Сердце меж двух миров

Вечерний ветер, густой и тяжёлый, пропитанный запахом раскалённого металла, пыли и горьковатым дымом, шевелил его тёмные, чуть растрёпанные пряди, словно пытаясь отвлечь от предстоящего задания. Эрик стоял у открытых дверей бронированного внедорожника, похожего на спящего стального скарабея, и методично проверял снаряжение. Его пальцы, привыкшие к весу оружия, скользили по прохладным, отполированным до блеска обоймам, ощущая под подушечками мельчайшие царапины и шершавость гравировки. Он резко дёрнул затвор автомата — сухой, чёткий, без единой заминки щелчок прозвучал как приговор. Всё в порядке. Всё как всегда. За его спиной гудели моторы остальных машин — низкое, угрожающее рычание, сливавшееся в единый, нервный рокот. Казалось, сама пустыня затаила дыхание, прислушиваясь к этому предгрозовому гулу. Броня внедорожников, покрытая слоем мелкого песка и испещрённая паутиной сколов и потертостей от прошлых операций, тускло поблёскивала в багровых, умирающих лучах заката, впитывая последнее тепло дня. Солдаты, которых он лично отобрал для этого рейда, уже заняли свои места. Большинство сидело в полумраке салонов, пригнув головы, их лица были похожи на высеченные из потрёпанного ветрами камня — непроницаемые, с навеки впаянной в черты суровой сосредоточенностью. Ни шуток, ни лишних слов. Только сжатые челюсти, пальцы, лежащие на спусковых скобах, и взгляды, устремлённые в одну точку — вперёд, туда, где их ждала работа. Их было шестеро. И каждого Эрик знал лично, знал цену каждому. Задание казалось почти рутинным. Обычный налёт на заброшенный бункер, затерянный в безжизненных, выжженных солнцем песках, где по слухам всё ещё могли храниться образцы давно запрещённых экспериментальных веществ. Но Эрик не любил слово «обычный». В его мире, мире теней и стального скрежета, не было ничего обычного — только мины, заложенные под каждое неверное слово, под каждый невысказанный приказ. — Ты уверена, что хочешь ехать? Он обернулся к Лене. Она стояла рядом, её пальцы с такой силой сжимали ремень перекинутого через плечо рюкзака, что костяшки побелели. Ветер играл её длинными, тёмно-каштановыми волосами, растрепывая их и закручивая в причудливые пряди. В её прямой спине и твёрдом взгляде читалась решимость, но он, знавший её как себя, видел — за этой маской скрывалось что-то большее. Что-то тяжёлое и тревожное. — Абсолютно. — Она ткнула указательным пальцем ему в грудь. — Куда ты, туда и я. И так будет всегда. — Её глаза, цвета тёмного шоколада, горели. Не вызовом, — просто голой, обжигающей правдой, не оставляющей места для компромиссов. Эрик коротко хмыкнул, уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Спорить с ней было всё равно, что пытаться остановить песчаную бурю голыми руками — бесполезно и больно. — Ладно, только не лезь под пули. —Буду выбирать самые красивые. — Она ехидно улыбнулась, обнажив белые зубы, но в глубине её взгляда, обычно такого дерзкого и живого, промелькнула быстрая, как тень птицы, тревога — что-то неуловимое, словно она уже видела этот проклятый бункер в кошмарном сне и теперь не могла стряхнуть с себя это тягостное предчувствие. —Вандалка, не говори глупости. — Он усмехнулся, но в его низком, хрипловатом голосе прозвучала мягкость, почти тревожная нежность. Лена лишь покачала головой, словно отмахиваясь от его слов, как от назойливой мухи, и ловко, одним движением запрыгнула в машину. Дверь захлопнулась с тяжёлым, металлическим лязгом, резким и окончательным, как щелчок взведённого затвора. Эрик ещё секунду стоял, вглядываясь в тёмное, почти непроницаемое стекло броневика, за которым уже скрылось её лицо. В его потускневшем отражении мелькнуло его собственное изображение — жёсткое, с резкими складками у рта и тенью неизбывной