Февраль 2017. Нью-Йорк.
20 февраля 2026 г., 00:31
Февраль 2017. Нью-Йорк.
***
В отношениях Ильи и Шейна наступил тот период, когда оба уже не могли обманывать себя мыслью, что это лишь случайные встречи, просто «сброс напряжения» или затянувшийся эксперимент. Каждое расставание оставляло после себя не чувство удовлетворения от секса, а запускало тщательный подсчет логистических схем для следующего не-свидания. Встречи планировались уже не по графику концертов, а по уровню невыносимости желания и тоски. Илья впервые осознал это в самолете по дороге из Монреаля в Нью-Йорк. Все полтора часа полета, вместо того чтобы посмотреть ноты перед репетицией, Илья пялился в иллюминатор и вспоминал, как Шейн улыбнулся, когда они прощались в Квебекской консерватории. Улыбка была не «журнальная» — годами отработанная для прессы, публики и окружающих, а легкая, неумелая, как будто вопросительная: «Я правильно делаю? Тут же надо улыбаться?» Эта улыбка заводила Илью до звездочек перед глазами. «Я влюбился, — понял Илья тогда с ужасом. — Влюбился в Мистера „Конечно, я знаю французский“, который ночью отсосет мне, не поморщившись, а при свете дня едва может пожать мне руку». И в этом была проблема. Потому что в постели Шейн был страстным и отзывчивым. Илья мог делать с ним практически что угодно — и Шейн только просил ещё. Но как только ноги Шейна касались прикроватного коврика, он превращался в другого человека. Напряженного, отстраненного, чужого. Илья в эти моменты ощущал себя эскортником, который выполнил свою задачу и теперь должен скрыться с глаз долой. Илье легко давались прикосновения: рукопожатия, объятия, танцы в клубе, секс. Так он выражал симпатию, тепло, поддержку, извинялся, подбадривал и сам нуждался в том же. После особенно удачного концерта он мог переобнимать весь оркестр, хлопнуть по плечу знакомого журналиста, пожать руку осветителю. Ему это было нужно, как воздух. Да, он рос в среде, где такое порицалось и считалось слабостью, но когда лет в четырнадцать Илья вдруг понял, что некоторым людям нравится, когда Илья их трогает, а некоторым нравится трогать его в ответ, жизнь Ильи стала куда легче.***
Шейн был полной противоположностью Ильи. Он, казалось, только скрипку держал как следует — весь остальной мир раздражал мистера Праведность своими попытками вторгнуться в его личное пространство. Шейн смотрел, как Илья расцеловывает в обе щеки девушку, принесшую ему букет, и Илья не мог прочитать его взгляд. То ли осуждение, то ли равнодушие, то ли что-то ещё. А Шейн умирал от ревности. Он ревновал Илью не к конкретному человеку. Шейн тоже хотел уметь так. Хотел подойти к Илье после концерта и обнять при всех. Хотел взять за руку, когда они шли по улице. Хотел просто сидеть рядом в баре, касаясь плечом, и не думать о том, кто что подумает. Но стоило ему не просто попытаться, а хотя бы захотеть — тело деревенело, руки не поднимались. Даже голос становился механическим. Господи, как же точна была пресса, когда раздавала ему эпитеты: «ледяной принц», «стеклянный виртуоз», «человек-метроном». «Что со мной не так? — думал Шейн в отчаянии. — Почему он может, почему все могут, а я нет? Ведь это так просто — протянуть руку и…» Шейн понимал, что проблема в нём. В его страхах, в его дисциплине и личном, вечном «нельзя». Но понимание не обнимет Илью за плечи в темном баре и не погладит по щеке в сумерках на балконе. Секс с мужчиной — это проблема. Если об этом узнают, это станет катастрофой. Нет, конечно, не все отвернутся, даже большинство не отвернется, но подумают, что он не соответствует той планке, которую задал. Он разочарует всех: музыку, зрителей, сообщество критиков, коллег, родителей и в первую очередь себя. Но Илья... Он же хочет, ему надо, он даже бутылку с водой протягивал так, как будто хотел Шейна погладить. Шейн старался как мог. В Сочи их объятие в темном садике Олимпийской деревни получилось само собой, но больше заставить себя повторить подобие этих прикосновений не удавалось. Шейн компенсировал свою тактильную холодность разговорами о хоккее, совместными тренировками в зале, если они жили в одном отеле, выучил несколько русских слов, иногда присылал смешные картинки. Шейну казалось, что с ним Илье скучно. Не потому, что он называет его «занудой». Тут он понимал, что это шутка, чтобы его раззадорить. Скучно, потому что дать Шейн мог только две вещи — музыку и секс. И именно с Ильей он понял, что жизнь не может быть сведена к двум типам социальных взаимодействий, пусть и очень удобных, понятных и приятных. В жизни Ильи, в жизни нормальных людей, были миллионы мелких событий, градации связи. Это требовало не просто усилий — это требовало смелости.***
