. И это было слаще любых слов.Переписка Я лежал в кровати, жевал эклер и тупил в телефон, когда пришло первое сообщение. Минхо 🐱: проснулся? Хёнджин 🐶: жую твой шоколад Минхо 🐱: нравится? Хёнджин 🐶: ты спрашиваешь Хёнджин 🐶: где ты вообще взял их в 7 утра? Минхо 🐱: секрет Минхо 🐱: магия Минхо 🐱: связи с небесной канцелярией Я фыркнул. Он не переставал шутить про эту нашу внутреннюю шутку. Хёнджин 🐶: ты там где? Минхо 🐱: на кухне Минхо 🐱: кофе пью Хёнджин 🐶: иди сюда Минхо 🐱: зачем Хёнджин 🐶: хочу тебя видеть Минхо 🐱: я через стенку Хёнджин 🐶: иди сюда. пожалуйста. — Через минуту дверь открылась. Минхо вошёл с двумя кружками кофе, поставил на тумбочку и забрался ко мне под одеяло. Холодный, пахнущий утром и кофе, такой родной. — Зачем звал? — спросил он, прижимаясь. — Просто так. Он хмыкнул, но не отодвинулся. Я обнял его, поцеловал в макушку. Телефон снова завибрировал. Чонин 🐣: хёнджин-хён вы где Чонин 🐣: мы в студию собираемся Чонин 🐣: а вас нет Я закатил глаза. Хёнджин 🐶: мы дома Хёнджин 🐶: будем позже Чонин 🐣: почему Хёнджин 🐶: потому что Феликс 🐥: чонин не приставай Феликс 🐥: пусть побыдут вдвоём Чонин 🐣: а что они делают Феликс 🐥: не твоё дело Джисон 🐿️: оОООООО Джисон 🐿️: они там ЭТИМ занимаются? Чан 🐺: ДЖИСОН Чанбин 🐖: ахахахаха Сынмин 🦦: я вообще не в курсе разговора и мне хорошо Минхо заглянул в мой телефон и усмехнулся. — Напиши им правду, — сказал он. — Какую? — Что мы просто лежим и пьём кофе. — Не поверят. — Пусть не верят. Я улыбнулся и напечатал: Хёнджин 🐶: мы кофе пьём Чонин 🐣: АГА КОНЕЧНО Чонин 🐣: ТАК Я И ПОВЕРИЛ Феликс 🐥: чонин отстань от них Феликс 🐥: мы сами скоро придём к вам Минхо 🐱: НЕТ Минхо 🐱: не приходите Минхо 🐱: у нас выходной Джисон 🐿️: ОН ВЫПОЛЗ Джисон 🐿️: ЗНАЧИТ ТОЧНО ЧЕМ-ТО ЗАНИМАЮТСЯ Чанбин 🐖: джисон у тебя фантазия работает на полную Джисон 🐿️: а у тебя нет? — Мы с Минхо переглянулись и рассмеялись. — Они невозможные, — сказал он. — Как и мы. — Мы хотя бы тихо. — Мы громко, — поправил я. — Просто они не слышат. Он ткнул меня локтем в бок, но улыбался. Телефон снова завибрировал. На этот раз личное сообщение. Феликс 🐥: хёнджин-хён Феликс 🐥: вы как вообще? Хёнджин 🐶: нормально. а что? Феликс 🐥: просто проверяю Феликс 🐥: я за вас рад Феликс 🐥: серьёзно Феликс 🐥: вы столько прошли Хёнджин 🐶: спасибо, лисёнок Хёнджин 🐶: вы с чонином тоже Феликс 🐥: мы учимся у вас Феликс 🐥: ладно, не отвлекаю Феликс 🐥: целую Я показал переписку Минхо. Он прочитал, и его лицо стало мягче. — Хороший мальчик, — сказал он. — Они оба хорошие. — Как и мы. — Мы старые. — Мы опытные. Он фыркнул и снова уткнулся в телефон. — Минхо 🐱: кстати Минхо 🐱: я вчера стихи написал Хёнджин 🐶: покажешь? Минхо 🐱: потом Минхо 🐱: когда-нибудь Хёнджин 🐶: почему не сейчас? Минхо 🐱: потому что я стесняюсь Хёнджин 🐶: ты? стесняешься? после всего? Минхо 🐱: да Минхо 🐱: представь себе Хёнджин 🐶: ты прекрасен Минхо 🐱: не подлизывайся Хёнджин 🐶: подлизываюсь Хёнджин 🐶: и буду подлизываться Хёнджин 🐶: