Ужастик

За окном, едва заметным в полумраке, моросил тихий дождь — капли, словно робкие путники, стучались в стекло и неторопливо скользили вниз, оставляя за собой извилистые следы. В этой влажной, окутанной осенней меланхолией атмосфере двое юношей сидели на кровати Юджина — в их скромной комнате в общежитии, где каждый предмет хранил отголоски совместных дней. Телефон, установленный на подставке, мерцал экраном: на нём разворачивались мрачные сцены очередного хоррора. Юджин, вовсе не питавший страсти к подобным фильмам, терпеливо оставался рядом — ради того, кто был ему дорог. Каждый внезапный скример заставлял Оттингера вздрагивать: он невольно подскакивал, инстинктивно хватая локоть младшего Аддамса, а порой и вовсе тянулся за ингалятором. Пагсли, сидя рядом, улыбался — но улыбка эта была тревожной. Свободной рукой он осторожно, почти невесомо, проводил холодными кончиками пальцев по кудрявым волосам Юджина. В глубине души он переживал: видел, как дрожит его партнёр, понимал, что тот терпеть не может таких фильмов. Пагсли не хотел, чтобы страх лишил Юджина спокойного сна, — и спустя пару минут решительно выключил видео, мягко обняв его. Кудрявый юноша облегчённо вздохнул. — Mio caro… — тихо произнёс Пагсли- он любил так называть Юджина, перенимая привычку у отца. — Зачем согласился, если боишься? — Ну, ты ведь всегда смотришь со мной всё, даже если тебе неинтересно, — отозвался Юджин. — Вот и я решил быть рядом, хотя… Знаешь, уже пожалел об этом решении. Ты смотришь всякую… дичь. •••• Прошло всего ничего — лишь несколько хрупких мгновений отделяли их от того часа, когда свет в комнате погас, а тишина общежития мягко опустилась на Невермор, словно тяжёлый бархатный занавес. Кровати приняли своих хозяев, одеяла укрыли плечи, и казалось, что ночь уже вступила в свои права. Но сон не спешил к Юджину. После ужастика, который так самоуверенно выбрал Пагсли, воображение Оттингера разыгралось с пугающей силой. Каждый случайный шорох за окном, каждый скрип старых половиц, каждый тихий перестук жучков в террариумах звучал для него как предвестник чего-то тёмного и неизбежного. Он ворочался, сбивая простыню, всё глубже и глубже зарываясь в одеяло, пока не превратился в дрожащий кокон — словно гусеница, прячущаяся от жестокого мира. С верхнего яруса двухэтажной кровати раздался лёгкий шорох. Пагсли, не спавший и сам, перегнулся через край, всматриваясь в темноту. — Юджин, не можешь уснуть? В его голосе не было насмешки — только мягкая забота, непривычная, но искренняя. — Да… — отозвался Юджин, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле. — Всё-таки это было ошибкой — смотреть то, что смотришь ты. В этих словах не было упрёка, лишь тихое признание. И всё же Пагсли ощутил, как внутри него шевельнулась вина — тонкая, острая, как иголка. Он прикусил уголок нижней губы, задумчиво свёл брови и, не говоря больше ни слова, спустился вниз. Матрас мягко прогнулся, когда он запрыгнул на кровать Юджина и сел рядом. Тыльная сторона его ладони осторожно коснулась щеки Оттингера — почти невесомо, будто проверяя, не исчезнет ли он от прикосновения. Юджин отвёл взгляд, смущённо нахмурился и придвинулся ближе к стене, освобождая место. — И чего ты сидишь… — пробормотал он, стараясь спрятать дрожь за привычной иронией. — Ложись давай. А то потом на всю общагу будешь жаловаться, что я тебе спать не давал… В тот раз пошли разные, кхм… слухи. На мгновение Пагсли поднял взгляд к потолку, будто в темноте могли отразиться воспоминания о тех днях, когда почти весь Невермор перешёптывался о них — о странной паре, о взглядах, о слишком долгих прикосновениях. Слухи витали в коридорах, как призраки, но ни один из них не был страшнее одиночества. Он не стал спорить. Просто лёг рядом — близко, но осторожно. Его руки сомкнулись вокруг Юджина в крепких, но бережных объятиях: в них было достаточно силы, чтобы защитить, и достаточно нежности, чтобы не причинить боли. Комната наполнилась тишиной. Лишь едва различимый скрежет жучков в террариумах да далёкое дыхание ночи за окнами сопровождали их покой. Сердце Юджина постепенно замедляло свой тревожный ритм, растворяясь в спокойствии чужого тепла. Мысли о страшных тенях и выдуманных чудовищах тускнели, рассыпались пеплом и исчезали без следа. Он засыпал медленно, доверчиво, сжимая пальцами ткань футболки на груди Пагсли — будто боялся, что стоит отпустить, и ночь снова станет холодной и пугающей. Пагсли почувствовал, как дыхание рядом выравнивается, как тело в его руках тяжелеет от сна. Он осторожно склонился и коснулся губами лба Юджина — тихо, почти благоговейно, словно ставил невидимую печать покоя. А затем и сам позволил ночи унести себя следом — туда, где нет шорохов, нет страхов, а есть лишь тёплое дыхание рядом и спокойствие, которое сильнее любых кошмаров.