усталости в уголках глаз. Потом он резко развернулся, и его голос, снова стальной и безэмоциональный, прорезал вечерний воздух: —Поехали! ——— Но за этой сценой, из тени соседнего внедорожника, наблюдал один из бойцов. Он стоял чуть в стороне, непринуждённо прислонившись мощным плечом к прохладной броне машины, его мускулистая, поджарая фигура отбрасывала длинную, искажённую тень на потрескавшуюся землю. Высокий, с невероятно широкими плечами, он казался неотъемлемой частью техники — таким же холодным, бездушным и неуязвимым. Его тёмные волосы были покрыты тонким, почти невидимым слоем коричневой пыли, а карие, как лезвие стилета глаза, узкие и пронзительные, смотрели на мир с ледяным, отстранённым безразличием. Его лицо с резко очерченным подбородком и прямым носом напоминало маску, выточенную из цельного куска гранита — ни единой эмоции, ни одной лишней черты. И сейчас эти острые глаза были прикованы к Лене. И что-то глубоко внутри него, в самых потаённых уголках, сжалось в тугой, болезненный узел. Она казалась ему до мучительности знакомой. Откуда? Он листал в памяти каталог лиц, все тени из своего прошлого — и был абсолютно уверен: их пути никогда не пересекались. Но в её плавных, точных движениях, в том, как она чуть скосила глаза, ухмыльнувшись Эрику, в упрямом, вызывающем блеске её взгляда — было что-то... щемяще-знакомое. Знакомое до физической боли. Как назойливое эхо из другого, стёртого времени. Как обрывок забытого сна, который не можешь вспомнить, но который оставляет после себя тяжёлый, горький осадок — будто кто-то провёл острой бритвой по самой душе, оставив не кровоточащую рану, а лишь смутное, необъяснимое ощущение, что что-то очень важное было. И это что-то теперь не давало покоя, сверлило изнутри. Брюнет, которого звали Чейз, резко, почти яростно отвел взгляд. Глупости. Чушь собачья. Он не планировал позволять никаким призракам прошлого лезть в его голову. Не сейчас. Не здесь, на пороге возможного ада. Он сжал кулаки так, что кожа на костяках натянулась и побелела, и решительно шагнул к машине, чтобы занять место за рулём. Но прежде чем исчезнуть в тёмном проёме двери, на мгновение, против своей воли, его взгляд снова метнулся в её сторону. И в глубине его холодного, отрешённого взгляда мелькнуло что-то неуловимое, чуждое его природе. Что-то, что даже он сам, знавший все изгибы своей тёмной души, не мог объяснить. ——— Колонна из трёх бронированных внедорожников выдвинулась от Авалона, оставляя за собой клубы пыли, густые и рыжие, как дым от далёкого пожара. Двигатели ревели, их рёв разрывал тишину пустошей, а шины дробили щебень под тяжестью брони, рассыпая искры под стальными брызговиками. Лена сидела рядом с Эриком, прислонившись лбом к прохладному, слегка вибрирующему стеклу. За окном проплывали руины — скелеты домов с пустыми глазницами окон, ржавые каркасы машин, похожие на разложившихся животных, редкие клочья зелени, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте, словно последние признаки жизни в мёртвом теле мира. Воздух за окном был густым, пропитанным запахом гари, пыли и чего-то кислого — может, разложившейся органики, а может, химикатов, выброшенных в почву после катастрофы. Солнце, низкое и багровое, как старая рана, медленно тонуло за горизонтом, отбрасывая длинные, искажённые тени. Они ползли по земле, цеплялись за обломки, тянулись за машинами, будто пытаясь удержать их. Тишина в салоне внедорожника была густой, тяжёлой, нарушаемой лишь монотонным гулом двигателя и скрипом подвески, вздрагивающей на каждом ухабе. Пейзаж за окном был унылым и однообразным — бескрайнее море выжженной земли под низким, свинцовым небом. — Ты вообще знаешь, что за вещества мы должны забрать? — спросила Лена, не отрывая взгляда от мелькающих за стеклом