жажда неутолимая

@ksususu: Антош, тебя видно 🤭 @bi_liver: какой кошмар, он же его реально щас сожрёт!!1 😳😵☠️ @marina1985: у вас тут мальчик уплыл не опять, а снова 😏 Смешно им. Швырнув телефон в другой конец чёрного дивана, Антон порывается невротично взлохматить волосы и уже подносит руку ко лбу, но вовремя себя одёргивает. Если он испортит тщательно уложенную причёску до начала мотора, Маша за свои напрасные труды ему эту руку самолично из плеча вырвет и в задницу затолкает по локоть. А следом за ней и вторую — чтоб неповадно было. Может, ещё самую малость из эстетических соображений. Для симметрии, то есть. Конечно же, им смешно. Он бы и сам посмеялся над этой остолопской физиономией со скринов. Остекленелые глаза на выкате, незакрывающийся рот — прямо-таки шаблон для мемов. Если бы не сидел сейчас голой жопой на раскалённой сковороде стыда за тот прискорбный факт, что эта физиономия располагается аккурат на фасадной части его собственной головы. Щёки припекает. Благо, добротный слой грима надёжно скрывает это отягчающее обстоятельство от окружающих. Начинают разогреваться кончики ушей — а вот здесь уже крыть нечем. Антон воровато оглядывает студию, наполненную привычной, но пока ещё по-утреннему ленивой суетой подготовки к съёмкам. Все заняты своими задачами, до него и его дурацких ушей-предателей никому нет дела. И кажется, даже внезапный псих остался незамеченным. Это хорошо. Хорошо. Он успокаивается понемногу. Распластывается по дивану, дотягиваясь до телефона, забирает его обратно. Обшаривает карманы в поисках курилки. Думает: пора с этим заканчивать. С грёбаным твиттером. В изначальном плане этой игры в шпионов было подсмотреть одним глазком, где конкретно он палится. Так сказать, в превентивных мерах. Элементарная работа над ошибками: пункт первый — выяснить, где именно ты облажался, пункт второй — больше не повторять. Но в конечном итоге оказывается, что палится и лажает он абсолютно везде, а не повторять этого невозможно в принципе. Везде, где есть Арсений, если точнее. Да что уж таить, даже там, где Арсения нет, но кто-то умудряется вскользь помянуть его имя всуе. Арсе-е-ений. Нечеловечески красивый и совершенно невыносимый козёл. В мире Гарри Поттера в его жилах точно текла бы кровь вейлы. По Толкиену он наверняка стал бы эльфом. А в нашей вселенной он — главная и единственная причина остолопской физиономии, порнушных снов, стояков и поллюций в таких количествах, будто сломались незримые внутренние часы, и вместо того, чтобы Антону исполнилось тридцать, ему во второй раз стукнуло пятнадцать со всем полагающимся ворохом пубертатной лабуды. Арсений пробуждает в нём что-то неадекватное, нездоровое, по-животному дикое. Его и впрямь хочется сожрать, это они точно подметили. Только вовсе не так романтично, как себе думают. Хотя жадно вылизать его рот, искусав губы, исколов щетиной свежевыбритый подбородок, тоже хочется. Изучить каждый квадратный миллиметр этого рта языком изнутри, ощупать сначала резцы, а затем и моляры, попробовать дотянуться до глотки — хочется. Да не только рот, всего Арсения целиком облизать, как огромный леденец, от мочек ушей до кончиков пальцев ног, и отсасывать ему, пока жевательные мышцы не сведёт намертво, пока не выдоит его досуха, ни капли не проронив мимо — тоже хочется. Но ещё: вгрызться в шею зубами совсем нешуточно и трясти, быстро и резко трясти башкой из стороны в сторону, как делают хищники, поймав добычу. Особенно, когда на концерте Антон преувеличенно низко басит ему, неподвижно замершему в кукольном амплуа, бесполезные команды для голосового управления в самый затылок, стоя так близко, что голову дурманит запах парфюма