13. Когда теряет равновесие твое сознание усталое
20 мая 2026 г., 18:43
Иногда я боюсь потерять этот взгляд,
Упустить хоть одно твоё тихое слово,
Иногда я на всё что угодно готовготов,
Лишь бы ты говорил всё подряд.
***
Антон сидел на кровати перед раскрытым блокнотом со своими стихами, написанными пару месяцев назад, прижав гитару к груди, и тихо перебирал струны, погрузившись в воспоминания о тех временах, когда были написаны эти стихи. В комнате была полутьма — только свет от уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. Пальцы двигались легко, почти сами, вытаскивая из инструмента то, что копилось внутри. За эти два месяца обучения в колледже он так загрузился и подустал — от нового режима, нового общества, адаптации — что не было сил написать что-то новое. Когда Антон садился что-то писать, он ловил себя на мысли, что просто пялится в стену, чувствуя, как веки тяжелеют от невыспанности. «Я временно», — шептал он себе, откладывая блокнот. И отсутствие этого ресурса, который бы побудил его что-то написать, пугало. Парень обещал себе, что никогда не бросит это дело, однако сейчас просто не было возможности и вдохновения. Подросток боялся, что эта пауза затянется. После сегодняшнего холодного «до свидания» в кабинете литературы настроение ещë больше испортилось, и хотелось забыться. Музыка помогала. Он почти успокоился, почти растворился в звуках, когда в прихожей хлопнула дверь. — Антон, ты дома? — услышал он голос мамы. — Да, — ответил он, не прекращая играть, но звук струн стал тише. Через минуту в комнату заглянул отец. Увидел гитару, нахмурился. — Опять ты на этом бренчишь? — спросил он недовольно. — У тебя завтра пары, ты готовился? — Я уже всё выучил, — тихо сказал Антон, опуская гитару. — Выучил он, — отец усмехнулся. — Мы с мамой прекрасно знаем о твоих четвёрках. Журнал смотрим. Мама подошла к двери, вытирая руки полотенцем. — Сынок, мы понимаем, что музыка — это твоё хобби, — сказала она мягче, но в её голосе всё равно слышалось напряжение. — Но учёба важнее. Ты же сам хотел стать врачом. — Я и хочу, — ответил Антон, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Но я имею право на хобби. — Не дерзи, — жёстко сказал отец. — Мы работаем, чтобы ты ни в чём не нуждался. А ты тут… струны перебираешь. Антон сжал гитару так, что побелели костяшки. Родители опять слишком придираются к его в общем-то неплохой учёбе и занижают Антону самооценку. А он им уже начинает верить, и думает, что он действительно недостаточно старается. Но ведь они даже не знают, как дела у сына в колледже. Они ведь видят только оценки. — Вам лишь бы до меня докопаться, — тихо сказал он, глядя в пол. — Что я ни делаю — всё не так. — Что ты сказал? — отец шагнул в комнату. — Ничего, — Антон поднялся, поставил гитару в угол и сел за стол, намекая на то, что собирается делать уроки.***
Сегодня была среда. И сегодня в расписании стояла литература первой парой. Антон вошёл в класс за минуту до звонка, по пути застëгивая халат и надевая чепчик. Он сегодня вышел позже обычного, поэтому чуть не опоздал. Внутри всё ныло после вчерашней ссоры с родителями, но он старался не показывать вида. Кому какое дело до того, что Антон чувствует, и какие у него разборки дома? Здесь он должен быть общительным и улыбчивым, чтобы не отталкивать от себя людей и не портить им настроение своим печальным невыспавшимся видом. Арсений Сергеевич уже стоял у доски — в идеальном выглаженном халате с привычным холодным выражением лица. Он обвёл взглядом класс, задержался на Антоне на секунду дольше обычного, потом перевёл взгляд на журнал. От этой задержки взгляда на нëм Антон очень смутился. А может ему вовсе показалось, и Арсений Сергеевич просто оглядывал всех учеников одинаково? — Начнём с проверки домашнего задания, — сказал преподаватель. — Дима, к доске. Дима, который сейчас сидел с Антоном за партой, уверенно вышел и начал объяснять анализ стиха, который им задавали сделать на прошлой паре. Он отвечал чётко, грамотно, с цитатами из самого отрывка. Антон слушал и гордился