После репетиции в Квебекской консерватории Илья, буквально за несколько часов до отъезда, предложил прошвырнуться по городу. Шейн отказался, хотя очень хотел показать Илье Белл-центр, где играет его любимая хоккейная команда, музей Ред-Пат с пугающими чучелами, Илью бы они точно рассмешили, отвести его в старый порт. Но там могло быть шумно, могли быть люди и самое страшное — могли быть прикосновения Ильи, на которые было просто невозможно ответить. Розанов ничего на это не сказал, но разочарование ощущалось. И Шейн решился. Илья улетал в Нью-Йорк. Серия концертов в Карнеги-холл. Роуз Лендри давно звала Шейна приехать в гости, пока у нее перерыв между съемками. Когда, если не сейчас? Jane “Привет. Моя подруга Роуз сейчас в Нью-Йорке и приглашает меня на ужин в свою новую квартиру. Пойдешь со мной?” Lily “Это так голливудская актриса, которая заставила тебя купить нормальный пиджак?” Jane “Да. Это она” Lily “Я должен ей как минимум бутылку за это свершение. Я в деле”. Роуз была единственной, кто знала про Илью. Он, конечно, не назвал тогда имени, когда признался, что ему нравятся не женщины, но сейчас она поняла с каким “коллегой” Шейн придет на ужин. Это было безопасно. Роуз не задавала лишних вопросов. Она была другом. Вечер начался хорошо. Роуз и Илья ели итальянскую пиццу, “лучшую в Бруклине”, а Шейн - рыбу на пару с овощами. Он всегда в путешествиях ел только это. Роуз болтала о кино, о новом проекте, рассказывала голливудский байки. Илья расслабленно пил вино, иногда вставлял шутки, которые Роуз встречала хохотом. Шейн сидел рядом, старался улыбаться и очень хотел взять Илью за руку под столом. Но не мог. Рука как примёрзла к бокалу. Роуз рассказывала, Илья смеялся, потом говорил он, смеялась Роуз, они спрашивали о чем-то Шейна. Он отвечал. Они улыбались друг другу. И все. В какой-то момент у Ильи зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, извинился и вышел в коридор. — Брат, — коротко бросил он перед уходом. — Надо ответить. Шейн кивнул, провожая его взглядом. Илья говорил по-русски, тихо, но Шейн слышал напряжение в голосе. Что-то про отца, про состояние, про врачей. Он знал всего несколько русских слов, но смысл был понятен скорее по тому, насколько мягким и грустным становился голос Ильи. Он кого-то почти просил в трубку. Роуз перелила вино, которое принес Илья, в декантер. Она посмотрела на Шейна, на дверь, за которой скрылся гость, и покачала головой. — Никогда бы не поверила, — сказала Роуз задумчиво, — что вы пара. Шейн замер. — Почему? — Ну, посмотри на него. — Роуз махнула рукой в сторону коридора. — От него прямо волнами прет эта... мужская энергия. Гетеросексуал до мозга костей. Я бы ни за что не подумала, что он... Она запнулась, подбирая слово. — И не только в этом дело... — Она повернулась к Шейну. — У вас странная динамика. Ты сидишь с таким лицом, будто он тебе неприятен и ты его терпишь из последних сил. Я понимаю, что это не так, но если бы я не знала... я бы подумала, что он тебя бесит. Шейн почувствовал, как кровь отливает от лица. — Я не... — начал он. — Знаю, знаю. — Роуз похлопала его по руке. — Ты просто... ты такой какой есть Шейн. Ты даже на меня иногда смотришь, как будто я с другой планеты. А на него — тем более. Я говорю о впечатлении со стороны. Думаю, на самом деле все иначе. Он видит, что у тебя внутри, слышит как ты играешь... он знает, что ты его хочешь. — Он думает, что я его терплю, — вырвалось у Шейна. — Я знаю. Что мне это не нужно. А мне... мне нужно. Роуз смотрела на него с жалостью и пониманием. — Так скажи ему. — Не могу. — Шейн провёл рукой по лицу. — Я не умею. Я даже прикоснуться к нему при людях не могу — меня парализует. А он... он... Ему нужно прикасаться. А я сижу, как каменный, и думаю, что он сейчас встанет и уйдёт к кому-то, кто сможет. — Он не уйдёт, — уверенно сказала Роуз. — Но ты должен дать ему хоть какой-то знак. Хотя бы попытаться. — Я боюсь. — Знаю. — Роуз сжала его руку. В коридоре послышались шаги. Илья возвращался. Лицо у него было усталое, озабоченное — разговор с братом явно был тяжёлым, лоб пересекла напряжённая складка. — Всё в порядке? — спросил Шейн, надеясь, что голос звучит ровно. — Да. — Илья улыбнулся, возвращаясь за светскую маску. — Семья. Старые проблемы. Ничего нового. Шейн кивнул. Он знал, что Илья не скажет больше, но надо было хотя бы протянуть руку, показать, что он рядом и понял. Тело не слушалось. Шейн сидел как вкопанный и смотрел, как Илья наливает себе вино. Разговор с Роуз снова плыл по каким-то кинотемам, шуткам на грани между иронией и флиртом, но Шейн чувствовал легкую ноту фальши. Роуз — нет, а он — да. Илья отрабатывал привычную программу: «шумный русский скрипач в гостях у американцев». Демонстрировал то, зачем его и пригласили. Он устал, — думал Шейн. — Ему плохо. А я как всегда сижу и молчу. Он думает, что я его терплю. Что он мне не нужен. А мне... мне он нужен так, что дышать больно. Сейчас он встанет и уйдёт. Скажет, что устал, и уйдёт. И я опять останусь один. Шейн смотрел, как Илья допивает вино. Тот поставил бокал, чуть одёрнул рукав рубашки, бросил взгляд на запястье. Omega Speedmaster. Он купил эти часы в Женеве, после их первого сольного концерта в Виктория-холле. Шейн знал это. Знал, хотя Илья никогда не рассказывал. Он просто однажды заметил, как Илья поправляет ремешок перед выходом на