20. Подумал о тебе
19 июля 2026 г., 22:00
Дискотека закончилась в девять. Студенты вываливались из актового зала — разгорячённые, счастливые, с вспотевшими лицами и горящими глазами. Кто-то смеялся, кто-то обнимался. По своим домикам они разошлись только к десяти вечера.
Антон не был среди них.
Он ушёл от Арсения Сергеевича в девятом часу. Он не вернулся в актовый зал. Не остался в коттедже. Он просто гулял по территории, засунув руки в карманы куртки, курил и смотрел на снег, который кружился в свете фонарей.
Мысли в голове были как этот снег — холодные, бесконечные. Он прокручивал их снова и снова, как заевшую пластинку. Свой разговор с Арсением. Интонации его голоса. Его слова всё ещё звучали в ушах, и от них внутри становилось тепло — и страшно одновременно.
Он не знал, что делать с этим теплом. С этим страхом. С этим чувством. Он просто позволял этому чувству свободно бродить внутри себя.
Антон проходил по улице почти полтора часа. Снег падал на куртку, на волосы, на ресницы. Он замёрз так, что зубы начали стучать, но возвращаться в коттедж не хотелось. Там был Арсений Сергеевич. И если бы Антон вернулся, они бы вновь оказались наедине. Там была та самая неловкость, от которой хотелось провалиться сквозь землю. И одновременно — туда хотелось больше всего на свете.
Когда в десять он увидел, что студенты потянулись к своим домикам, он тоже направился к своему. Ноги почти не слушались — замёрзшие, онемевшие. Он вошёл в коттедж вместе со всеми, стараясь быть незаметным.
— О, Шаст, ты где был? — спросил Егор, стягивая куртку. — Я тебя на второй половине дискотеки не видел.
— Да нога разболелась, — ответил Антон, стараясь говорить тихо, чтобы Арсений Сергеевич не услышал. — Ушёл пораньше.
Он почувствовал на себе взгляд. Арсений Сергеевич сидел на своей кровати и смотрел на него. Его глаза видели его насквозь.
Преподаватель ничего не сказал. Никак не проявил, что догадался о том, что Антон не пошёл на дискотеку после их разговора. Просто внимательно посмотрел — и перевёл взгляд. Но Антон понял: он догадался. Он всегда обо всëм догадывается.
Студенты переоделись, разобрали кровати, перекинулись парой фраз о завтрашнем дне. Кто-то уже забрался под одеяло, кто-то ещё возился с вещами. Антон сидел на своей кровати, чувствуя, как холод пронизывает его до костей. Он натянул одеяло до подбородка, но оно не согревало. Только мелкая дрожь по всему телу.
Он вспомнил, что вчера, когда они только заселились, кто-то говорил о гитаре. Что сегодня они хотели петь. Он надеялся, что все забыли.
Но Арсений Сергеевич, как на зло, подал голос:
— Кстати, парни. Напоминаю, что завтра праздничный ужин, а после мы планировали посидеть с гитарой.
Студенты одобрительно загудели. Кто-то уже предлогал песни. Антон ничего не говорил. Он просто лежал под одеялом и чувствовал, как от слова «гитара» внутри всё сжимается.
Парни перешучивались ещё минут десять, потом пожелали друг другу спокойной ночи и начали затихать. Комната погружалась в темноту. Слышно было только дыхание и редкий скрип кроватей.
Антон лежал, глядя в потолок. Он всё ещё не мог согреться. Дрожь не проходила — мелкая, противная, от которой зуб на зуб не попадал. Он укутывался в одеяло, поджимал ноги, старался дышать глубже. Бесполезно.
Он лежал так минут двадцать, чувствуя, что замёрз окончательно. Понял, что так не уснёт. Пришлось встать.
Он сел на кровати и принялся рыться в своей тумбочке в поисках тëплого свитера.
— Шастун, — раздался шёпот из темноты.
Антон вздрогнул. Он узнал этот голос. Арсений Сергеевич тоже не спал.
— Что вы там роетесь? Сейчас всех разбудите, — продолжал преподаватель шёпотом, и в этом шёпоте слышалась усталая полуусмешка.