своим товарищем— такой блестящий ответ. Точно пятёрку поставят. Когда Позов закончил, Арсений несколько секунд молчал. — Четыре, — сказал он холодно. В классе повисла тишина. Дима замер, поправил очки, не веря своим ушам. — Арсений Сергеевич, я не понимаю, — сказал он растерянно. — Я же всё правильно ответил. И цитаты привёл, и… — Четыре, — строго повторил преподаватель, не глядя на него. — Недостаточно глубины. И за прошлую домашнюю работу тоже четыре. Дима слегка покраснел. — Но я всегда получал пять… — «Всегда» не значит «всегда», — Арсений поднял на него холодный, тяжёлый взгляд. — Садитесь. Дима сел, опустив голову. Антон почувствовал, как внутри поднимается злость. Не на Диму — на преподавателя. Опять эта несправедливость. Опять эта дурацкая четвёрка. Ладно Антон — он постоянно спорит. А Дима — послушный студент, никогда слова против не сказал, его то за что? Антон поймал взгляд Димы — растерянный, обиженный — и ободряюще улыбнулся. Он положил руку на его плечо, сжал чуть крепче, чем нужно, передавая поддержку. — Всё нормально, — шепнул он. — Ты молодец. Он просто… сам знаешь, — уклончиво ответил он, закатывая глаза. Арсений Сергеевич увидел этот жест. Видел, как Антон смотрит на Диму — с такой тёплой, открытой заботой. И внутри что-то кольнуло. Он отвернулся к доске, продолжил урок. На протяжении всей пары, литератор почти не обращал внимания на Антона. Студент поднимал руку, желая ответить, но Арсений Сергеевич не стал требовать устные ответы — просто раздал письменные задания и уселся за свой стол, погружаясь в отчёты. Когда прозвенел звонок, Арсений потребовал сдавать письменные работы. Антон начал быстро дописывать задание, но не успевал. — Дима, останьтесь. У меня к вам разговор, — произнёс преподаватель, пока студенты выходили из класса. Дима побледнел. Антон даже оторвался от своей работы и посмотрел на него встревоженно, но ничего не сказал. — Шастун, вы тоже задерживаетесь? — спросил Арсений, заметив, что все уже вышли, а он всë не выходит. — Я не успел дописать, — сказал Антон, смущённо опуская глазки в пол. — Можно я дома доделаю? Арсений усмехнулся — той самой, опасной усмешкой, от которой у Антона всегда бежали мурашки. — Можете, Шастун. Доделаете дома и отправите мне на сайт до двенадцати ночи. Не позже. Иначе работа не будет зачтена. Антон кивнул, удивляясь тому, что преподаватель ему такое позволил, быстро собрал вещи и почти выбежал из класса, не прощаясь. Его раздражало, что ещë так много дописывать в этой работе. А ещё раздражала эта язвительная усмешка литератора: «до двенадцати ночи». Смотрите, какой деловой. Будет тебе до двенадцати ночи.***
В коридоре, пока парни ждали Диму у кабинета литературы, Егор хлопнул Антона по плечу: — Слушай, а у Сергеевича, похоже, новый любимчик появился. — В смысле? — не понял Антон. — Ну, Димка, — Егор усмехнулся. — Оставил его после урока, четвёрку поставил, хотя тот отвечал на пятёрку. Это ж классика — сначала занижаешь, потом задерживаешь, потом… ну мы пока не знаем. Как с тобой было. Антон почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Обида? Ревность? Он не мог разобрать. А ведь Егор отчасти прав. Может преподаватель со всеми студентами так поступает? «Новый любимчик», — повторил он про себя. — «А я, значит, старый?» Он вспомнил, как Арсений Сергеевич обошёлся с ним в прошлый раз — холодно, отстранённо, почти грубо. «Вы свободны. У меня есть другие дела». Даже не посмотрел на него. А теперь — Дима. Дима, который получил четвёрку и остался. Дима, с которым он будет говорить. Наедине.***