сцену. Потом ещё раз. И ещё. Стал обращать внимание. Вбил в поиск, прочитал историю модели — Ref. 3695.50, та самая редкая версия Speedmaster Professional Moonwatch, которую делали в восемнадцатикаратном жёлтом золоте с чёрным циферблатом и чёрным кожаным ремешком. Модель не та, что лежит на витрине у каждого дилера. Механика, ручной завод и задняя крышка, закрытая, без лишнего пафоса, только скромная гравировка. Шейн тогда почему-то запомнил все характеристики, хотя контракт у него был с Rolex. И вес, и то, как сапфировое стекло бликует под софитами, и то, что ремешок со временем потемнел на сгибах, но Илья не менял его. Он нашёл интервью, где Илья мельком упомянул Женеву, и сложил два и два. Шейн вообще много чего замечал. Для человека, которого всерьёз занимали только музыка и хоккей, он знал об Илье подозрительно много. Можно сказать, Илья был единственным объектом в его жизни, достойным пристального изучения. Он знал как Илья морщит нос, когда недоволен оркестром. Как постукивает пальцами по столу в такт музыке, которая играет только у него в голове. Что пьёт только обычную колу — ненавидит зеро. Курит «Marlboro» — всегда красные, всегда из мятой пачки. За ужином обламывает корочки у хлеба и оставляет их на краю тарелки, будто надеется, что кто-то другой доест. Илья не знал об этом. Думал, Шейн ничего не видит, кроме нот и собственных страхов. Думал, ему всё равно.***
— Мне завтра рано вставать, — сказал Илья. — В восемь репетиция. Вы, американцы, безумно обожаете ранние подъемы, как я посмотрю. — Мы - канадцы! И мы тоже не любим вставать в три утра, чтобы быть на площадке в пять, - сказала Роуз. Илья поднял руку: - Туше. Тогда желаю канадцам счастливо допить вино и доесть пиццу. Спасибо за гостеприимство. Вот. Сейчас. Сейчас он уйдёт. — Я провожу, — вырвалось у Шейна. Илья удивлённо поднял бровь.— Не надо, Холландер. Это Нью-Йорк, а не канадский лес. Тут есть убер. — Я провожу, — повторил Шейн твёрже. Он встал, чувствуя, как дрожат ноги, хотя он единственный, кто не пил. Роуз подмигнула ему, едва заметно. На улице была февральская ночь, прохладно, но уже не холодно. Шейн и Илья стояли у машины, и никто не решался сесть внутрь. — Шейн, — начал Илья. — Спасибо за вечер. Но ты не обязан… — от тыкал в экран телефона. — Замолчи, — перебил Шейн. Илья удивленно моргнул, но продолжил, будто не расслышал: — Серьезно, Холландер. Иди к своей кинозвезде. Вы давно не виделись, она классная. А я возьму такси и... — Я сказал — замолчи. Шейн стоял напротив, сжав кулаки в карманах пальто. Нью-йоркский ветер трепал его волосы. Он злился на себя. Зачем ему руки, если он может только играть. — Хооооолландер, — протянул Илья с усталой снисходительностью, от которой у Шейна внутри все переворачивалось. — Ценю жест. Правда. Но не надо меня провожать, как девочку. Возвращайся к своей канадской подруге, допейте вино, обсудите ваши канадские сплетни. Я взрослый мальчик, сам доеду. — Я отвезу тебя в отель, — отрезал Шейн. — Я на машине. Илья покачал головой и усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. — В отель я сейчас не поеду. Шейн нахмурился. — А куда? Илья перевёл взгляд на Ист-Ривер, где на тёмной воде дрожали огни Манхэттена, и пожал плечами: — В клуб. Хочу в клуб. — В клуб? — Шейн уставился на него, пытаясь понять, шутит ли он. — Илья, сейчас почти полночь. У тебя репетиция в восемь. — Я знаю, во сколько у меня репетиция, — огрызнулся Илья, но тут же сбавил тон. — Просто мне надо ... выдохнуть. Понимаешь? Шейн совсем не понимал. — Что тебе надо в клубе? — спросил он жестко. — Если тебе нужен секс... — слова давались с трудом, но он заставил себя их произнести, глядя Илье прямо в глаза, — то мы можем поехать ко мне в апартаменты. Или к тебе в отель. Не обязательно для этого... Он не договорил. Илья смотрел на него с каким-то новым выражением. Удивленным, что ли? — Холландер, — тихо сказал Илья. — Речь не о сексе. — А что тогда? Илья помолчал, подбирая слова. — Мне нужен ритм. Музыка, — он повел плечом, будто пытаясь сбросить тяжесть. — Просто... люди. Движение, чтобы не думать. Шейн стоял и смотрел на него. На этого человека, который умел так легко прикасаться к другим, так легко быть среди людей, так легко жить. И который сейчас стоял посреди нью-йоркской улицы и просил: дайте мне забыться в толпе, потому что дома ждут только стены и мысли. — Я поеду с тобой, — сказал Шейн. Илья покачал головой: — Холландер, ты ненавидишь шумные места. Ещё в Москве, после конкурса Чайковского, ты объяснял всем, что «клубы рассадник бессмысленного шума». Линь Лин до сих пор цитирует твой пассаж о том, что в клубах люди «становятся животными скоплениями с минимальным коэффициентом полезного действия». Твои слова ведь? — Это было очень давно. Мне нравятся клубы. Я поеду с тобой, — повторил Шейн, надеясь, что двадцати минут в такси хватит, чтобы перестать ненавидеть клубы.***