Антон включил фонарик на телефоне и наконец нашёл свитер —толстый, шерстяной — и натянул его прямо поверх пижамы.
— Извините, — шепнул он в ответ. — Я быстро.
Он уже хотел убрать телефон, когда почувствовал, что кто-то подошёл к его кровати. Он поднял глаза и в темноте разглядел силуэт Арсения Сергеевича, стоящего у его изголовья.
— Замёрз? — спросил он тихо, и в этом вопросе было нечто большее, чем простое любопытство. Обеспокоенность. Та, которая не пряталась за маской.
— Немного, — ответил Антон, и голос его дрогнул. Он пытался разглядеть в темноте голубые глаза преподавателя.
Вместо этого он почувствовал чужую ладонь на своём лбу — прохладную, уверенную. Он вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Арсений Сергеевич проверял температуру — легко, почти невесомо, и Антон чувствовал это прикосновение его пальцев к коже каждой клеточкой тела. В том как они разговаривали шëпотом было что-то магическое.
— Почему вы не пошли на дискотеку? — спросил Арсений, убирая руку. Голос его звучал тихо, но в нём слышалась та самая строгость, которая была скорее заботой, чем осуждением. — Или хотя бы не не остались в коттедже?
— Прогуляться захотел, — ответил Антон, надеясь, что в темноте не видно его лица. Его слова звучали не достаточно убедительно.
— Ты полтора часа гулял по морозу, — прошептал Арсений, и это не было вопросом. — Температуры нет, но ты весь дрожишь. Тебе нужно выпить горячего чая.
Антон хотел сказать, что ничего не нужно, что он просто ляжет и согреется. Но Арсений уже протянул руку и взял его за запястье — как в тот вечер на остановке, но мягче, осторожнее.
— Идём, — сказал он шёпотом. — Только тихо.
Антон не сопротивлялся. Он чувствовал, как его пальцы сжимаются вокруг его запястья — и внутри всё переворачивается.
Они на цыпочках прошли через тёмную комнату, накинули куртки и вышли на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, но Антон его почти не чувствовал — он чувствовал только его руку, которая держала его за запястье, а потом, у двери столовой, отпустила.
В столовой было темно и тихо. Только ночник над дверью разливал тусклый жёлтый свет. Даже как-то жутковато. Арсений Сергеевич включил свет на кухне, поставил чайник, достал две кружки.
Антон стоял у стола, сжимая в руках край куртки, и смотрел на него. Как он двигался по кухне уверенно, по-хозяйски — знал, где что лежит, не задумывался. Как заваривал чай, как ставил кружку перед Антоном, как сел напротив.
— Пей, — сказал он. — Горячий. Не торопись.
Антон взял кружку обеими руками. Она была горячей, почти обжигающей. Он поднёс её к лицу, вдохнул пар, и внутри стало чуть теплее. Он сделал глоток — и почувствовал, как тепло разливается по горлу, по груди, по всему телу. Арсений Сергеевич сделал ему чай без сахара, Антон именно так и любил. Он наверно так сделал, чтобы поменьше заморачиваться и быстрее пойти спать, но Шастуну всё равно было приятно. Себе преподаватель тоже налил чай и сел напротив.
Они сидели в тишине. Арсений Сергеевич смотрел на него, не отводя взгляда. И в этом взгляде не было строгости. Только тихое, спокойное присутствие.
Чай постепенно согревал его изнутри, но мысли всё ещё были холодными и липкими, как снег за окном.
— Спасибо, — тихо сказал он, не поднимая глаз от своей кружки.
— Не за что, — ответил Арсений. Он сидел напротив и смотрел на Антона с тем самым выражением, которое Антон уже научился читать. Не строгость. Не насмешка. Внимание.
— Ты так мне и не ответил, — сказал Арсений. — Зачем гулял полтора часа по морозу?
Антон поднял свои невинные зелёные глазки.
— Размышлял, — сказал он коротко.
— О чём?
— О том, о чём мы с вами говорили, — честно овтетил подросток.
— Конкретнее.
Антон усмехнулся — нервно, почти горько.