сухих кустов и скальных выходов. Её голос звучал приглушённо, словно поглощённый этой всепоглощающей, давящей пустотой. Эрик не повернул головы. —Они важны для исследований. Это все, что тебе нужно знать. Лена скривила губы, выражая молчаливое несогласие. В салоне вновь повисло то самое тяжёлое молчание, теперь отягощённое её обидой, нарушаемое только навязчивым рокотом мотора, скрипом рессор и тихим, прерывистым потрескиванием рации, из которого доносились лишь шипение и обрывки неразборчивых переговоров других машин колонны. Через пару часов, когда небо потемнело до цвета старой, синячной синевы, а на горизонте запылала кровавая полоса заката, они добрались до места. Бункер. Низкий, приземистый бетонный куб, почти полностью вросший в песчаный холм, словно гигантский, забытый всеми надгробный камень на огромной братской могиле. Стены его были покрыты глубокими трещинами, из которых пробивалась чахлая, серая трава, а кое-где расползались тёмные, влажные пятна плесени, похожие на гниющие раны. Массивные стальные ворота, когда-то внушавшие ужас, теперь висели на искорёженных, разорванных петлях, рыжие от ржавчины, будто проржавевшие веки мёртвого исполина, навеки застывшего в немом крике. Но на подъезде... — Кто-то уже здесь, — пробормотал боец по имени Марко, сидевший за рулём машины. Длинный шрам, пересекавший его левую бровь, придавал его и без тому суровому лицу что-то хищное и беспощадное. Он пальцем в перчатке указал на свежие, чёткие следы грузовика, глубоко врезанные в рыхлую пыль, ещё не успевшую осесть и развеяться ветром. Эрик нахмурился. Его пальцы инстинктивно сжали приклад автомата так, что кожа на костяках побелела. Его взгляд, внезапно ставший острым и ледяным, скользнул по тёмным, зияющим проёмам бункера, где в густой тени мог скрываться кто угодно — или что угодно. Темнота внутри казалась неестественно густой, плотной, слишком... живой и внимательной. Охватом схватил рацию. –Здесь люди. Будьте наготове. Все на выход. Немедленно. Его голос стал жёстким, отточенным, как клинок, но в самой его глубине — для тех, кто знал его давно, — слышалась лёгкая, едва уловимая нотка напряжённости. Лена почувствовала, как по её спине пробежали ледяные мурашки. Она вышла из машины, и её сразу обдало порывом холодного, пронизывающего ветра, пропитанного запахом сырости, старого железа и чего-то ещё... химического. Горького и сладковатого одновременно. Эрик уже подошёл к следам, пригнувшись, как охотничий пёс, его тень растянулась по земле, чёрная и острая, как лезвие ножа. Отпечатки шин были чёткими, глубокими, грунт вокруг утрамбован не больше пятнадцати минут назад. Бойцы вышли из машин и рассредоточились бесшумно, словно призраки, сливаясь с наступающими сумерками. Их лица под касками были непроницаемыми масками, глаза — узкие, блестящие щели, методично сканирующие каждую тень, каждую щель в бетоне. Оружие было снято с предохранителей, пальцы лежали на спусковых скобах, готовые к мгновенному действию. Тишина вокруг воцарилась гробовая. Но не пустая,не безжизненная. Она была напряжённой,звенящей, как натянутая струна. Где-то внутри бункера, в его бетонных, промозглых кишках, что-то ждало. Что-то дышало этой же тьмой. Лена сжала кулаки, ощущая под пальцами холодную сталь затвора своего пистолета. Где-то в глубине этого бетонного чрева их уже ждали. Или не ждали, но точно не обрадуются незваным гостям. Группа по сигналу Эрика разделилась: двое остались охранять машины, их силуэты замерли на фоне багрового заката. Остальные, в том числе Лена, Эрик, Чейз и Блейн, бесшумной тенью двинулись внутрь зияющего провала. Темнота бункера сгущалась с каждым шагом, как старая, запекшаяся кровь в глубокой ране. Подошвы их ботинок вязли в толстом слое пыли, перемешанной с осколками бетона, клочьями