Металл и Роза

Аргенти был нежен. Его алые локоны струились по широким плечам, отражая закатные лучи уходящего в даль за горизонт солнца. Руки аккуратные, улыбка ласковая. Намерения — незаслуженно добродетельные. Запах металла парадоксально пляшет с нежным и утончённым флëром роз в одном помещении до боли и одури, почти ощутимой, неестественно. И не правильно. Методично поступательно и осторожно массируют виски чужие пальцы, так неожиданно и негаданно для самого себя же подобравшиеся настолько близко — прям в нутро, — прямо в единственную оставшуюся часть человечности. Бутхиллу почти не по себе. Бутхилл не касался его без вынужденной надобности. Холодным металом не хотелось обжигать. Холодный металл не хотел обжигаться. Металл не отзывался теплом. Металл вторил лишь скользкой гладкостью и грубой царапанной поверхностью. Слезлая краска была упрятана с глаз долой — стыд стал причиной или собственное недовольство, разницу не делало. Был сухой факт и действительность. Аргенти её принимал. Он принимал и ещё кое-что. Постыдное и недостойное. Холодное, как казалось дарителю, и невероятно согревающее, как считал сам Рыцарь получатель. Его... Симпатию. Внимание, присутствие, дурацкие псевдоругательные речи и чисто эгоистичные — иначе быть не может — жесты.. Внимания. Аргенти дарил ему... Любовь. Вот так, без лишних слов и скрывающих правду и чувства конструкций. С искренностью и нескрываемой прямотой. Бутхилл, в сущности, преподносил ему тоже самое, но дрейфующий скрип в с‌е‌р‌д‌ц‌е‌ генераторе грудной секции, въедливой противной мелодией сбитых импульсов вторил острым мыслям: Не правда. Нельзя. Неправильно. Недостойно. Его малодушие было низменным порочным зловонием на фоне благородной одухотворенности идущего по пути Красоты. Киборгу хотелось курить, хотя до внутриутробного хохота самозлорадства было ясно — аддикция не сработает без органических лёгких и сопутствующей связи с ЦНС. Холодные стальные пальцы держали такой же ледяной литой ствол огнестрела. Свежая гравировка изящной линией стилизованного сердца переливалась под тусклым огнем бездушных диодов. Как будто нежные узоры могут смягчить суть металла, какая напрасная работа. Что мастер увидел достойного такой красоты в оружии? Корпус был помят временем, но красота и изящество никак не влияли на функционал. Он мог быть потёрт и замацан, но смертоносные пули с меньшей решимостью отнимать жизни не стали. Не станут, не взирая на внешний вид. Ведь у оружия не может быть сердца И Рейнджер это доказывает. Доказывает, — правда, уже не ясно, кому — когда уничтожает последнюю сотню автоматонов КММ на оглушительно тихом, опустевшем поле брани. На ледяном, потёртом металле стальных пальцев чёрное машинное масло и теплая алая кровь. Нефтяное пятно поглощает что-то горячее и живое... Внутри — тоже. Он смотрит отрешённо — будто по ту сторону мира, как человек, запертый в собственноручно возведенной клетке, — и бездушно, потому что искусственный зрачек — никак не зеркало души. Да, он смотрит, но не знает, что ему видеть, и шум этой жизни навсегда покидает его. В последний раз. Мерзотные корпораты лишились груды железа, тогда как Бутхилл снова лишился всего.