с кислой примесью пота после того, как Арсений минут двадцать кряду скакал, точно заведённый, и даже в скрадывающих детали контрастах сценического освещения видно, как шевелятся на его коже волоски от горячего дыхания, как собираются мурашки. Вот тогда нестерпимо хочется вцепиться. Вонзить в эту белую шею зубы по самые дёсны, чуть сбоку, пониже уха, чтобы не обломать клыки о хрящи трахеи и позвонки. Узнать вкус его крови, припасть к разорванной сонной артерии, точно к питьевому фонтанчику, отгрызть и съесть кусок плоти. Но сначала утащить, не разжимая челюстей, в тёмный угол, чтобы никто не позарился и не посмел помешать. Вот они охуеют, если однажды ему до того переклинит башню, что он не удержится. «Общественность в шоке: всеми любимый комик Антон Шастун оказался маньяком-каннибалом и заживо съел своего коллегу по “Импровизации”». @bi_liver: а я говорила, реально сожрёт!! 😱 @msmarble: Думала, фраза “смотреть как на кусок мяса” — это уничижительная метафора к похоти, а не вот это вот всё… 😰 @improvizayka22: Как мы пропустили все ред флаги??? Он же столько раз говорил, что любит непрожаренные стейки и тартар, а его любимый ресторан — “Жажда крови”! 🤯 @src138x62: так артон теперь стопроц канон или чо? шатун от любви попова сожрал или потомучто так его терпеть немог что за хотел шоб его не було? кто шарит поясните пж Нет. Нет, тогда уже станет совсем не смешно. Поэтому надо держаться. Держаться, когда Арсений опять входит в раж во время мотора «Историй», ведь топ-3 его излюбленных ролей: разнузданные шлюхи, жертвы абьюза и животные. А значит, он опять будет похабно флиртовать, снимать с себя одежду, просить его отшлёпать опрометчиво снятым ремнём, и Антону до лопающихся от перенапряжения височных вен придётся давить в себе свирепое, огнедышащее желание действительно это устроить. Прямо на сцене, плевав на Поза с Серёгой, камеры, зрительный зал. Поставить к одной из дверей, уперев ладонями в косяк, «ноги шире, поясницу прогни, считай до десяти», и взять удар поразмашистей. Или нет, лучше так: «коленями на край стула, руками держись за спинку». Неудобно, он быстро начнёт терять равновесие и, наклоняясь ниже для большей устойчивости, только сильнее подставляться. Свист рассечённого ремнём воздуха, звонкий хлопок дублёного чепрака о холёную чувствительную кожу, короткий высокий вскрик. Четырёхсантиметровая в ширину поперечная полоса через обе половинки сначала бледнеет, затем наливается кровью, вот-вот припухнет, а может, и зарубцуется по краям. Или вообще так: самому сесть на стул, Арсения положить животом на свои колени, ремень — к чёрту, только собственная решительно безоружная ладонь и его обнажённые, беззащитные ягодицы. Очная ставка. Чтобы не просто видеть — чувствовать, как он вздрагивает, ощущать отдачу от каждого удара горячим жжением на руке. Чтобы пунцовые следы оставались не абстрактными полосами, а в виде отпечатков своей же ладони. Его личными, неповторимыми метками, будто подпись в договоре владения. Овладения, если точнее. Будто клеймо узурпации. «Ты сбился со счёта, Арс, начинай сначала». Арсений — настоящий, сайгаком скачущий по сцене в самом разгаре мотора «Историй» — что-то говорит, но Антон не слышит. У Антона в голове Арсений выдуманный стонет и хнычет, извиваясь ужом на его коленях, сучит ногами, пережидая вспышку боли, так хрипло и тяжело дышит, со свистом втягивая воздух, что кажется, кончит тут же, едва прикоснёшься к его колом стоящему члену, но послушно продолжает считать прилетающие по жопе немилосердные шлепки. Арсений реальный что-то от него хочет. Похоже, Антон опять прозевал какие-то до усрачки важные детали его шизоидного сюжета, и он с