неизвестной проволоки и чем-то еще — мелкими, хрустящими под ногами осколками, слишком похожими на перемолотые кости. Шаги гулко отдавались в мертвых, глухих коридорах, будто сам бункер, пробуждаясь, повторял их в насмешку. Каждый шаг Эрика — тяжелый, уверенный, отчеканенный — вызывал ответное, многоголосое эхо, словно за ними кралась целая армия невидимых двойников. Ленины ботинки, напротив, почти не оставляли следа в акустике этого склепа, будто она уже давно научилась двигаться между звуками, как между каплями дождя. Воздух стоял тяжелый, спёртый, прогорклый, с привкусом окислившегося металла, пыли и тления. Каждый вдох обжигал легкие, словно они дышали не кислородом, а памятью о давно умерших здесь людях, их страхах. Лена шла плечом к плечу с Эриком, ее пальцы привычным, почти ласковым движением скользнули по затвору, проверяя патрон в патроннике. Отец-шериф научил ее держать ствол раньше, чем она научилась заплетать косы. В ее хватке не было ни дрожи, ни сомнений — только холодная, отточенная уверенность, выкованная на заднем дворе отцовского участка, где мишенями служили банки из-под пива и старые игральные карты. Бункер дышал. Стены,покрытые слоями плесени, копоти и неизвестных высохших наслоений, шевелились в неровном свете фонарей, словно живая, больная плоть. Где-то в глубине, в сердце этого монолита, монотонно капала вода, и каждый звонкий, металлический удар капли о ржавый лист железа отдавался преувеличенным эхом, будто чей-то замедленный, угасающий пульс. Лена провела рукой по шершавой стене — куски штукатурки осыпались, обнажая свежие, не успевшие потемнеть следы пуль. Запах пороха еще не выветрился, смешиваясь с общей вонью. — Странно… – Голос девушки прозвучал шёпотом и тут же растворился в жадной темноте, не оставив и следа. Эрик не ответил. Он внезапно замер, как волк, учуявший на ветру каплю крови. Его профиль в тусклом, дрожащем свете фонаря казался вырезанным из тёмного гранита — резкие, движущиеся тени подчеркивали жёсткую линию сжатой челюсти, глубокую складку у рта, напряжённые мышцы шеи. И в этот миг тишину разрезал щелчок. Резкий, металлический, абсолютно однозначный. Он прозвучал громче любого крика, как приговор, не подлежащий обжалованию. — Руки вверх. – Голос был на удивление спокойным, почти скучающим, но в каждой его ноте слышалось недвусмысленное обещание. Обещание мгновенной и неотвратимой боли. Из боковой арки, из самой гущи тьмы, материализовались трое. Чёрные, безликие тени в тактической экипировке без опознавательных знаков, их лица скрывали глухие балаклавы. Их автоматы с холодными, бездушными стволами были направлены на группу Эрика. Лена вскинула оружие. Ее движение было отработано до идеального автоматизма — плавное, без малейшей суеты, смертельно точное. Отец когда-то сказал ей: "Пистолет — это продолжение твоей воли. А воля должна быть стальной." — Не надо лишнего кровопролития. – Едва заметно, почти недвижимо покачал головой Эрик, останавливая девушку едва уловимым жестом. Его голос звучал ровно, обезличенно, но в нём, как в натянутой струне, чувствовалось колоссальное внутреннее напряжение. — Мы здесь, чтобы забрать своё. Уйдите, и мы забудем эту встречу. Один из людей в масках, тот, что был чуть впереди, рассмеялся. Звук был сухим, коротким, как треск переламываемой сухой ветки. Он сделал шаг вперед, и луч фонаря Эрика выхватил из темноты его маску, на которой проступал контур черепа. — Эти вещества теперь принадлежат "Фениксу". Ваши претензии недействительны. Слова повисли в спёртом, отравленном воздухе, перемешавшись с въедливым запахом окислившегося металла, пыли и едкой пороховой гарью прошлых, недавних перестрелок. Эрик почувствовал, как тяжёлая капля пота медленно скатывается по его позвоночнику под тактическим