Разрыв или новый этап?

Их дружба началась совсем недавно — ещё хрупкая, ещё неуверенная, словно первый весенний росток, который только-только пробился сквозь холодную землю. Но для Пагсли Аддамса это уже было событие почти космического масштаба. Он светился редкой, почти детской радостью, будто ему подарили целый мир, уместившийся в одном человеке — в кудрявом, немного неловком, но удивительно тёплом Юджине Оттингере. Пагсли следовал за ним повсюду — по коридорам Невермора, по лестницам, по тенистым аллеям двора. Он рассказывал истории из своей жизни — с воодушевлением, с огоньком в глазах, с интонацией, будто делился чем-то обыденным. В его устах рассказы о семейных экспериментах, о странных традициях, о пугающих происшествиях звучали так же естественно, как разговор о погоде или расписании занятий. Юджина же от этих подробностей передёргивало. По его коже пробегали мурашки, он неловко улыбался, иногда вздрагивал, но терпеливо слушал — поначалу. Однако постоянное присутствие, непрерывный поток слов, странный, тяжёлый юмор — всё это постепенно начало давить. Не резко, не внезапно, а медленно, как вода, капля за каплей точащая камень. Юджин вдруг поймал себя на том, что устал. Устал от шагов за спиной, от голоса, который не умолкал ни на минуту, от ощущения, что у него не остаётся ни капли личного пространства. И он начал отдаляться. После уроков он больше не задерживался рядом. Исчезал почти сразу, растворяясь в коридорах, будто тень. Возвращался в комнату лишь поздним вечером, когда день уже клонился к ночи, а разговоры затихали сами собой. Он избегал взглядов, не отвечал на сообщения, находил тысячи мелких причин, чтобы не пересекаться. Пагсли заметил это почти сразу. И вместе с этим к нему вернулось знакомое, болезненное чувство — одиночество. Оно подкрадывалось незаметно, но затем вцеплялось в грудь, как дикий зверь, терзая изнутри. Оно напоминало о прошлых школах, о косых взглядах, о шёпоте за спиной. Напоминало о том, каково это — быть лишним. Он не выдержал. После занятий Пагсли направился прямиком в клуб пчеловодов — туда, где Юджин, скорее всего, прятался среди ульев, рамок и ровного, успокаивающего жужжания. И он не ошибся. Маленькая комнатушка была наполнена мягким запахом мёда и воска. Юджин стоял, сосредоточенный, склонившись над своими делами, будто весь внешний мир перестал для него существовать. Но стоило двери тихо закрыться за спиной Пагсли, как воздух изменился. Аддамс подошёл ближе и аккуратно, но решительно прикрыл дверь, отрезая их от возможных свидетелей. — Юджин… что происходит? — его голос звучал глухо, почти надломленно. — Почему ты меня избегаешь?.. Юджин замер. Его пальцы остановились, дыхание стало глубже. Он понимал — больше тянуть нельзя. Разговор, от которого он так старательно уходил, всё равно настиг его. Он медленно повернулся. — Кажется, пора поговорить… — произнёс он, вдохнув и выдохнув так, будто собирался прыгнуть в холодную воду. Его лицо стало серьёзным, непривычно строгим. В глазах не было привычной мягкости — только решимость, почти жёсткость. — Ты мне надоел, — слова упали тяжело, как камни. — Твой голос. Твоё поведение. Твой характер… Всё в тебе вызывает у меня какие-то странные, непонятные чувства. И это… это тошнотворно. Повисла тишина. Пагсли стоял неподвижно, будто время вокруг него остановилось. В его памяти пронеслись годы — насмешки, подколы, холодные взгляды одноклассников, издевательства в прошлых школах. Он переживал и худшее. Но почему-то именно эти слова оказались самыми болезненными. Потому что они исходили не от случайных людей. А от первого — и, казалось, единственного — человека, которого он подпустил так близко. Они пронзили его глубже, чем любая насмешка. Осели в груди тяжёлым комом, впились в сердце острыми осколками. И в этот момент одиночество вновь победило — не громко, не драматично, а тихо, почти беззвучно, как треск тонкого стекла, которое наконец не выдержало давления. —Да.. Я понимаю — Пагсли звучал подавленно, слова кудрявого парня разбили его, заставляя чувствовать неприятное состояние души. И развернувшись, Аддамс покинул помещение.