Сквозь

Последние секунды матча должны были принадлежать ему. Исаги видел мяч, видел траекторию, видел всё, что должен был увидеть, чтобы забить гол, и всё равно не успел. Кайзер был быстрее. Он всегда был быстрее. Это ужасно злило Исаги. Он должен быть лучшим, а не этот поддонок. В мгновение, выводящее Исаги из ступора, удар, и сетка за спиной вратаря дрогнула, принимая то, что должно было стать его, Исаги, победой. Стадион взорвался, но для Исаги звук просто исчез, словно кто-то накрыл мир стеклянным колпаком. Он слышал только собственное дыхание, рваное, будто оно и вовсе не должно было быть его, будто не он дышал, а кто-то другой сидел у него внутри и рвал лёгкие изнутри, требуя выйти наружу, вылиться, уничтожить. Кайзер должен был сиять. Как солнце, он излучал эту уверенность, его сила пропитывала воздух каждый раз, когда он выходил на поле. Каждое его движение казалось таким, что расплавит саму плоть соперников. Но теперь, глядя на него издалека, Исаги видел только спину. Прямую, спокійну, недосяжну. Кайзер даже не оглянулся на ворота. Он и так знал, что мяч забит. Иначе быть не может. Поэтому просто развернулся с той самой раздражающей ухмылкой, которая Исаги снилась в кошмарах, от которой уже кишки сворачивало. Улыбкой человека, для которого победа не событие, а просто течение вещей. Для Кайзера это не была победа. Это было то, что должно было случиться. Какая жалость, что Исаги никогда не мог стать таким. Какая трагедия, что он всегда оставался по ту сторону этого взгляда. По ту сторону, откуда так хотелось перейти черту. Кайзер скользнул глазами по полю, лениво, как наглый кот, который даже не считает нужным пошевелить ухом. И этот взгляд зацепил Исаги. На миг. Всего лишь на одно короткое мгновение их глаза встретились. И в ту же секунду Кайзер уже смотрел куда-то ещё. Мимо. Сквозь. Как всегда. Так, будто Исаги был не живым, не игроком, не соперником, а просто частью поля. Разметкой, которую топчут ногами. Травой, которая растёт, чтобы её сорвали, растоптали. В этом взгляде не было даже презрения. Презрение требует, чтобы ты кого-то заметил. А здесь не было ничего, только пустота. Исаги ощутил её почти физически, как холод под ложечкой, как дыру в груди, которую ничем не закрыть. Он смотрел на Кайзера, на его спину, на осанку, на то, как он идёт к своим, и думал: почему? Почему он никогда не увидит? Почему он никогда не обернётся? Несс сразу подскочил к Кайзеру. Мальчишка, для которого Кайзер был смыслом всего, солнцем, вокруг которого он вращался. Он ловил каждое его слово, ловил каждый взгляд, ловил само его существование, будто без Кайзера внутри него поселилась бы пустота. Несс любил быть его тенью. Но только Несс. Не Исаги. Он никогда не отставал, что-то говорил, касался плеча, заглядывал в глаза. Кайзер едва кивнул, принимая эту преданность как должное, как самую обычную вещь в своей жизни. Его лицо оставалось тем же. Скучающим. Надменным. Таким, которое Исаги видел сотни раз, таким, которое каждый раз оставляло под рёбрами саднящее, липкое ощущение, таким, которое хотелось сломать, стереть, сделать своим. Матч закончился. Игроки, шумно переговариваясь, потянулись в раздевалку. Исаги не помнил, как передвигал ноги, помнил только спину Кайзера впереди и как она дразнила его самим своим присутствием. Она манила его, она звала его. Ему хотелось прикоснуться к ней, впиться пальцами, сломать, только чтобы почувствовать под кожей что-то живое, чтобы Кайзер наконец обернулся, посмотрел, заметил его. В душе вода била в спину горячая, почти кипяток, но Исаги не согревала. Он стоял, прижавшись лбом к кафелю, и перед глазами всё стоял тот взгляд. Скользящий. Пустой. Такой, в котором для него не было места. Пар застилал зеркало, делая его лицо размытым, чужим, почти