всю жизнь Минхо 🐱: ... Минхо 🐱: я тебя люблю Хёнджин 🐶: я знаю Хёнджин 🐶: я тебя тоже — Мы лежали в тишине, переписываясь, хотя были рядом. В этом было что-то интимное. Слова, которые легче писать, чем говорить. Нежность, которая помещается в экран, но не помещается в груди. Хёнджин 🐶: помнишь, как мы начинали? Минхо 🐱: помню Минхо 🐱: ты нашёл мои стихи Хёнджин 🐶: я испугался тогда Минхо 🐱: чего? Хёнджин 🐶: что ты ненастоящий Хёнджин 🐶: что ты только во сне Минхо 🐱: а я боялся что ты уйдёшь Минхо 🐱: когда узнаешь какой я на самом деле Хёнджин 🐶: дурак Минхо 🐱: сам дурак Я повернул голову и посмотрел на него. Он смотрел на меня. Улыбнулся. — Иди сюда, — сказал я вслух. — Я здесь. — Ближе. Он придвинулся. Я поцеловал его. Долго, медленно, смакуя. — Телефон снова зажужжал. Чонин 🐣: ТАК МЫ ВСЁ-ТАКИ ИДЁМ К ВАМ ИЛИ НЕТ Чонин 🐣: ОТВЕТЬТЕ КТО-НИБУДЬ Чонин 🐣: Я НЕСУ ПИРОЖНЫЕ Феликс 🐥: он правда несёт Феликс 🐥: мы уже в лифте Джисон 🐿️: ААААА Я ТОЖЕ ХОЧУ ПИРОЖНЫЕ Чан 🐺: джисон ты дома Чан 🐺: у тебя свои есть Джисон 🐿️: но у них вкуснее Минхо застонал и уткнулся лицом в подушку. — Скажи им, что мы не одеты, — пробормотал он. Хёнджин 🐶: мы не одеты Чонин 🐣: А МНЕ ПОХУ Чонин 🐣: ОТКРЫВАЙТЕ Феликс 🐥: чонин не выражайся Чонин 🐣: А ТЫ НЕ КОМАНДУЙ Я засмеялся. Минхо застонал громче. — Впусти их, — сказал он, поднимаясь. — А то выломают дверь. — Ты уверен? — Нет. Но выбора нет. — Я натянул штаны, пошёл открывать. На пороге стояли Чонин с коробкой пирожных и Феликс с пакетом сока. За их спинами маячили Джисон, влезший без приглашения, и Чанбин, который просто проходил мимо. — О, вы живы, — сказал Чонин, входя без спроса. — Как видишь. — А Минхо-хён где? — В спальне. Умирает от вашего шума. — Нормально, переживёт. Он протопал на кухню. Феликс задержался на пороге, посмотрел на меня с мягкой улыбкой. — Всё хорошо? — спросил тихо. — Да, — я улыбнулся в ответ. — Всё хорошо. — Я рад. Он чмокнул меня в щёку и прошёл за Чонином. — Через минуту из спальни вышел Минхо — взлохмаченный, в моей футболке, сонный и прекрасный. Прошёл на кухню, плюхнулся на стул. — Кофе дайте, — потребовал он. — Держи, — Феликс подвинул ему кружку. Минхо отпил, посмотрел на Чонина, который уже разворачивал пирожные. — Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени? — Время пить кофе и есть сладкое, — отрезал Чонин. — Всегда. — Логично, — согласился Минхо. Я сел рядом. Под столом наши руки нашли друг друга. Переплелись пальцы. — Тем временем в общем чате: Джисон 🐿️: они под столом держатся за руки я всё вижу Чанбин 🐖: мы все видим Сынмин 🦦: это мило Чан 🐺: не мешайте им Чонин 🐣: я вообще ничего не видел Чонин 🐣: я занят пирожными Феликс 🐥: врёшь Феликс 🐥: ты тоже смотришь Чонин 🐣: ну смотрю Чонин 🐣: но молча Джисон 🐿️: молча? ты? Чонин 🐣: ЗАТКНИСЬ — Мы с Минхо переглянулись. Он усмехнулся. — У нас лучшая семья, — сказал он тихо. — Лучшая, — согласился я. — Идиоты. — Наши идиоты. Он сжал мою руку под столом. И это было счастье.