— Вы всегда так допрашиваете? Или только меня?
— Только тебя, — спокойно ответил Арсений. — Остальные не так интересны.
Антон замер. В этой фразе было столько двусмысленности, что он не знал, как на неё реагировать.
— Вы надо мной издеваетесь? — спросил он.
— А ты хочешь, чтобы я издевался? — Арсений чуть приподнял бровь. — Или чтобы я был серьёзен? Решай. Потому что я могу и то, и другое. Но ты должен выбрать, с кем ты хочешь говорить. С преподавателем или с человеком, с которым ты пьëшь чай зимней ночью.
Антон смотрел на него, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он не знал, что ответить.
— Я не знаю, — честно сказал он. — С вами всегда так сложно.
— Сложно, — повторил Арсений, и в его голосе появилась та самая лёгкая усмешка, которую Антон так любил и ненавидел одновременно. — Интересно, это комплимент или жалоба?
— И то, и другое, — сказал Антон.
Арсений чуть наклонил голову, разглядывая его. Преподаватель уже допил свой чай.
— Ты сейчас пытаешься быть дерзким, чтобы не быть уязвимым. Я прав?
Антон почувствовал, как его раскусили.
— Нет, — сказал он, но это прозвучало неубедительно.
— Врёшь, — сказал Арсений. — И делаешь это плохо.
Антон хотел что-то ответить, но не нашёл слов. Он смотрел на Арсения Сергеевича, чувствуя, как внутри всё дрожит.
— Ты гулял по морозу, — сказал Арсений, — Потому что от дискотеки ты устал и хотел бы посидеть в домике, но там был я, и тебе было неловко.
Антон усмехнулся — уже не нервно, а почти тепло.
— Арсений Сергеевич, вы меня пугаете. Вы слишком проницательны, — Антон тоже допил чай.
— Также как и ты, — очаровательно улыбнулся преподаватель, отсылаясь на то, что совсем недавно Антон также по фактам разложил состояние Арсения Сергеевича.
Они встали, взяли кружки и поставили их в раковину.
— Идём, — сказал литератор, поворачиваясь. — Тебе нужно спать. А то завтра у тебя будут круги под глазами.
Антон усмехнулся, чувствуя, как внутри становится легче.
— Вы всегда такой заботливый? — спросил он.
— Только с теми, кто мерзнет на улице, потому что боится преподавателя, — ответил Арсений, открывая дверь.
Они вышли из столовой, и снег снова кружился вокруг них. Арсений Сергеевич на секунду задержал руку на его плече, проверяя, не дрожит ли он больше. Удовлетворившись результатом, убрал.
— Ты согрелся? — спросил он.
— Согрелся, — ответил Антон.
Но он врал. Внутри всё ещё было холодно. И только его голос, его прикосновение, его присутствие рядом давали то единственное тепло, которое могло его согреть.
— Арсений Сергеевич, — окликнул Антон через некоторое время.
Преподаватель посмотрел на него.
— Спасибо, — сказал Антон. — За чай.
Арсений смотрел на него долгим взглядом. В глазах его было что-то тёплое, почти нежное.
— Не за что, — сказал он. — Идём, а то замёрзнешь опять.
Они вошли в коттедж, бесшумно прошли в комнату, разошлись по своим кроватям. Антон лёг на спину, глядя в потолок, и чувствовал, как этот вечер остаётся с ним. Как тёплый свет в груди. Как обещание того, что он не один. Это было что-то слишком личное. Они пили чай только вдвоем в пустой столовой в полночь. Это было романтично.
И где-то в темноте, с другой стороны комнаты, он знал — Арсений Сергеевич тоже не спит. Тоже думает о том, что случилось. Тоже чувствует.
Антон закрыл глаза и улыбнулся в темноте. Ему было тепло. Не от чая и не от свитера. От того, что в этой огромной, холодной ночи был кто-то, кто думал о нём.
Каждое слово Арсения Сергеевича, каждый его взгляд, каждое прикосновение — всё это вновь всплывало в памяти Антона, как кадры из старого фильма, который хочется пересматривать бесконечно.