Арсений Сергеевич закрыл дверь, когда Антон последний вышел из кабинета. Дима стоял у парты, переминаясь с ноги на ногу. — Садитесь, — сказал Арсений, указав на стул. — Разговор будет недолгим. Дима сел. — В пятницу на перемене я случайно услышал ваш разговор с Егором. У запасного выхода. Вы обсуждали Антона, — без прелюдий резко начал преподаватель. Дима побледнел. — Я не… — Не перебивайте, — голос преподавателя был ледяным. — Вы сказали, что он выглядит жалко. Что он добивается расположения. Что вы общаетесь с ним, потому что привыкли. Он сделал паузу, давая словам впитаться. Чтобы Позов услышал слова, которые он сам вчера произнёс, со стороны и прочувствовал их. — При этом сегодня он вас поддерживал. Улыбался. Думал, что вы ему приятель. — Арсений наклонился вперёд. — Вы понимаете, что это называется лицемерием? Дима молчал, глядя в пол. — Я не буду вас наказывать, — продолжил Арсений. — Но у меня к вам предложение. Вы прекращаете общение с Антоном. Совсем. Не делаете вид, что вы его друг. И тогда ваши оценки по литературе будут более… удовлетворительными. Дима поднял глаза. В них было непонимание, испуг, обида. Он не ожидал, что преподаватель будет ему угрожать. — Вы не имеете права… — Имею, — перебил Арсений. — Я ставлю оценки по знаниям. А вы, Дима, знаете материал. Но если я замечу, что вы продолжаете водить его за нос — знания перестанут иметь значение. Дима сжал кулаки, потом разжал. — Хорошо, — выдохнул он. — Я скажу ему об этом. — Как скажете — ваше дело. Но чтобы сегодня. Дима кивнул, встал и вышел, не попрощавшись. Арсений остался сидеть, глядя на закрытую дверь. «Ты поступил правильно, — сказал он себе. — Ты защитил его». Он снял очки, потёр переносицу. И ничего не мог с собой поделать, понимая, что поступает совсем непедагогично.***
Дима подошёл к Антону перед последней парой математики. Он весь день настраивал себя и размышлял, что сказать Антону. Вначале он думал, может не стоит этого делать? Они же вроде как все сдружились с парнями, а сейчас начнëтся деление на компании, и неизвестно, как парни к этому отнесутся, может вообще перестанут дружить с Димой. Да может и Антон хороший, просто Дима к нему ещё не до конца пригляделся? Вот понадобилось же ему высказывать своë мнение Егору? Да и вообще, зачем Арсений Сергеевич всё это затеял? Вопросов у Димы в голове было много, но он знал одно — оценки свои портить он не хочет. И если литератор поставил условие, надо его выполнить. А уже зачем ему это надо и так далее — это не его дело. Всё равно это даже не с кем обсудить, ведь Арсений Сергеевич строго настрого наказал, чтобы никто об этом не знал. Поэтому когда Дима вышел из его кабинета и парни накинулись на него с расспросами, он лишь коротко ответил, что говорил с Арсением Сергеевичем о домашке. Наконец Позов решился и подошёл к Шастуну: — Антон, — позвал Дима. Антон поднял голову, улыбнулся. — Чего? Дима смотрел на него несколько секунд. Сначала он отвëл Антона подальше от одногруппников, которые столпились у кабинета математики. Хотя все об этом узнают, всë же не хотелось, чтобы кто-то это слышал сейчас. Сначала взгляд Позова был растерянный, но потом его лицо стало жёстким, чужим. — Слушай, я… я не хочу больше с тобой дружить. Антон замер. Улыбка моментально сползла с его лица. — Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Ты слышал, — Дима отвёл взгляд. — Мы слишком разные. — Дима, что случилось? — голос Антона дрогнул. — Я что-то сделал не так? — Нет, мы просто разные, — отрезал Дима и поспешил уйти от Антона, чтобы избавиться себя от ещё каких-то бессмысленных выяснений. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Антон остался стоять, чувствуя, как внутри всё обрывается. Его будто по голове ударили. Ему уже было знакомо такое состояние. Он уже бывал в подобной ситуации, и после прошлого раза сильно боялся снова в ней очутиться. Он прислонился к стене, не замечая как холод прожигает спину через одежду. Внутри разрасталась пустота — не та, которая бывает от одиночества, а та, которая бывает, когда тебя вырывают из привычного мира. Антон почему-то вспомнил, как они сидели в столовой, смеялись над глупыми шутками. Как Дима поправлял очки и застенчиво улыбался, когда его хвалили. Как он говорил: «Ты молодец, Антон, я бы так не смог». Как он поддерживал его. «Значит, это была ложь? — подумал Антон. — Или я сам всё себе придумал?» И пусть они были знакомы лишь два месяца, для Антона это было очень больно. Он надеялся, что в колледже таких проблем не будет, он не будет чувствовать себя лишним и ненужным, но видимо от этого не уйдёшь. «Мы разные», — крутилась в голове фраза Димы. Интересно, кто-то ещё из парней так думает? Он не знал. Он вообще перестал что-либо понимать. Родители, Дима, Арсений Сергеевич — все они были рядом, но на расстоянии. Все они смотрели, но не видели. Или видели — и им не нравилось то, что они видят. «Может, я правда какой-то не такой?» Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как щёки горят. Слёзы не подступали — только тяжёлая, давящая пустота. Он не заметил, как прозвенел звонок.***