минуты на минуту из-за этого взбеленится. Вот поэтому надо держаться. Когда Арсений вновь смотрит снизу вверх широко распахнутыми глазами вспугнутой лани, притворно блеет дрожащей овечкой, пятится или внезапно паршиво отыгрывает несуществующую пощёчину якобы от руки Антона (то есть, его персонажа, конечно) — держаться. Душить в зачатке клокочущий гортанным рыком звериный инстинкт словиться всерьёз. Разойтись вовсю и зажать его между этих дверей, крепко взять за горло, превращая фальшивый испуг в натуральный, обхватить поперёк живота, приподнимая над полом. «Ты же этого хочешь, Арс? Тебя же так заводит роль жертвы. Ну так давай поиграем». Поймать, пленить, утащить. Моё-моё-моё. Приковать наручниками, связать. Не пущу, никому не отдам. Искусать до синяков, расписать тонкую, прозрачную кожу бордовыми засосами, выложить ими свои инициалы и, безостановочно, до изнеможения трахая его, спрашивать: «Кому ты принадлежишь?», — и раз за разом слышать в ответ: «Тебе». «Кто твой папочка?» — «Антон Шастун!» Блять, надо держаться! Когда Арсений опять сидит в этой своей бесстыдно-покорной позе сабмиссива или — ещё хуже — ползает по сцене на коленях, выгибая спину, припадая грудью на пол, обтираясь плечом о ноги Антона, ни в коем случае не представлять на нём ошейник, а поводок в своей руке. Держать в узде желание расстегнуть ширинку, взять его за волосы и вложить член ему в рот. Не докручивать в своём кипучем, сексуально неудовлетворённом воображении, что говорить он не может вовсе не по роли, а потому что в заднюю стенку глотки ему утыкается головка силиконового кляпа в виде фаллоса, надёжно застёгнутого на затылке. Сквозь кляп сочится слюна, свиваясь вязкими нитями, от давления на корень языка у него слезятся глаза. В заднице пробка с десятком виброрежимов, пульт от неё там же, где и поводок — в беспокойных пальцах Антона. Арсений едва-едва держится даже на четырёх конечностях, сдавленно мычит носовыми, дрожит, мышцы сокращаются непроизвольно, с члена капает смазка, кожа блестит от пота, а когда он припадает на руки, ложась грудью на пол, выгнувшись в пояснице и вскидывая бёдра ещё выше, на его ошейнике забавно бряцает бубенчик. Антон подумывает сменить его на золотую подвеску с гравировкой. Что-то типа: «Если вы меня нашли, пожалуйста, верните обратно моему владельцу, Шастуну А. А.» — Арсению бы понравилось. Выдуманному Арсению, конечно же. Реальный Арсений, слава богу, понятия не имеет, какой пиздец творится у Антона в башке, годами очень тактично притворяясь, будто не замечает этих пожирающих, ненасытных взглядов. Реальный Арсений, к счастью, до сих пор знать не знает, как часто у Антона его инстаграм в параллельном просмотре с гей-порно. Он всегда очень вовремя отводит глаза, позволяя безнаказанно на себя пялиться, но никогда не обещает взаимность. И нет, конечно, Антон не льстит себе: дело не в нём. Не в каких-то его личных, особенных привилегиях, а всего-навсего в том, что Арсений с таким сальным вниманием ото всех вокруг давным-давно примирился. Арсения хотят все, даже у натуралов в глазах нет-нет да мелькнёт позорное желание им овладеть, но сам он не принадлежит никому. Это аксиома. Постулат. Догма. А даже если Арсений и захотел бы кому-нибудь принадлежать, то уж явно не Антону. В его списке контактов наверняка найдётся десяток-другой вариантов поубедительнее. Поэтому всё, что Антону теперь остаётся — вновь и вновь ловить этот свой туповатый остолбенелый ступор, смотреть долго, неотрывно, по-волчьи голодно, несдержанно облизывая пересохшие, истерзанные губы. Вовремя вскакивать со стула, уходить за умозрительные кулисы, упрямо игнорировать все флиртующие намёки. Не подходить