Они действительно говорили о личном. О страхах. О прошлом. О том, что внутри. Антон никогда не позволял себе такой откровенности — ни с родителями, ни с друзьями. И вдруг — с человеком, который ещё недавно был для него просто строгим преподавателем, который ставил четвёрки и смотрел с ледяной усмешкой.
Антон перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Внутри всё ещё бурлило от пережитого. От того, как Арсений Сергеевич смотрел на него — без осуждения, без строгости. С какой-то странной, почти нежной внимательностью. От того, как он слушал — не перебивая, не торопя, давая Антону выговориться до конца.
«Почему ты позволил мне это рассказать? — думал Антон. — Почему ты не остановил меня? Ты мог бы сказать, что я говорю слишком много. Мог бы напомнить о субординации. Но ты не сделал этого».
Он вспомнил, как Арсений Сергеевич коснулся его руки, когда они сидели на кровати. Как его пальцы — прохладные, уверенные — накрыли его ладонь. Как большой палец провёл по костяшкам — легко, почти невесомо. Антон до сих пор чувствовал это прикосновение на своей коже. Оно не исчезало. Оно жило где-то внутри, под кожей, в каждой клетке.
«Ты относился ко мне с такой нежностью, — думал Антон. — Как будто я был кем-то важным. Как будто я имел значение. Но зачем? Зачем тебе это? Я просто студент. Один из многих. Почему ты выбрал меня?»
Он вспомнил, как Арсений Сергеевич сказал: «Может быть, когда-нибудь я покажу тебе свои стихи». Антон тогда не придал этому значения, но сейчас, в тишине, эти слова звучали иначе. Это было обещание. Не прямое, не явное, но — обещание. Что будут ещё разговоры. Что будут ещё вечера, где они смогут быть собой. Не преподавателем и студентом. Просто — людьми.
«Значит, это не конец, — подумал Антон. — Значит, между нами будет ещё что-то. Что-то, что я не могу назвать. Что-то, чего я боюсь. И чего я хочу больше всего на свете».
Он снова перевернулся на спину, чувствуя, как внутри поднимается волна тепла. И вдруг — стыд. Острый, липкий, невыносимый. Он высказал всё это преподавателю. Он позволил себе быть слабым, уязвимым, открытым. А что, если Арсений Сергеевич просто был вежлив? Что, если он просто хотел успокоить его, чтобы он не развалился на глазах у всех?
«Нет, — сказал он себе. — Ты же видел его глаза. Ты же чувствовал его руку. Это было не просто «успокоить». Это было что-то другое».
Но сомнения не отпускали. Они крутились в голове, как заевшая пластинка, не давая покоя.
А фраза в конце? «А то мы тут перестанем быть преподавателем и студентом». Что это значило?
Антон снова и снова прокручивал её в голове. Это было предупреждение? Или приглашение? Он боялся, что если подумает об этом слишком много, то сойдёт с ума. Он боялся, что если не подумает — упустит что-то важное.
Слёза по щеке потекла сама — не от боли, не от страха. От распирающей нежности, которая не находила выхода. Она была слишком большой для его груди, слишком тёплой для этого холодного вечера. Антон закусил губу, стараясь не всхлипнуть, но слёзы всё равно текли. Он поднёс руки к лицу, пытаясь спрятаться.
Шастун лежал тихо, боясь, что кто-то услышит. Но в тишине комнаты, где всё затихло, даже самое тихое дыхание было слышно. И он думал, что Арсений Сергеевич может услышать.
Но никто не сказал ни слова. Никто не подошёл. Антон чувствовал присутствие преподавателя в темноте — оно было рядом, тёплое, молчаливое.
«Может быть, я всё придумал, — подумал Антон, слёзы медленно высыхали на его щеках, оставляя липкие следы. — Может быть, ему просто жаль меня. Может быть…»
Но рука на его ладони была реальной. И её тепло всё ещё жило на его коже. Он чувствовал это прикосновение до сих пор — оно никуда не ушло.
«Ты был со мной нежен, — думал Антон. — Ты смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. И я хочу, чтобы это повторилось. Я хочу снова сидеть с тобой. Снова говорить. Снова чувствовать, как твоя рука касается моей».