Они приехали в место с видом на гавань, рядом с «Адской кухней». Таксист понимающе кивнул, когда Илья назвал адрес. По дороге Шейн попытался расспросить его о звонке, полагая, что именно разговор с братом вызвал желание пойти в клуб, но Илья лишь раздражённо фыркнул и не ответил. Шейн пожалел, что оставил машину у дома Роуз и ввязался в эту авантюру. В клубе Илья взял шот водки, опрокинул, даже не поморщившись, и исчез в темноте зала раньше, чем Шейн успел сказать хоть слово. Шейну было плохо и страшно. Он бывал несколько раз в клубах с однокурсниками, с оркестром после премьер, с Роуз. Но это были клубы с весёлой попсой, группками девичников и парочек. Здесь всё было иначе. Злой техно-ритм — ровный, безжалостный, как сердцебиение огромного звероподобного робота. Ему было тяжело находиться в этом клубящемся, хаотичном мраке. Шейн вдохнул, выдохнул, поднялся по ступенькам выше на небольшой балкончик, оперся рукой на перила. Если представить, что это хоккей, и он смотрит хоккейный матч, то звуки должны стать переносимей. Илья уже был на танцполе. Он двигался так, будто музыку не слышал, а был ею. Ритм шел не из колонок, а изнутри: из грудины, из таза, из кончиков пальцев. Глаза закрыты. Руки подняты. Пиджак он оставил в машине Шейна, и теперь в одной тонкой рубашке, влажной от пота, он был среди тел. Шейн смотрел, как чужие руки касаются Ильи, без спроса и стеснения скользят по плечам, по пояснице, по бедрам. Танцпол — это место, где ты — часть общего пульсирующего организма. Илья не отстранялся от прикосновений, он позволял себя трогать, растворившись в музыке. Его лицо то появлялось, то исчезало в вспышках света. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Губы приоткрылись. Он выглядел безумно сексуально. Шейн не мог не видеть этого, но дело было не в сексе. Илья не искал партнера на ночь, он искал забвение. Шейн не умел отключаться в толпе, терять себя в ритме, позволять чужим рукам стирать границы. Но он понял, что хочет Илья, потому что он понимал музыку. Ритм. Древний первобытный ритм созданный человечеством для того, чтобы избавиться от аффектов, от самих себя. Илья выбивал из себя то, что нельзя было взять с собой в отель, на сцену, в жизнь. Тоску по отцу, разговор с братом, страх, бессилие и кто знает что еще... Шейн смотрел, как Илья запрокидывает голову, открывая шею, как его руки скользят по собственному телу, как он в такт ударам сгибается и разгибается, будто у него секс с музыкой. Кто-то подошел к Илье сзади, прижался, положил руки на бедра. Илья не обернулся. Он только качнулся назад, позволяя, но не отвечая. Чужие губы коснулись его шеи, он даже не вздрогнул. Просто продолжал двигаться, отстраненный и одновременно абсолютно присутствующий. «Ему не нужен секс», — подумал Шейн, вспоминая их разговор у машины. — «Ему нужно стать ничем. Стать ритмом. Стать телом среди тел». Илья открыл глаза всего на секунду, взгляд нашел Шейна на лестнице — и в этом взгляде не было приглашения. «Я знаю, что ты здесь. Этого достаточно». Потом глаза снова закрылись, и Илья растворился в танце. Шейн остался в клубе ждать. Потому что именно сейчас, глядя на Илью в этом аду битов, плохой музыки и стробоскопов, он наконец понял... Илья не был легким. Он был легким в музыке, в ироничных в разговорах с журналистами, в работе с музыкантами, но Шейн видел знакомую маску. Илья не был тем, кто просто скользит по жизни, собирая прикосновения как скаутские нашивки. Прикосновения нужны были Илье потому, что иначе задыхался. Внутри него жило то же, что и в Шейне — просто он научился вытрясать это в ритме, а Шейн — замораживать. Пшшшшшш — шипела дым-машина, пуская кольца дыма на танцпол. «Я люблю его», — подумал Шейн просто. Не было ни ужаса, ни паники, ни привычного «нельзя о таком думать». Непонятно было только, что с этим делать. Любит ли его Илья? Есть ли в его культурном и личном коде такая концепция, как любовь к мужчине? Или Шейн для него просто очередной партнер — по музыке и сексу? Бам-бам-бам. Бит разрывал голову.***
Шейн уже сбился со счета, сколько треков сменилось, сколько сотен раз стробоскопы выхватывали из темноты лицо Ильи то расслабленное, то искаженное гримасой, похожей на боль, то застывшее в странном блаженстве. Наконец, Илья вынырнул из толпы, мокрый, тяжело дышащий: — Пошли, — сказал он. Голос сел. То ли от крика, то ли от дыма, то ли от всего сразу. Шейн кивнул и отлепился перилл, спина затекла, ноги гудели — он не танцевал, но стоять под этот грохот оказалось не легче. Они вышли на улицу. Свежий воздух наконец-то! Илья глубоко вдохнул. Оба молча достали телефоны. Шейн краем глаза видел, как Илья сосредоточенно водит пальцем по стеклу, заказывая Uber. Сам сделал то же самое. Приложение нашло машину. Через пять минут подъедет. Они стояли в тишине, и эта тишина была хуже, чем любой разговор. Шейн смотрел на дорогу. Илья смотрел на Шейна. Ждать три минуты. Две с половиной. Сейчас они сядут в разные машины и разъедутся. Илья уедет в свой отель, заснет или не заснет, а завтра будет репетиция, концерт, и снова гастроли, и снова этот бесконечный бег по кругу, где они встречаются только в темноте гостиничных