жилетом. Его челюсти сомкнулись так сильно, что на скулах проступили резкие, тёмные тени, а в висках застучала глухая, нарастающая кровь. Его пальцы сжались в твёрдые, каменные кулаки, но он не двинулся с места, лишь почувствовал, как Лена едва заметно, почти неощутимо прижалась плечом к его руке — молчаливое, но красноречивое напоминание, что она здесь, что они вместе в этой западне. "Феникс". Мысль пронеслась в голове Эрика, холодная и резкая, как осколок льда. Как шальная пуля, оставляя после себя горький, знакомый привкус ярости и презрения. Маленькая, ничтожная организация. Сброд. Никогда не сравнится с мощью и дисциплиной "Авалона". Он мысленно видел их перед собой — жалкую горстку наемников, которые мнили себя элитой только потому, что однажды держали в руках поцарапанный автомат, бывших вояк, торгующих своим опытом за гроши. Ни стратегии, ни по-настоящему элитных бойцов, ни реальной власти. Только грязные понты, дешёвый пафос и амбиции, сильно завышенные относительно их возможностей. Но они были упорными. Надоедливыми. Как тараканы, выползающие из всех щелей после ядерного взрыва. — "Феникс" никогда не получит эти вещества, — голос Эрика прозвучал тихо, без повышения тона, но в нем была та самая сталь, что режет кожу. — У вас нет ни мозгов, ни доступа, чтобы понять, что это такое. Ваши псевдоучёные разберутся в них так же, как обезьяна разбирает гранату — с громким хлопком и кучей своих же кишок вокруг. Человек из "Феникса" медленно, с демонстративной небрежностью снял маску. Его лицо оказалось неожиданно молодым, но уже изъеденным цинизмом и жестокостью — кривые, тонкие губы, неопрятный тонкий шрам через бровь, маленькие, близко посаженные глаза, в которых светилась наглая, животная уверенность. — Джош, Бобби, — он усмехнулся, оскалив неровные, желтые от табака зубы, — вы слышали это? Мальчишка в дорогом бронике учит нас жить. Не неси бред, малой. Мы быстро разберёмся с вами и закончим с... Выстрел. Резкий, оглушительный, разрывающий барабанные перепонки. Он разорвал тишину, как нож — грязную, прогнившую тряпку. Звуковая волна ударила по стенам, отразилась множественным эхом. Пуля вошла ровно в центр лба, чуть выше переносицы, оставив после себя аккуратное, идеально круглое отверстие с опалёнными, почерневшими краями. На мгновение в коридоре воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Казалось, даже бункер затаил дыхание. Лидер "Феникса" стоял, широко раскрыв свои маленькие глаза — в них еще теплилось тупое, не успевшее смениться ужасом недоумение. Потом его колени медленно, почти грациозно подкосились, и он рухнул на спину, как подкошенное дерево. Как марионетка с внезапно перерезанными всеми нитями. Звук его падения — глухой, мясистый удар черепа о бетонный пол — отозвался гулким эхом по всему подземелью. Тёмная, почти чёрная в тусклом свете кровь быстро начала растекаться по серому бетону, впитываясь в пыль. Двое его подчиненных застыли в оцепенении. Их пальцы нервно задрожали на спусковых крючках, но сделать выстрел они так и не осмелились, парализованные внезапностью и точностью смерти. — Блейн. — Эрик даже не обернулся. — Я сказал "без лишнего кровопролития". Голубоглазый боец, не меняя выражения своего каменного лица, лишь щёлкнул предохранителем своего длинноствола, из дымящегося ствола которого тонкой струйкой поднимался едкий дымок. — Он уже начал меня раздражать. Говорил слишком много. И плохо пах дешёвым одеколоном и глупостью. Лена не шевельнулась, не дрогнула, но Эрик кожей почувствовал, как её плечо резко напряглось. Она не любила, когда убивали так — холодно, без предупреждения, без малейшего шанса, даже без взгляда в глаза. Отец-шериф научил ее другому — честному, пусть и жестокому бою, когда противник хотя бы видит смерть в лицо и