Антон сидел за партой, не слыша ни слова из того, что говорила преподавательница. Перед глазами стояло лицо Димы — чужое, холодное, с этими словами: «Я не хочу с тобой дружить». Сейчас Дима с Егором поменялись местами, и Антон теперь сидел с Егором. Парни часто на разных уроках мешались между собой и сидели по-разному, поэтому такой переезд ни у кого не вызвал вопросов. Хотелось сначала самому разобраться во всëм, а потом и другим рассказывать. Антон механически переписывал с доски, не понимая смысла. — Шастун, к доске! — позвала учительница, видя, что тот витает в облаках. Антон поднялся. Ноги дрожали, но он заставил себя выйти к доске. Взял мел. Уравнение было простым — они решали такие сотни раз. Но цифры плыли перед глазами, складывались в бессмысленные узоры. Он написал первую строчку и замер. — Ну? — голос учительницы был нетерпеливым. — Продолжайте. Антон стоял, чувствуя, как на него смотрят. Кто-то в группе хихикнул. — Шастун, вы сегодня вообще здесь присутствуете? — голос учительницы стал едким, почти издевательским. — Или вы решили, что если просто прийти на урок и уставиться в одну точку — это уже считается работой? В группе засмеялись. Антон почувствовал, как внутри всё закипает — стыд, обида, злость. Он бросил мел на стол. — Садитесь, два, — бросила учительница. — В следующий раз, прежде чем идти на мой урок, убедитесь, что вы способны соображать. А то складывается впечатление, что вы здесь единственный, кто не справляется с программой. Антон вернулся на место, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Егор рядом тревожно посмотрел на него, но ничего не сказал. Когда первая сорокапятиминутка закончилась, и наступил пятиминутный перерыв, Антон не выдержал. Схватил рюкзак и почти выбежал из класса. — Антон, ты чего? — крикнул Егор вдогонку, но Антон не ответил. Он заскочил в туалет на втором этаже и уселся на подоконник. Руки дрожали. В горле стоял комок, который невозможно было проглотить. Шастун открыл окно, достал сигареты, вытащил одну, дрожащими пальцами сунул в рот. Зажигалка щёлкнула — раз, другой, третий. Наконец зажглась. Он затянулся. Дым обжёг лёгкие, и вместе с ним вырвалось то, что копилось внутри. Слёзы потекли сами — горькие, обидные, беззвучные. Он не мог их остановить. Студент закусил губу, чувствуя, как по щекам текут горячие дорожки. Ненавидел себя за это. За слабость. За то, что не может взять себя в руки. «Почему всё валится? — отчаянно думал он. — Родители, друзья, учёба. Везде я лишний. Везде я не такой. Даже эта дурацкая математика…» Он вытер лицо рукавом халата, но слёзы не останавливались. Он затянулся снова, чувствуя, как дым смешивается со слезами. В голове крутилась одна мысль, простая и страшная: «Я ничего не могу. Ничего». Прозвенел звонок, но Антон не собирался уходить. Ему поставили два, всë равно на отработку идти, к тому же его отсутствия даже и не заметят. Внезапно дверь туалета скрипнула. И он услышал шаги. Спокойные, размеренные. Которые он узнавал из тысячи. — Шастун? — раздался голос Арсения Сергеевича напротив парня. Как хорошо, что он уже докурил, и сейчас даже запах дыма из туалета выветрился через форточку. Только слëзы на лице подростка никуда не делись. Арсений Сергеевич смотрел несколько секунд. Его взгляд скользнул по мокрым щекам, по красным глазам, по дрожащим губам. На его лице не было ни насмешки, ни жалости. Только холодная, брезгливая усмешка. — Шастун, — повторил он тихо, и в этом голосе было столько презрения, что