номеров и прощаются до рассвета. Машина Ильи подъехала первой. Черный седан мягко притормозил у тротуара, моргнул фарами. Илья посмотрел на него, потом снова на Шейна. Сделал шаг — не к машине, а к нему. — Холландер. Тот обернулся. Илья смотрел так, как не смотрел никогда раньше. — Поедем со мной, — сказал Илья тихо. Шейн замер. — У тебя же репетиция утром. — Пожалуйста. Это слово прозвучало так, будто Илья его не говорил никогда в жизни. Оно отвыкло от его языка, выдиралось с трудом, с кровью. И Шейн сдался. Ехать было недалеко, автомобиль свернул на Сорок вторую улицу. Илья молчал, смотрел в окно, но его рука, Шейн чувствовал, лежала на сиденье так близко, что стоило лишь чуть-чуть подвинуть свою, и они бы соприкоснулись. Шейн не двигался. Но это было не то вечернее ощущении неловкого недвижения. Он ощущал сладкое томление. Илья наклонился к нему. Шейн почувствовал его дыхание у самого уха, горячее, с легким привкусом водки и чего-то сладкого, может, энергетика, может, самого Ильи. — Как ты думаешь, — прошептал Илья, едва касаясь губами мочки, — сколько раз я смогу тебя заставить кончить за час? Шейн вздрогнул всем телом. В паху мгновенно потяжелело. Он сжал кулаки, заставляя себя дышать ровно, но проклятый голос Ильи — низкий, с этой его интонацией, от которой всегда подкашивались колени — бил прямо в мозг. Он повернул голову. Илья смотрел на него в упор. В полумраке такси его глаза блестели приглашающе. Шейн выдержал паузу. Ровно столько, чтобы не рассмеяться и не застонать одновременно. — Не больше двух раз, я полагаю, — ответил он строго, хотя голос предательски дрогнул. — Если ты, конечно, не собираешься меня убить. Илья довольно улыбнулся: — Ровно три раза за час, спорим?***
В номере было темно. Только свет города пробивался сквозь шторы — разноцветный, нервный. Дверь захлопнулась, и Илья набросился на Шейна так, будто те два часа в клубе, где он позволял чужим рукам касаться себя, были только разминкой, долгим раскачиванием маятника перед ударом часов. Он целовал Шейна жадно, тянул с него пальто, пиджак, ремень — рвал пряжку нетерпеливыми пальцами. Шейн отвечал тем же, вжимаясь в Илью, чувствуя, как под руками дрожит его тело — крупная дрожь, почти болезненная. В нем не осталось ничего от того Ильи, который в клубе позволял чужим рукам скользить по себе, отстраненный и недосягаемый. Сейчас он был как крупный нетерпеливый хищник. В клубе Шейн смотрел, как чужие ладони гладят Илью, а Илья позволял, но не отвечал, потому что ждал его, Шейна. Никакой нежности. Никакой прелюдии. Зашуршал квадратик упаковки презерватива, надрываемый зубами. Илья навалился сверху, прижимая Шейна к кровати весом тела, и поцеловал. Шейн застонал ему в рот. Пахло клубом, потом, улицей, возбуждением. — Я хочу тебя, — выдохнул Илья, отрываясь от его рта всего на секунду. — Сейчас. Сразу. Шейн только кивнул, раздвигая ноги шире, притягивая Илью к себе за бедра. Смазка — где-то была, мелькнула мысль, но Илья уже не ждал. Он вошел — резко, одним движением, глубоко. Они оба задохнулись. Шейн выгнулся, вцепившись в простыни. Илья замер на секунду — всего на секунду, давая привыкнуть, — и начал двигаться. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Шейн слышал, как сам громко стонет, не смотря на то, что они в отеле и вокруг люди. Илья был везде. Сверху. Внутри. Вкус его пота на губах, запах кожи, пальцы, впивающиеся в бедра до синяков, дыхание, горячее у самого уха. Шейн чувствовал, как член Ильи пульсирует внутри, как напряжены мышцы его живота, как дрожат бедра от каждого толчка. — Да, — выдыхал Илья в перерывах между стонами. — Да, твою мать... Шейн обхватил его ногами, прижимая еще ближе, еще глубже, ловя ритм, двигаясь навстречу, кусая плечо, в которое уткнулся ртом, чтобы не кричать слишком громко. Но кричал. Им обоим было плевать. Оргазм накрыл Шейна внезапно. Он кончил, даже не прикасаясь к себе, просто от того, как Илья трахал его — жестко и собственнически. Выгнулся, закричал, чувствуя, как спазмы сжимают все внутри, как Илья на мгновение замирает, а потом кончает следом. Они лежали, тяжело дыша, мокрые от пота, переплетенные, дрожащие. Илья все еще был внутри — медленно выходя, чувствуя, как тело Шейна сжимается вокруг него. — Нет, — выдохнул Шейн, когда Илья попытался отстраниться. — Нет... Он перевернул Илью на спину рывком, не давая опомниться. Навис сверху, тяжело дыша, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в горле. Второй раз должен был быть по-другому. Медленно, чтобы растянуть это чувство на те минуты, что у них оставались. Илья рванулся вверх, опрокидывая Шейна на спину одним движением — неуправляемый. Шейн только охнул, а Илья уже был между его ног. — Лежи, — выдохнул Илья и наклонился. Шейн задохнулся, когда горячий рот накрыл его член глубоко и жадно. Язык скользнул по стволу, губы сжались у основания, и Шейн выгнулся, вцепившись одной рукой в изголовье кровати, другой — в волосы Ильи. Пальцы утонули во влажных, спутанных прядях. Шейн тянул, не зная — хочет ли