слишком близко, не вестись, когда Арсений опять распаляется и расплёскивает искры во все стороны. Брать на себя роли каких-нибудь додиков или дряхлых дедов, чтобы погасить вспыхнувший пожар кринжовой комедией. Чуть-чуть не уследишь за обстановкой — и вот уже случится осечка, рука сама собой взметнётся шлёпнуть его по заднице, будто свою маленькую сучку. «Что ты тут устраиваешь? Я же тебя сейчас накажу». А хуже всего: Арсений ведь ещё и подыгрывает, смеётся смущённо, ни черта не убедительно уворачиваясь — и впрямь как маленькая сучка. И от этого сразу хочется притянуть его к себе ближе, пощипать за бока, чтобы звонко, разливисто захихикал, по-хозяйски сжать ягодицы, пожамкать, помять с чувством, с толком и тщанием. От этого хочется уложить его на подушки, стянуть вечно мешающее бельё и нырнуть между этих ягодиц языком. Вылизывать его бесконечно долго, пока рот не онемеет и челюсть не затечёт. Тискать, дразнить, посасывать, прикусывать. Жарко, мокро, слюняво трахать его языком и, может быть, немного пальцами. Заставить кончить минимум раза три подряд, не давая и минутной передышки, не позволяя отдышаться, высвободиться и прийти в себя. «Шаст, пожалуйста!» — «Лежать, я сказал». Мышцы крепко, конвульсивно сжимаются, чувствительность обостряется после оргазма. Арсений скулит, стаскивает простынь с половины кровати в импульсивной, бездумной нужде за что-то хвататься, но больше не пытается отстраниться, а потом хрипит нечеловеческим утробным басом, совсем теряя себя. Господи, невозможно, сука, просто невозможно! @angel_jk: Если мой будущий мужик не будет на меня смотреть так же, как Антон на Арсения, то нахер мне такой мужик 🙅‍♀️ О, sweet summer child, мрачно думает Антон, если какой-нибудь мужик так на тебя посмотрит, ты, скорее всего, убежишь от него с криками «Маньяк!» и будешь абсолютно права. @ih8it: мда, беливеры опять видят только то, что хотят 🙄 шастун просто вопрос как обычно не понял, вот и пялится. ждёт, когда арсений всё ему разжуёт Отчасти юзернейм прав, чего уж скрывать. Антон ведь тогда и правда не понял вопрос. Но не потому, что до такой степени деревянный, а потому что энергично артикулирующий рот Арсения, от которого Антон не отрывался даже для того, чтобы моргнуть, пока белки глаз не высохли и не начали зудеть — эти его губы, складывающиеся трубочкой на «у», улыбающиеся в «и», этот его мелькающий между зубов юркий язык, выгибающийся ложкой к нёбу на «л», это его широкое, определённо способное на очень многое «а»… Так вот, этот блядский рот Арсения произносил только: «Трахни меня». «Чё ты замер? Выеби меня, говорю». «Прямо здесь. Разложи меня на этом самом столе. Покажи, на что способен, ковбой». «Закинь мои ноги себе на плечи и вдалбливай меня в эту столешницу, пока я начисто не потеряю способность складывать буквы в слова и мне не останется только мычать, только безотчётно стонать, вскрикивая в полный голос от твоих особенно резких толчков, когда ты с размаха входишь в меня до упора». «М-м-мхм! А-ах, Ша-а-аст, да-да-да!» «Будь со мной жёстким. Оттрахай меня так, чтобы потом я ещё несколько дней фантомно ощущал в себе твой член, распирающий изнутри». «Да перестань пялиться, как дурак! Делай, что говорю! Ну же!» «Ты меня вообще слушаешь?» «Шаст?» — Шаст! — А? — встрепенувшись, Антон выскальзывает из галлюцинаторных воспоминаний ошалевший, перегревшийся, опьянённый. — Мы готовы, говорю, снимать. Ты где вообще? — Я тут, я… Ща, мужики, только в толкан сгоняю и буду железно готов, — проморгавшись, он подрывается с дивана, попутно натягивая объёмную толстовку пониже. — Блин, Шаст, а раньше не мог? Сидел тут, в телефон залипал. — Да мигом я, не газуйте, ну.