таким же невидимым, каким он себя чувствовал. Исаги смотрел на свой силуэт и думал: сколько ещё можно быть пустотой? Сколько ещё можно смотреть на Кайзера и не быть увиденным? Он наклонился ближе к зеркалу, провёл пальцами по стеклу, оставляя линии на запревшем зеркале, пытаясь увидеть себя настоящего. Но видел только то, что видел Кайзер. Ничего. Размытые черты. Пустые глаза. Человека, которого не существует. Он даже не увидел меня. Эта мысль резала его, заставляя чувствовать себя ничтожеством, хотя он так не хотел. Она пришла откуда-то изнутри, неожиданно, остро, ввинтилась под рёбра и засела там, не хотела уходить. Он никогда не видел. Не хочет видеть. Я для него ничто. Мысли продолжали литься потоком, как и вода в душе, унося по течению. В мгновение Исаги распахнул глаза. Капли стекали по стеклу, искажая лицо, делая его чужим, расплывчатым. Он смотрел на себя, на того, кого Кайзер не замечает, и вдруг понял. Если Кайзер не видит его, значит, надо сделать так, чтобы увидел. Вперился глазами и не смог отвести. Даже если для этого придётся войти внутрь, под кожу, в самую суть. Даже если придётся сломать не только спину, не только осанку, но и его целиком. В голове стало тихо. Так тихо, как бывает только перед тем, как что-то внутри окончательно ломается и обратной дороги уже нет.

***

Часы на стене показывали далеко за полночь. Исаги этого не заметил. Луна светила так ярко, что тени от оконных рам ложились на пол чёткими, почти живыми полосами. Исаги шёл по коридору, куда не доставали лучи света, и не понимал, что им движет. Ноги сами несли его вперёд, будто знали дорогу лучше, чем голова. Он шёл по этому коридору целую вечность, хотя каждый поворот, каждая дверь были до боли знакомы, привычны, почти что родными. Где-то глубоко внутри, там, где не работают доводы и сомнения, уже давно жило одно решение. Его подсознание хотело этого. Оно решило это ещё утром, в ту самую секунду, когда Кайзер в очередной раз прошёл мимо, даже не взглянув в его сторону. Оно хотело сломать Кайзера. Сделать так, чтобы тот наконец увидел его. Чтобы не скользил взглядом сквозь, не смотрел мимо, а упёрся глазами и не смог отвести. Исаги остановился перед дверью. Тишина за ней давила на уши. Он приложил ладонь к дверної ручки. Всего одна преграда отделяет его от того, кто занимал все его мысли столько времени. Дверь открылась без звука. Исаги открыл её почти что распахнув, настежь, так что она ударилась об косяк, будто сама комната приглашала его. На кровати сидел он. Михаэль Кайзер. Не спал. Иза мыслей? Или ещё что-то. Тот не знал. Кайзер смотрел в окно тем же взглядом, будто он на всё вокруг так смотрит. Он хоть на что-то смотрел с интересом? Тот невольно перевёл взгляд и уставился таким же взглядом на Исаги. Тот медленно прошёл в комнату, не издавая ни звука, в ответ смотря на него. Так продолжалось ещё несколько секунд. Будто целую вечность они смотрели друг на друга. Кайзер по-прежнему глядел безэмоционально, пусто, будто перед ним было пустое место, будто Исаги до сих пор не существовало. И тогда Исаги накрыло. Он снова почувствовал этот взгляд. Взгляд безразличия. Взгляд, который говорил громче любых слов: ты ничто. Ты пустота. Тебя нет. Как же это бесило. Исаги накрыло волной адреналина, или чем-то большим, чем-то, что шло из самой глубины, из тех мест, где копилась эта липкая, гнилая обида. Его начало потряхивать. Пальцы сами сжались в кулаки, до боли, до белых костяшек. Он медленно шагнул к Кайзеру. Ещё шаг. Кайзер на мгновение удивился, это было видно, какая-то тень мелькнула в его глазах, он даже отшатнулся чуть назад. Но взгляд остался тем же. Пустым. Скользящим. Словно даже сейчас, когда Исаги подходил вплотную, Кайзер всё ещё не видел его. Перед тем как сойти окончательно