Он знал, что завтра всё будет по-другому. Завтра Арсений Сергеевич снова станет преподавателем. А он — студентом. И никто не будет знать о том, что было сегодня между ними. Кроме них двоих.
«Вы нужны мне, Арсений Сергеевич» — подумал Антон.
Антон вытер лицо рукавом, чувствуя, как слёзы окончательно высохли. Дыхание становилось ровнее. Внутри всё ещё было тепло — от его прикосновения, от его голоса, от того, что он просто был рядом.
Где-то в темноте, с другой стороны комнаты, он чувствовал его присутствие. Арсений Сергеевич тоже не спал. И в этом молчаливом знании было что-то успокаивающее. Что они вдвоём в этой ночи. Что он не один.
***
Антон впервые за долгое время проснулся от тишины, а не от громкого будильника или крика. В домике было светло — солнце пробивалось сквозь занавески, и в этом утреннем свете всё казалось мягким, почти нереальным. Снег за окном переливался и искрился, словно его посыпали блëстками. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри разливается странное спокойствие. Сегодня последний день на базе отдыха. Завтра они уедут. Никто не будит их сегодня. Кураторы решили дать студентам отдохнуть после вчерашнего дня. Антон повернул голову — все ещё спали. Егор уткнулся носом в подушку. Серёжа лежал на спине, раскинув руки. Артём тихо посапывал. Шастун решил, что время ещë раннее. Антон перевёл взгляд на кровать Арсения Сергеевича. Она была пуста, аккуратно застелена. Преподаватель уже встал и, судя по всему, ушёл куда-то. Он почувствовал лёгкое разочарование — и сразу же устыдился его. «Ты чего ожидал? Что он будет ждать твоего пробуждения?» — спросил он себя. Но внутри, где-то глубоко, он знал — он ждал. Ждал, что сегодня всё будет по-другому. Студент закрыл глаза, решив ещё поспать, раз никто из ребят ещё проснулся. В следующий раз Антон проснулся уже к обеду от разговоров парней. Все выглядели отдохнувшими, выспавшимися и бодрыми. Антон встал, оделся, вышел на улицу. Солнце слепило, снег скрипел под ногами. Где-то вдалеке слышались голоса — кто-то уже гулял по территории. Ребята сходили на обед, а после у них было свободное время до праздничного ужина. Вся группа Антона пошла на улицу. Кто-то ушëл кататься на коньках, кто-то просто гулял, кто-то лепил снеговика. Егор, заметив его, помахал рукой: — Антоха, давай к нам! Антон подошёл, чувствуя, как внутри понемногу отпускает. Ребята играли в снежки — шумно, весело, беззаботно. Егор уже успел получить снежком в спину и теперь пытался отомстить Серёже. Димы и Артёма с ними не было, те ушли кататься на коньках. — Ты чего такой сонный? — спросила Лиза, подбегая. — Давай, присоединяйся! Антон улыбнулся — впервые за это утро искренне. Он нагнулся, слепил снежок и несильно запустил в девушку. Та не ожидал — снежок попал прямо в плечо. — Ах ты! — закричала Лиза, и началась настоящая битва. Антон смеялся, уворачивался, падал в снег, вставал и снова бежал. Снег забивался за шиворот, щипал лицо, но ему было всё равно. Он смеялся. По-настоящему, как давно не смеялся. Ему было хорошо. Просто. Без мыслей. Без страхов. Без этого вечного чувства, что он не на своём месте. Он упал в снег на спину, раскинув руки, и смотрел в небо. Оно было голубым, чистым, почти прозрачным. Снежинки кружились над ним, падая на лицо, на ресницы. Где-то рядом смеялся Егор, кто-то кричал, кто-то звал его обратно в игру. Но он лежал и чувствовал, как внутри становится легко и пусто.***