притянуть ближе или оттолкнуть, потому что ощущения были слишком острыми, почти невыносимыми. Илья не останавливался. Он двигал головой в ритме, который задавал сам, — глубоко, медленно, потом быстрее, потом снова замедляясь, вылизывая головку, дразня языком, заглатывая почти полностью. Шейн слышал собственные стоны — громкие, рваные, которые не мог сдержать. Слышал, как Илья мычит что-то довольно, вибрируя губами вокруг члена, и от этой вибрации по спине бежали мурашки. А потом пальцы Ильи скользнули ниже. Шейн дернулся, когда влажная, скользкая от смазки подушечка коснулась его входа. Илья просто погладил, очертил круг, надавил совсем чуть-чуть, дразня, но не проникая. Шейн невольно подаваясь навстречу. Пальцы двигались медленно. Ласкали. Водили кругами по самому чувствительному месту, смазывали, разогревали, но не входили — только дразнили. Шейн чувствовал, как он сжимается вокруг ничего, как мышцы пульсируют впустую, как хочется больше — глубже, резче, внутрь. — Пожалуйста, — выдохнул он. Голос сорвался, прозвучал жалко, почти умоляюще. — Прошу тебя, пожалуйста... Илья только сильнее сжал губы у основания, принимая член почти полностью, и одновременно надавил пальцем — чуть проникая, совсем немного. Этого хватило, чтобы у Шейна потемнело в глазах. Он чувствовал все одновременно. Горячий рот, скользящий по члену. Язык, вылизывающий головку. Илья водил пальцем по кругу, растягивая, смазывая, дразня, но не входил глубже. Только подушечка — скользкая, горячая, настойчивая. Шейн сжимался вокруг нее, пытаясь затянуть внутрь, но Илья не давался. Он просто ласкал, сводя с ума. Шейн запрокинул голову, вцепившись в волосы Ильи так, что, наверное, делало больно, но Илья не останавливался. Оргазм подкрался незаметно — не как в первый раз, а медленной волной, которая поднималась откуда-то из копчика, из пальцев ног, которые уже поджались до судороги, из живота, из сжимающихся вокруг ничего мышц. Шейн почувствовал, как тело выгибается само, как перестает слушаться, как рот открывается в беззвучном крике. — Я сейчас... — выдохнул он, пытаясь предупредить, но Илья только ускорился. Шейн кончил ему в рот — сильно, толчками. Он чувствовал, как Илья глотает, не останавливаясь, как палец все еще ласкает, продлевая оргазм, как по телу бегут судороги одна за другой. Шейн даже не знал, что тело способно на такое, будто в спину воткнули электроды и пустили ток. Он забыл, как дышать. Забыл, как зовут. Забыл, где он и какой сейчас час. Осталось только тело — пульсирующее, мокрое, живущее отдельно от сознания. Илья поднялся только когда Шейн обмяк и дыхание начало выравниваться. Он вытер губы тыльной стороной ладони, глядя на Шейна сверху вниз с такой улыбкой, от которой у того снова все сжалось внутри. — Хорошо, — выдохнул Илья, облизывая губы. — Очень хорошо. Шейн смотрел на него мутным взглядом, не в силах пошевелиться. — Ты... — начал Шейн и охрип. Илья наклонился, поцеловал его — долго, глубоко, давая почувствовать себя самого на своих губах. — Ты победил. Два раза за час. Шейн посмотрел на часы на стене, цифры плыли, никак не хотели собираться воедино. — Сейчас только пятьдесят одна минута, — выдохнул он. Голос прозвучал будто со стороны.— Ты так легко сдашься? Илья улыбнулся и лег на спину, потянув Шейна за собой — сверху, на себя. — Тогда давай, — шепнул он, глядя снизу вверх. — Ты наверху. Шейн навис над ним, тяжело дыша. Илья поймал его взгляд — в полумраке глаза блестели мягко, почти сонно, но руки уже жили своей жизнью. Скользнули по бедрам, сжали, погладили, направляя. Пальцы — теплые, чуть шершавые впились в кожу, помогая. Шейн прикусил губу, когда опустился на Илью под собственным весом так глубоко, что перехватило дыхание. Илья не торопился. Он просто лежал под ним, поглаживая ладонями его ягодицы — чуть сжимая, массируя, разминая напряженные мышцы. Мял бедра, гладил поясницу, и смотрел. Неотрывно. Так, будто видел впервые. — Ну покажи себя, — выдохнул Илья тихо. Голос сел окончательно, звучал низко, тихо, почти шепот. — Покажи мне, какой ты, Холландер. Шейн замер на мгновение. А потом понял, он хочет. Хочет показать. Хочет, чтобы Илья видел его вот таким: открытым, дрожащим, беззащитным. Он начал двигаться очень медленно. Плавно поднимаясь и опускаясь, чувствуя, как Илья внутри него горячий и твердый. Как его руки гладят, направляют, поддерживают. Это было совсем не похоже на первые два раза. Тягуче. Илья тихо застонал и его ладони на бедрах Шейна сжались чуть сильнее. — Да, — выдохнул он. — Вот так. Так... Шейн двигался, и с каждым движением уходило что-то, что сжимало его внутри годами. Страх. Скованность. Вечное «нельзя». Осталось только тело сильное, гибкое, живущее в этом медленном, мучительном ритме. Илья под ним смотрел снизу вверх, и в этом взгляде не было ничего, кроме Шейна. Только то, как он двигался. Только как дышал. Только как сжимался вокруг него при каждом движении. Илья гладил его. Все время гладил — руки скользили по ребрам, по соскам — задевая, сжимая, заставляя