понимает, что происходит. "Если уж стреляешь, смотри в глаза" - так говорил ее отец. Это был его кодекс, незыблемый ритуал, последнее уважение к поверженному противнику. — Ладно, — Хадсон тяжело вздохнул, и его дыхание на мгновение превратилось в белое, быстро тающее облачко в ледяном воздухе бункера. — Свяжите и грузите этих двоих в машину. Лена, Чейз, Блейн — за мной. Вперёд. – Скомандовал он, уже поворачиваясь и делая первый шаг вглубь коридора, в непроглядную тьму. Остальные бойцы "Авалона" немедленно двинулись к оставшимся в ступоре членам "Феникса". Те попытались было сопротивляться — один даже рванулся к телу своего павшего лидера, но мощный удар прикладом по спине согнул его пополам, вышибая из лёгких воздух с хриплым стоном. Второго грубо прижали лицом к шершавой, холодной стене, выкручивая руки за спину. — Не дергайся, сучка, — прошипел один из бойцов Эрика, вдавливая ствол в его ребро, — а то и тебя придется грузить в чёрном мешке. Будете с этим уродом рядом лежать. ——— Четверка во главе с Эриком двинулась дальше по мрачному коридору. Эхо их шагов теперь звучало совсем иначе — тяжелее, зловещее, окончательное. Бункер уже не молчал. Он помнил громкий выстрел. Помнил запах крови. И теперь, казалось, с жадным любопытством ждал следующего. Коридоры, похожие на лабиринт из снов параноика, наконец выплюнули их в круглый зал-цилиндр, упиравшийся в непроглядную темноту свода. И здесь, в самом его сердце, возвышалась она. Исполинская титановая дверь, монолит. Её поверхность, матовая и холодная, была испещрена шрамами от пуль и ожогами взрывов — свидетельства прошлых, тщетных попыток грубой силы. Но ни одна вмятина, ни одна царапина не нарушали её идеальную, пугающую геометрию. В самом центре сияла матовым блеском цифровая панель. Она была усеяна крошечными лампочками, мерцающими тусклым, разноцветным светом, словно ядовитое созвездие в миниатюре. Воздух у двери вибрировал, гудел на низкой, проникающей в кости частоте. Где-то в самых недрах конструкции всё ещё работали скрытые генераторы, питая систему защиты, уснувшую, но не умершую. Пахло озоном от искривленного пространства вокруг панели и холодным, обжигающим нос металлом — запах вакуума и вечной мерзлоты. Эрик выдвинулся вперёд, его тень, искажённая падающим светом фонариков, поползла по поверхности двери, как призрак. Его пальцы, обычно такие сжатые и жёсткие, теперь с неожиданной, почти балетной лёгкостью порхали над клавишами, вводя длинную, заученную последовательность. Каждое нажатие сопровождалось тихим, костяным щелчком и коротким зелёным всполохом, оставляющим на сетчатке ядовитый след. Последняя клавиша. Тишина, натянутая как струна перед разрывом. И затем — глухой, механический щелчок, будто повернулся гигантский каменный замок, спавший десятилетия, века. Звук, идущий из самых основ мира. Но массивные створки не подались. Эрик нахмурился, на его лбу проступила резкая складка. Его рука, будто против воли, потянулась к панели снова, но тут из глубины, из утробы двери, послышался нарастающий, тяжёлый гул, похожий на пробуждение голодного зверя. По контуру полотна, точно по венам, замигали тревожные красные лампочки. И тогда монолит, с глухим, скрежещущим скрипом, поднимая облако вековой пыли, пополз внутрь, растворяясь в стене, словно её никогда и не было. Открылся проход. За ним — непроглядная, густая, почти осязаемая тьма. Она пахла стерильной, ледяной чистотой и чем-то ещё — сладковатым, приторным, химическим, от которого на зубах ложилась оскомина и в горле вставал ком тревоги. Эрик первым пересёк порог, его автомат описал плавную, выверенную дугу, выискивая невидимые цели в абсолютной темноте. За ним двинулись остальные. Воздух внутри был холодным, мёртвым, стерильным и абсолютно неподвижным, словно в запечатанной