Антона передёрнуло. — Вы плачете? — Нет, — выдавил Антон, отворачиваясь. — Не ври мне. Я вижу. — Арсений шагнул ещë ближе и облокотился на подоконник. — Из-за чего? Контрольная? Двойка? Или вы просто решили устроить здесь театр одного актёра? Антон молчал, сжимая кулаки. — Я вас спрашиваю, — голос стал жёстче, металлическим. — Вы собираетесь отвечать или будете дальше пускать слюни? — Я… устал, — прошептал Антон. — Просто устал. — Устал? — Арсений усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что Антон почувствовал, как внутри всё сжимается. — Вы устали? От чего? От того, что не спите ночами? От того, что не можете получить пятёрку? Это не усталость, Шастун. Это слабость. Жалкая, беспомощная, детская слабость. Он наклонился ближе, и Антон почувствовал его дыхание на своём лице — холодное, с горьким запахом кофе. — Посмотрите на себя, — продолжал Арсений, и каждое слово было как пощёчина. — Вы сидите в туалете, ревёте, как первоклассница, у которой отобрали игрушку. И это — будущий врач? Это — тот, кто хочет помогать людям? Вы себе представляете, что будет, когда вы увидите настоящую боль? Вы тоже побежите в туалет плакать? Антон сглотнул. Слёзы снова подступили к горлу, но он сдержался. Не при нём. Не при этом человеке. Видимо при этом человеке плакать бессмысленно. — Я… я не побегу, — прошептал он. — Не уверен, — Арсений выпрямился, но не отошёл. — Вы слишком мягкий, Шастун. Слишком чувствительный. Я замечаю за вами это не в первый раз. Вы позволяете эмоциям управлять собой, а потом страдаете от последствий. Это отвратительно. Это недостойно мужчины. «Я не мужчина», — хотел сказать Антон. — «Мне всего шестнадцать. Я имею право на слабость. Я имею право плакать». Но он промолчал. — Запомните, — Арсений наклонился снова, и его голос стал тихим, почти шёпотом, но от этого не менее опасным. — Слёзы — это манипуляция. Для себя или для других — неважно. Вы плачете, потому что хотите, чтобы вас пожалели. Чтобы кто-то пришёл, обнял и сказал: «Бедненький, всё будет хорошо». Но никто не придёт, Шастун. Потому что никому нет дела до ваших слёз. Никому. Вы поняли меня? Антон кивнул, чувствуя, как внутри всё обрывается. А ведь он прав. «Никому нет дела». Даже ему. Даже этому человеку, который сейчас стоит так близко, что можно коснуться. Он не ожидал, что Арсений Сергеевич будет настолько резко с ним разговаривать. Неужели в нём нет ни капли жалости? — Я спросил: вы поняли? — голос стал громче. — Да, — с трудом выдавил Антон. — Понял. — Хорошо, — Арсений выпрямился. — Хотя бы это вы усвоили. Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. Не оборачиваясь, бросил: — И, Шастун… мне это надоело. Если я ещё раз увижу вас в таком состоянии, я выпишу вам направление к психологу. С формулировкой «эмоциональная нестабильность, препятствующая учебному процессу». Дверь закрылась. Антон остался один. Он сидел, прислонившись к окну, и чувствовал, как тело мелко дрожит. Слёзы больше не текли — они кончились. Осталась только пустота. «Никому нет дела», — звучало в голове. — «Никому. Даже ему». Но почему тогда у него было такое чувство, что Арсений Сергеевич сказал это не ему, а себе? Почему в его голосе, на самом дне, под всей этой жестокостью, послышалась горечь? Будто он сам когда-то понял эту истину на собственной шкуре. И теперь выплёскивает её на того, кто посмел быть слабым на его глазах. Антон подошёл к зеркалу. Посмотрел на своё отражение — красные глаза, опухшие веки, дрожащие губы. Отвратительно. Он включил воду, умылся, привёл себя в порядок. Надо было идти на пару. Жить дальше. Делать вид, что ничего не случилось. Но внутри, глубоко, засела мысль: а что, если Арсений Сергеевич прав? Что, если слёзы и правда — это просто слабость, которая никому не нужна? Что, если никто никогда не придёт и не обнимет? Что, если он всегда будет один со своей болью? И от этой мысли хотелось плакать снова. Но он не позволил себе. Он вышел из туалета с каменным лицом и пустыми глазами. На пару он всë же решил не возвращаться и направился в раздевалку.