К ужину все переоделись в чистое и нарядное. Антон надел ту же рубашку, что была на дискотеке, и чувствовал себя в ней уверенно. Запах вечера, запах праздника — всё это кружило голову. В столовой уже всё было готово: столы сдвинули в один длинный, накрыли белой скатертью, поставили свечи. Искусственные, но они мерцали, создавая тёплую, почти уютную атмосферу. Антон сел за стол рядом с Егором. С другой стороны девочка из группы — Соня. Девчонки сегодня выглядели особенно нарядно. Даже в таких лесных условиях сделали себе макияж и прически. Напротив Антона сидел Серёжа и Дима, который старался не смотреть на него. Антон чувствовал себя частью чего-то большого и тёплого. Своего. Разговоры вокруг звучали оживлённо и беззаботно: кто-то вспоминал вчерашнюю дискотеку, кто-то обсуждал завтрашний отъезд, кто-то смеялся над шуткой, которую кто-то сказал полчаса назад. И тут он поднял глаза. Арсений Сергеевич сидел почти напротив, на другом конце стола. Он разговаривал с кем-то из своих студентов, улыбался чему-то, кивал. Антон смотрел на него, чувствуя, как внутри всё сжимается. Их взгляды встретились. Всего на секунду. Арсений Сергеевич чуть задержал взгляд на Антоне — и в его глазах было то же, что и вчера. Что-то тёплое, почти нежное. Что-то, что он не мог спрятать. Антон быстро опустил глаза, чувствуя, как щёки заливает жаром. «Он смотрит на меня, — подумал он. — Он всё ещё смотрит. Он не забыл. Я для него — не просто студент». Он взял вилку, стараясь успокоиться. Егор что-то говорил ему, но он не слышал. Он чувствовал только этот взгляд — и внутри, под слоем праздничной суеты, жило то, что случилось вчера. То, что было только их. Личное. Когда он снова поднял глаза, Арсений Сергеевич уже не смотрел на него теперь он разговаривал с девочками из своей группы, и его лицо было спокойным, почти отстранённым. Но Антон знал. Он знал, что этот взгляд был. И что он повторится. И что сегодня, как и вчера, они будут смотреть друг на друга так, как смотрят только те, кто не может перестать видеть. — Антон, ты чего? — спросил Егор, заметив, что он не ест. — Еда остынет. — Всё нормально, — ответил Антон, улыбнувшись. — Просто… думаю. — О чём? — спросила Лиза из-за плеча Егора. Антон посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на Арсения Сергеевича — всего на секунду, пока тот не смотрел в его сторону. — О том, как я люблю этот вечер, — сказал он. — И о том, что я хочу его запомнить. Лиза улыбнулась и подняла бокал с соком. — За этот вечер, — сказала она. — И за нас. С наступающим. Все подняли бокалы. Антон поднял свой и почувствовал, как внутри разливается тепло. От того, что он здесь. Что он с ними. Что он не один. Что чувствует себя очень комфортно. Что он за этот семестр влился в этот коллектив, нашел друзей, которые будут с ним рядом, и он готов пройти с ними этот учебный путь длинною в три года. И где-то через стол, на другом конце, он знал — Арсений Сергеевич тоже поднял бокал. И глядя в его сторону, прошептал то же самое — за этот вечер. После ужина все потянулись в домик к мальчикам. Кто-то уже успел переодеться в домашнее, многие девочки прихватили с собой пледы и подушки. Антон шёл вместе со всеми, чувствуя, как внутри нарастает знакомое волнение. В домике было тесно для такого большого количества людей, но зато уютно. Кто-то расстелил пледы на полу, кто-то уселся на кроватях, кто-то принёс чай и печенье из столовой. Девочки устроились рядом друг с дружкой, некоторые сидели в обнимку, большинство прижимались плечом к плечу. Горел торшер, создавая мягкий, почти домашний свет. За окном кружился снег, а здесь было тепло, пахло чаем и чем-то уютным, новогодним. Антон сел на пол, чтобы быть поближе с ребятам, положив гитару на колени. Рядом пристроились Егор и Лиза, а чуть поодаль — ещё пара девчонок из его группы. Он чувствовал их тепло, слышал их смех, но всё его внимание было приковано к одному человеку. Арсений Сергеевич сидел напротив, на стуле, который принёс из кухни. Он держал кружку с чаем и смотрел на Антона с тем же выражением, которое Антон уже научился различать. Не насмешка. Не