гробнице, куда не поступал ни один луч света, ни дуновение ветра. Лучи их фонарей, жидкие и беспомощные, пробивая спершуюся тьму, выхватывали из мрака жутковатую картину: ряды огромных прозрачных капсул, уходящих вглубь зала. Внутри них, подобно чёрным сердцам инопланетного исполина, пульсировала густая, живая масса. Она была тёмной, как беззвёздная ночь, и казалось, втягивала в себя свет. Свет фонарей заставлял её сжиматься, а затем медленно, неотвратимо, с мерзкой тягучестью прилипать к внутренней поверхности стекла, образуя выпуклые, мерцающие пятна, похожие на слепые, всевидящие глаза, немигающе следящие за каждым их шагом. Чейз, не в силах оторвать взгляд от гипнотизирующего, жуткого зрелища, наткнулся бедром на холодный металлический стол, заставленный пожелтевшими журналами и рядами пробирок с давно испарившимися реактивами. – Чужой? – хмыкнул Блейн, но в его голосе не было привычной ехидны, только хорошо скрываемое напряжение, заставлявшее его пальцы белеющими костяшками сжимать приклад. Чейз, не сводя с пульсирующей массы взгляда, наклонился и поднял толстую папку с потрескавшейся от времени печатью «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Его пальцы скользнули по шершавой, пожелтевшей бумаге, выхватывая обрывки записей: «Подопытный №7 демонстрирует беспрецедентную агрессию. Утверждает, что слышит голоса в стенах. Рекомендую изоляцию...» «Подопытный №5. Кожа приобрела синюшный оттенок и трупный запах. Не реагирует на внешние стимулы. Сердечная деятельность отсутствует, но мозговая активность сохраняется. Образец проявляет интерес...» Его чтение прервал пронзительный, полный чистого ужаса крик Лены. Звук, в котором не осталось ничего от разума. – Твою мать! Все взгляды резко, судорожно дернулись к ближайшей капсуле. Чёрная масса внутри не просто пульсировала — она колотилась, яростно и бешено, бросаясь на стекло изнутри. От точечных ударов по прозрачной поверхности поползла паутина тончайших, быстро расползающихся трещин, издающих тихий, но чёткий звук — словно ломались кости. Изнутри доносился приглушенный, влажный, живой стук. – Блейн, где спецконтейнер?! — голос Эрика прозвучал резко, металлически, за которым слышалась паника. Он уже был у полок с образцами, его глаза лихорадочно, бешено выискивали нужные маркировки среди рядов пробирок с разноцветными, фосфоресцирующими жидкостями. Блейн, не раздумывая, рванулся к Хадсону, срывая с плеча массивный тубус спецконтейнера. Его движения были точными, до автоматизма выверенными, когда он начал укладывать внутрь пробирки, которые почти швырял ему Эрик. Чейз, швырнув бумаги в свой рюкзак, бросился к Лене. Она уже пятилась к выходу, не отводя от бьющейся в конвульсиях массы взгляд, глаза её были расширены до предела, почти не видя. – Елена! — он схватил её за запястье, чувствуя под пальцами бешеный, птичий пульс, собираясь силой оттащить её к спасительному выходу. Но в тот миг, когда его пальцы сомкнулись на её холодной коже, мир взорвался. Ослепительная, обжигающая сознание белизна. Не цвет, а ощущение. Удар. Резкий, оглушающий. Визг тормозов на обледенелой трассе, растянутый в вечность. Хруст снега под колёсами, завывание ветра, бьющего в стёкла. И запах. Пахнет автомобильным освежителем, еловой хвоей, и… её духами. Лена, вся замезшая, запрыгивает в машину. Они оба застыли, будто пораженные одним и тем же разрядом молнии. Визуальные обрывки, такие яркие, такие знакомые и такие невозможные, пронеслись перед их внутренним взором, намертво спаянные этим прикосновением. Лена смотрела на Чейза невидящим взглядом, в котором плескалось то самое чувство дежавю. Чейз замер, его хватка ослабла. Вся уверенность, весь напускной цинизм рухнул. А в это время стекло капсулы с оглушительным, финальным треском, лопнуло.