выгибаться, — по животу, по бедрам, по ягодицам, по напряженным мышцам, которые ходили ходуном под мокрой кожей. Шейн чувствовал эти прикосновения каждой клеткой. Илья копил их весь этот долгий, невыносимый день, пока чужие руки трогали его в клубе, пока он позволял, но не отвечал, пока ждал. А теперь отдавал все сразу. Каждое прикосновение, которого лишал себя. Каждую ласку, которую копил для Шейна. — Хорошо, — шептал Илья вперемешку — то по-английски, то вдруг по-русски. Слова сливались, теряли смысл, оставался только ритм. — Да... вот так... yes... Какой ты... сука... Русский Ильи звучал мягче, круглее, чем его английский, и Шейн ловил незнакомые слова кожей, как музыку. Не понимал,но тело само отзывалось на интонацию. Шейн двигался все так же медленно, опускался все так же глубоко. Тело уже существовало где-то на грани. Он только что кончил два раза за сорок минут — второй раз так, что забыл собственное имя. Возбуждение должно было отступить, но оно не уходило. Оно стало тягучим, как этот ритм, который они вместе создавали. Оно поднималось откуда-то изнутри, из самого низа живота, растекалось по венам, пульсировало в такт движениям. Шейн уже не пытался контролировать себя. Просто плыл по этому ритму, по этим рукам, по этому голосу, который шептал что-то неразборчивое, но такое нужное. — Покажи себя, — повторил Илья хрипло. — Покажи, какой ты... давай... Шейн застонал — громко, не стесняясь. Он показывал. Все, что просил Илья. Как двигается. Как дышит. Как сжимается вокруг него. Как ловит ритм. Как тает от каждого прикосновения. Илья улыбнулся. В темноте Шейн увидел эту улыбку совсем не похожую на те, которыми Илья улыбался миру. Только для него. — Почти, — выдохнул Илья. — Я почти... Давай... Пожалуйста... «Пожалуйста» — от Ильи, который никогда не просил. Который сегодня впервые попросил — поехать с ним, остаться, быть рядом. И Шейн не мог отказать. Не хотел отказать. Он двигался — все так же медленно, все так же глубоко, и каждая секунда длилась вечность, и каждая вечность взрывалась у него под веками россыпью звезд. Шейн чувствовал, как внутри нарастает волна — огромная, неудержимая. Как дыхание срывается на всхлип. — Трогай меня, — выдохнул он. — Пожалуйста... трогай... и делай... делай хорошо... Илья сжал его ягодицу сильнее, направляя движение, и второй рукой потянулся к его члену. Сжал — в такт, в ритм, скользко от пота и смазки. Этого хватило. Шейн кончил, даже не поняв, когда именно. Просто вдруг тело выгнулось само, и он задохнулся, вцепившись в плечи Ильи, чувствуя, как тот под ним глухо, рвано стонет — и тоже кончает, обхватывая его бедра руками, прижимая к себе так крепко, будто хочет вплавить в себя навсегда. Шейн чувствовал, как собственное тело сжимается вокруг него в ответ, выжимая до конца. Как по бедрам течет — медленно, тепло, влажно. Как пальцы Ильи все еще гладят. — Час и минута, — прошептал Илья. Шейн всхлипнул — то ли от смеха, то ли от того, что внутри все еще дрожало, пульсировало, жило. — Три раза, — выдохнул он в мокрую кожу. — Твоя ставка победила. — Я обещал за час, — усмехнулся Илья. — А мы на минуту перебрали. Шейн только сильнее прижался к нему, чувствуя, как медленно отпускает судорога, как возвращается дыхание, как реальность по кусочкам собирается обратно. — Не перебрали, — пробормотал он. — В самый раз.***
Надо бы встать. Сменить бельё, пойти в душ. Шейн всегда так делал — после секса первым делом шёл в душ, стелил свежее белье, застирывал пятна. Чистота была его способом поставить точку.Тело требовало этого, помнило, что по правилам надо смыть с себя чужой пот, чужую слюну, чужую сперму. Вернуть себе свои границы. Стать собой — чистым, сухим, отдельным. Но сейчас Шейн даже пошевелиться не мог. Под ними сбитые мокрые от пота простыни. Пахло сексом. Липкое пятно на животе уже засохло, стянув кожу. Собственный запах смешивался с запахом Ильи так, что уже невозможно было понять, где кончается один и начинается другой. Шейн лежал в этом бардаке и думал, только одно: надо пойти в душ. Он грязный, потный, в него только что кончили. Дважды. Он кончил трижды. Организм по привычной логике должен был требовать воды, чистого белья, восстановления границ. Тело молчало. Точнее, тело говорило другое. Оно гудело тяжёлой, приятной усталостью. Мышцы ныли в тех местах, где Илья сжимал его бёдра, где пальцы впивались в кожу. Между ног всё ещё пульсировало тупой болью, результат того, что его трахали долго, глубоко, почти не останавливаясь. Шейн пошевелился чуть-чуть и зашипел от ощущений: слишком было хорошо, чтобы жалеть, слишком интенсивно, чтобы не замечать. Надо пойти в душ. Вместо этого он повернулся и посмотрел на Илью. Тот спал. Складка на лбу разгладилась, губы чуть приоткрылись, грудь медленно поднималась и опускалась. Телефон Ильи валялся у кровати прямо со стороны, где лежал Шейн, видимо, выпал из кармана, когда они раздевались, вернее сказать, выдирались из одежды. Шейн поднял его, глянул на экран. Русские буквы, значки, ничего не понятно, но будильник он