с ума, Исаги выдохнул одно единственное слово. — Ты. В то же мгновение его руки уже были на Кайзере. Он схватил его за одежду, рванул вверх, одновременно вцепляясь пальцами в плечи, сжимая, притягивая к себе. И резким, почти профессиональным движением сломал хребет — ту самую надменную, ровную спину, которую так ненавидел.. Хруст прозвучал тихо, но в мертвой тишине ночи он показался оглушительным. Кайзер не успел даже понять, что случилось. В его глазах на миг мелькнуло что-то похожее на удивление, он опешил, не веря, что Исаги вообще способен на такое, что кто-то вообще способен на такое. А потом его накрыло. Резкая, слепая боль пронзила все тело, огненным проводом прошлась по позвоночнику, разрывая нервные окончания. Он хотел закричать, но легкие спазмировались, перехватило дыхание, и из горла вырвался только хриплый, задушенный выдох. Волна раскаленного железа прокатилась по телу, концентрируясь внизу, а потом... А потом ничего. От поясницы и вниз тело просто выключили. Как лампочку. Как телевизор, который перестает работать от одного щелчка. Кайзер чувствовал свою голову, плечи, локти, которыми ударился об пол, но ноги... они стали фантомными. Он знал, что они там, он видел их, но не чувствовал их веса, не чувствовал прикосновения к холодному полу. Они были его и одновременно уже не принадлежали ему. В его глазах наконец появилось то, чего Исаги никогда там не видел. Пустота исчезла. Надменность тоже. Осталось только что-то детское, беззащитное, растерянное — шок, непонимание и первый проблеск страха, за которым мелькнуло что-то из самого детства, что он так долго прятал. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Только руки еще царапали пол, пытаясь найти опору, оттащить тело, спастись. Но ниже пояса была только пустота. Исаги смотрел на него сверху. Смотрел на то, как Кайзер, великий, недосягаемый, идеальный, корчится на полу, пытаясь понять, что его больше нет и что больше никогда не будет. Что он сломан. Что он принадлежит тому, кого никогда не замечал. Исаги сел сверху, тяжело, неотвратимо, прижимая его тело к холодному полу. Исаги на мгновение застыл то ли осматривая Кайзера, то ли впав в ступор. Он полностью расслабился на его теле то ли от усталости, или же нарочно причиняя больше боли, хотя тот и так почти не дышал. Исаги медленно поднёс пальцы к лицу Кайзера, положил их на лицо, исследуя ровные черты от челюсти до подбородка, задержавшись на шее, будто пробуя на вкус ощущения, немного надавливая, а затем снова возвращаясь к лицу, теперь уже к глазу, массируя его, а потом резко погрузил пальцы под веко. Мир взорвался белым шумом. Это не было похоже на обычную боль; это было ощущение тотального вторжения в самую черепную коробку. Холодный воздух коснулся того, что никогда не должно было видеть света. Когда пальцы сжались, вырывая яблоко из глазницы, послышалось влажное, омерзительное чавканье — звук разрывающихся мышечных волокон и соединительных тканей. Острый, электрический прострел прошёл сквозь зрительный нерв прямо в мозг, будто раскалённая проволока прошила всю голову. Сознание затянуло кровавой пеленой, а пространство вокруг потеряло глубину, становясь плоским и зыбким. Последнее, что почувствовал Кайзер перед темнотой, это короткое, финальное натяжение мышцы, которое отозвалось где-то глубоко в затылке, и внезапную, звонкую пустоту там, где ещё секунду назад был взгляд. С последним разорванным нервом погасла и жизнь. Тело обмякло, становясь просто грудой искалеченной плоти. Зрачок второго глаза расширился, застывая в бесконечном ужасе, а из уголка рта вырвался последний, едва слышный выдох — звук уходящей души. Исаги смотрел в этот застывший глаз. Тот смотрел прямо на него. Не сквозь. Не мимо. Прямо. — Наконец-то ты смотришь на меня.