строгость. Внимание. Тёплое, спокойное, нежное. Антон опустил глаза, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Давай, Антоха, — подбодрил Егор. — Мы тебя слушаем. Антон глубоко вздохнул, провёл пальцами по струнам, проверяя строй. Гитара отозвалась мягким, чистым звуком. — Ну… я не знаю, что играть, — сказал он, чувствуя, как голос слегка дрожит. — Что-нибудь простое, — сказала Соня. — То, что все знают. Антон кивнул и начал играть. Первые аккорды прозвучали робко, неуверенно. Он чувствовал, как все смотрят на него, и внутри всё сжималось. Пальцы слегка дрожали, и он боялся, что ошибётся, что струна сорвётся, что кто-то заметит его напряжение. Но он продолжал играть. И постепенно, аккорд за аккордом, страх начал отступать. — Подпевайте, — сказал он, и голос его звучал уже увереннее. Кто-то запел — тихо, неуверенно. Потом подхватили другие. И через минуту вся комната уже пела вместе с ним — громко, открыто, не стесняясь. Кто-то снимал на телефон, кто-то просто сидел, закрыв глаза, и слушал. Антон чувствовал, как напряжение уходит. Как он перестаёт думать о том, правильно ли он играет, и просто — играет. Для них. Для себя. Для него. Он перебирал струны, иногда смотрел на ребят, иногда — в пол. Но краем глаза он всё время чувствовал его присутствие. И это присутствие грело его больше, чем любой чай. Комната наполнилась смехом и голосами. Кто-то уже не пел, а просто болтал, кто-то сходил ещё за чаем. Пару раз Шастун передавал гитару Егору, и друг играл то, чему научился у Антона. Шастун играл и чувствовал, как внутри разливается тепло. От музыки. От ребят. От того, что он здесь. Что он с ними. Что он — часть этого. Именно такие моменты сближают. А потом настал момент, которого он боялся и ждал одновременно. Он доиграл очередную песню, и кто-то крикнул: «Давай ещё!» Но Антон не ответил. Он смотрел на Арсения Сергеевича. Преподаватель сидел, расслаблено откинувшись на спинку стула, и смотрел на него. — Сейчас сыграю последнюю, — сказал Антон. Был уже двенадцатый час ночи и пора бы расходиться спать, потому что завтра они выезжают в девять утра. Шастун начал играть — медленно, тихо. Негромкая, печальная мелодия создавала атмосферу окончания вечера. И он смотрел на Арсения Сергеевича. Прямо в голубые глаза. Он смотрел и играл, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Как его пальцы находят нужные струны, как гитара поёт под его руками. Как Арсений Сергеевич смотрит на него — и не отводит взгляд. Антон играл, а вокруг было тихо. Кто-то затаил дыхание. Кто-то смотрел на него, кто-то закрыл глаза. Но он видел только его. Только этого человека, который сидел напротив и смотрел на него так, будто они были единственными в этой комнате. Он не знал, сколько это длилось. Может, минуту. Может, вечность. Он просто играл и смотрел на него — и чувствовал, как внутри разливается это странное, тёплое, почти невыносимое чувство. Которое он не мог назвать. Которое он боялся назвать. Когда последний аккорд затих, в комнате повисла тишина. А потом кто-то зааплодировал, и все закричали: «Браво!», «Антон, ты красавчик!». Антон улыбнулся, но не сводил взгляда с Арсения Сергеевича. Преподаватель тоже чуть заметно улыбнулся. Антон почувствовал, как от этой улыбки внутри становится тепло и спокойно. Когда все девушки разошлись по своим домикам, парни ушли в душ. В комнате стало тихо — только свет торшера и снег за окном. Антон сидел на своей кровати, не зная, куда себя деть. Он не пошёл в душ, потому что знал, что там сейчас соберется приличная очередь и лучше он выйдет попозже. Он уже убрал гитару в чехол, но внутри всё ещё звучали последние аккорды. И тот взгляд Арсения Сергеевича, который он поймал на себе, когда играл. Он не знал, что делать. Может, пойти и постоять с ребятами в очереди, поболтать? Может, лечь и притвориться, что спит? Арсений Сергеевич зашёл в домик. Пересёкся взглядом с Антоном и прошёл на свою кровать. — Антон, — раздался его тихий голос через пару минут. Антон поднял голову. Арсений Сергеевич сидел на своей кровати, с книгой в руках. Он смотрел на Антона с той же странной, почти мягкой серьёзностью. — Подойди, — сказал он. Антон встал и подошёл к его кровати. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Именно этой неловкости он и боялся. Арсений протянул ему книгу — тонкую, в твёрдом переплёте, с новой красивой обложкой. Антон узнал её сразу: «Белые ночи», Достоевский. — Это тебе, — сказал Арсений, и голос его звучал ровно, но Антон заметил, как он чуть сжал пальцы на обложке, прежде чем отпустить. — С наступающим новым годом. Антон взял книгу. Пальцы дрожали. Он держал её так, будто она могла рассыпаться в руках. — Это мне? — спросил он, не веря. — Ну а кому же ещё? — Арсений чуть улыбнулся, но улыбка была сдержанной, неловкой. Преподаватель нервно поправил свои волосы и прокашлялся. Антон открыл книгу. На титульном листе аккуратным, уверенным почерком чёрной пастой было выведено: «Антону. Мы всегда боимся того, что не знаем. Но страх — не причина отказываться от жизни. Просто помни об этом. Арсений Сергеевич» Антон смотрел на эти строки, и внутри всё переворачивалось. Он читал их снова и снова, пытаясь понять, насколько глубокий смысл стоит за ними. — Почему «Белые ночи»? — спросил он, не поднимая глаз. — Потому что это Достоевский, — сказал Арсений. — Ты любишь Достоевского. Я видел, как ты говорил о нём. Ты не просто читаешь — ты чувствуешь. Антон поднял глаза. Арсений смотрел на него, и в его голубых глазах не было привычной строгости. Только спокойная, мягкая серьёзность. — Я увидел эту книгу в магазине, — продолжал Арсений. — И подумал о тебе. То, как ты говорил о его героях. О снах. О том, как трудно быть собой. Я подумал… что тебе она нужна. — Нужна? — переспросил Антон, кажется его мозг начинал плавится от переизбытка тепла, исходящего от этого человека. — Иногда нам нужны книги, которые напоминают нам, что мы не одни, — сказал Арсений. — Что наши страхи — не только наши. И что не стоит сдаваться. Антон смотрел на него и чувствовал, как внутри становится тепло. Он снова перечитал надпись: «Просто помни об этом». Слова были простыми, но в них было что-то, что он не мог объяснить. — Спасибо, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я… я не знаю, что сказать. Мне нечего подарить вам. — Ничего и не нужно, — сказал Арсений. — Это подарок. Не обмен. Антон кивнул. Он всё ещё держал книгу в руках, и внутри что-то не давало ему покоя. Он чувствовал, что должен что-то сделать. Что-то, что покажет, как много это для него значит. Он пересилил себя. Шагнул вперёд — и, прежде чем страх успел его остановить, совсем слегка, почти невесомо, обнял Арсения Сергеевича. Это длилось всего секунду. Он чувствовал тепло его плеча, едва уловимый запах — тот самый, ванильный и чистый. И мгновение, когда всё вокруг перестало существовать. Потом он отпустил, отступил на шаг, чувствуя, как щёки горят. — Спасибо, — повторил он, не глядя на Арсения. — За книгу. За всё. Арсений не ответил. Он просто смотрел на Антона, и в его глазах было что-то тёплое, что он не пытался спрятать. — Возвращайся на свою кровать, — сказал он тихо. — А то скоро парни вернутся. Антон кивнул, прижимая книгу к груди, и быстро отошёл к своей кровати. Он лёг и смотрел на обложку, чувствуя, как внутри разливается то самое, странное, тёплое чувство. Которое он не мог назвать. И в тишине комнаты, где за окном кружился снег, он знал — этот вечер останется с ним навсегда. Как и эта книга. Как и его голос, когда он сказал: «Я подумал о тебе».