поставить сумеет. Будильник: семь утра, семь ноль пять, семь десять. Не проспите, маэстро. Он аккуратно положил телефон на тумбочку, чувствуя, как Илья во сне притягивает его ближе к себе. Тёплая ладонь легла Шейну на живот, пальцы расслабленно сжались — собственнический жест. Часы на стене: Пять пятьдесят две. Шейн смотрел в потолок и слушал чужое дыхание. Ровное, спокойное. Он очень хотел остаться. Лежать вот так, чувствовать тепло, слушать дыхание, провалиться в сон и не проснуться как обычно одному, а проснуться и увидеть рядом Илью. Увидеть эти глаза спросонья. Услышать «доброе утро» с этим его акцентом. Потянуться и поцеловать прямо так, не думая о том, что сначала нужно в ванную, что положена зубная нить, ирригатор, щётка, скребок для языка, ополаскиватель. Что утро без ритуала — почти катастрофа. И с Ильёй хотелось, чтобы эта катастрофа случилась. Хотя бы один раз, но лучше много, очень много раз. Надо просто остаться. Шейн умел отделять фантазии от реальности. Утром не будет поцелуя. Утром будет неловко. Утром придётся смотреть друг на друга при свете дня, на мятые простыни и опухшие лица. Утром повиснет вопрос: «Что теперь?» — а Шейн не знал ответа, и он был уверен, что Илья тоже. Не знал, есть ли у них будущее за пределами музыки и секса. Не знал, захочет ли Илья видеть его при свете дня так же, как хотел в темноте. Он осторожно, миллиметровыми движениями, высвободился из-под руки Ильи. Тот что-то пробормотал во сне, перевернулся на другой бок, но не проснулся. Шейн постоял над кроватью, глядя на него. На разметавшиеся по подушке волосы. На голую спину, на которой в полумраке угадывались следы его пальцев. На родинку на шее, которую он поцеловал первый раз, кажется, вечность назад. И на странную татуировку на рёбрах — чёрного медведя, нелепого, почти карикатурного, совершенно не в стиле Ильи. Шейн тогда не знал, что эта татуировка память о другом человеке, о той жизни, которая была у Ильи до конкурса Чайковского. Он просто смотрел на неё и думал: Илья, в тебе столько всего, что я никогда не узнаю. В ванной Шейн включил холодную воду, чтобы прийти в себя. Стоял под ледяными струями, чувствуя, как по телу бегут мурашки, как уходит жар, как вода смывает запах секса, запах Ильи, запах их обоих. Он смотрел, как прозрачные капли становятся мутными от мыльной пены, утекая в слив, и думал: вот так это и выглядит. Смыть его с себя. Снова стать чистым. Вытерся чужим полотенцем, оделся быстро, почти не глядя. Вчерашняя одежда ощущалась отвратительно: он никогда не надевал одно и то же два дня подряд без стирки. Ткань помнила вчерашний пот, вчерашний клуб, вчерашнего его. Шейн застегнул рубашку, чувствуя, как по коже бегут мурашки то ли от холода, то ли от того, что чистоты снова не было. Надел пальто, проверил карманы: телефон, ключи, кошелёк — все на месте. У двери он остановился. Обернулся. Илья спал. Тот же расслабленный, беззащитный, тёплый. Шейн смотрел на него минуту. Может, две. Потом открыл дверь и вышел. В коридоре было тихо, только гудел кондиционер. Лифт приехал сразу, будто ждал. Шейн спустился в лобби, вышел на улицу. Февральский Нью-Йорк встретил его утренним шумом мусорщиков, запахом выхлопных газов и группами офисных работников, которые уже спешили в свои корпоративные ульи, хотя на улице было ещё темно. Шейн поймал такси, назвал адрес Роузи. Нужно было забрать машину, потом поехать в свои апартаменты, принять душ ещё раз — тщательно, по протоколу: сначала очищение, потом тоник для восстановления pH-баланса, затем увлажнение. Вода в Нью-Йорке не такая хорошая как дома, она нарушает защитный барьер кожи, а Шейн не мог позволить коже быть уязвимой. Дисбаланс — это хаос. Хаос — это то, чего он избегал всегда. Чистое бельё, чистая одежда, завтрак, который он не хочет есть, но будет, потому что он должен поддерживать своё тело нужным количеством белков, жиров и углеводов. Организм требовал порядка. Шейн даст ему порядок. Порядок всегда был фундаментом, на котором держалась вся его жизнь. Чистота, расписание, контроль — это то, что не давало рассыпаться. Это тормозило, когда слишком сильно хотелось разогнаться и врезаться во что-нибудь... опасное. В кого-нибудь. Илья был опасным. Илья нарушал годами выстроенный баланс Шейна. Весь. От pH кожи — до манеры игры. От пальцев, что помнили его волосы, до партитуры, что со дня их первого концерта звучала иначе. Шейн пытался играть как играл по-старому — не получалось. Во всем было слишком много хаоса. В такси Шейн откинулся на сиденье и закрыл глаза. В ушах всё ещё стучал ритм: бам-бам-бам, сердцебиение огромного зверя. Перед глазами был Илья на танцполе. Шейн хотел быть с ним там, рядом, глаза в глаза, тело в тело. Он хотел остаться в гостинице. Очень хотел. Хотелось в хаос, в чувство, в любовь — туда, где нет расписания, где можно проснуться с нечищеными зубами и чужим дыханием на щеке. Хотелось к Илье так сильно, что физически ломило в груди. Но он не мог. И это было самое тяжёлое: знать, что хочешь, но не можешь. Как всегда.
