Красный Лис

      Не меч не трясся, не серебряные доспехи не сияли на младой голове, омывали щеки лишь пыльный ветер из двора каменного дома, ушитого лозьями дикого винограда, больших листьев которого не было видно нигде, от того и ломились они в окна, ополасывали протоптанную босыми ногами тропинку. Возвращался по ней утром, ходил днем, уволил лошадь ближе к вечеру, уходил рыбачить до восхода Солнца, с мечтательной грустью сидел ночью, смотря на что-то в дали, такое пустое и загадочное, пока в кучерявых тучах с зорницей казались блеклые очертания рыцарских боёв, славные мечи, и кони с тупыми мордами, облитых в латы. Всё это было далеко от него, закрыто, абсолютно не видневшееся в будущем, оставалось довольствоваться лишь умением писать и читать на латыни, складывать числа и от своей же смертной скуки жизни обычного человека, приходилось выкарабкиваться из неё, учиняя очередной переполох соседских кошек. Никак он зараннее не мог подумать, что людям не вразумит в голову ликовать от того, как он стреляет по ним из самодельного арбалета из засады молодых кустов шиповника.       Но не сказать, что участь этого ребенка была столь плачевна, его дорога была давно предрешена и обогачена окружающими. Его отец, самый угрюмый и молчаливый человек на земле, видимьй вокруг, умел делать дела Божьи. Чума отступила от населения, когда его руками были разделаны тела людские, а кровь, отстаявшись в стеклянной посуде, давала что-то похожее на яблочный сок, оздоравляя больных детей.       -Научи меня драться! На мечах хочу драться! Из лука отравленными стрелами стрелять! Я на войну пойду!       Ребенок топтался на входе, с закатыванием глаз смотря на горящую спиртовку, и кипящую в посуде жижу, было до того скучно это знать, до того тошно это слышать, что он сделал шлем из лопаты, угнав еле живую лошадь семьи, заставляя хромать на все четыре. На высокую коричневую гадину, как он её называл, сил и роста не хватило.       -Не мешай.       Ночью это отозвалось в голове. Свет горелки разжегся вновь, разбудив тяжёлым криком, отозвавшись эхом от глухих стен. Наследник лекаря подскочил, чуть выглядывая за занавесу, испугавшись крови на полу, но выбежал, как в темноте блеснул меч. Настояйщий меч. Его отец принёс раненного рыцаря.       -А вы с войны, да? А где ваша лошадь? А тяжело в шлеме? -Его отбросили назад, пригрозив тем же самым спокойным "Не мешай".       -С войны, гиблое дело, я же и до утра не дотяну, что ж ты его пихаешь? Пусть играется. Где селянину ещё роспись такую увидеть на железе?       И разлилось детское счастье и смех по кирпичным стенам, и никак не поднимался тяжёлый меч, никак не снимался шлем с холодающей головы.       -А как мне попасть....ну туда....на войну?       -За стенами тебя быстро отправят.       Последнее ответил раненный воин, прежде чем опустить голову. С утра его не было, и меча не осталось, лишь жаркое жжение в груди.       Следующей ночью он переступил тропу дальше, утянув фыркающую лошадь дальше, закинув на неё деревянный меч, лук, две кривые стрелы и кусок хлеба с вяленым мясом. Воины не берут с собой много.       Проникнул за стены спустя дня три, никто не посмотрел, посмеляись чутка и отпустили, отобрали стрелы и кусок сала, обидно не стало. Наоборот, желание быть непобедимым и обязательно доказать, что он сильнее и так сильнее, что когда вырастет сможет сам опустить тяжёлый мост через ров.       Юные глаза разбегались, никогда не видели ничего кроме дома, земли, речки и соседних кошек, цеплялись за всё, особенно за двери открытой кузницы. Таким жаром обдавало оттуда, пока искры сыпались из-под молотка, оттачивая такое мягкое послушное железо.       Ночь сгущалась быстро, город не заканчивался, тёплый сытный дом был уже так далеко, что и редкая солома была уже лучше всего на свете. Уткнувшись лицом в потную соленую шею лошади, он заснул под чьим-то крыльцом, прикрыввшись пустым мешком, ловко свёрнутым с верёвки на базаре. Проснулся где-то в сыром подвале, без лошади, мешка, даже кожаные башмачки сняли.       -У нас нет беспризорных детей, кто твои родители?       -Что?       -Мамаша твоя кто? Очередная проститутка?       -Она умерла. -Он сжался на грязном полу, прижимаясь к стене, с раскрытым ртом смотря на незнакомых людей, сияющих белой тканью одежды под светом свечи. -Очень давно....умерла....       Рассказал всю правду. Под руководством страха и ужаса, вывалил всё. Стража осела, задумчиво переглянувшись. Не поверили в мысль о том, что мальчик, умевший читать на латыни, соврал. Велели сидеть тихо, не двигаясь, не разговаривая больше не с кем. Пока дверь решётки не растворилась снова, пропуская человека с огромным вышитым гербом на груди. ***       Тина вязка была, гнила вода голубая, жаб разводила, питала она страх у детей малых и женщин пугливых, а ступать на землю топкую, дышащую под каждым шагом лёгкой телячьей кожи сапогов, было оставлено лишь наказаным, провинившимся, того пусть черти тащут под кувшинки, улепленных пиявками.       В день жаркий, до того светлый, что жарило солнце самого холодного, ознобшего, умирающаего старика на своей постели. Улыбалось лучами, облака пугая, беде подыгрывая, слезы иссушая.       -Ни косточки, ни пояска оборванного.       Собрались в доль болот все. Палками тычили, сетями тину с противной дичью грязной воды, тянули, на берег вываливая, мгновенно муть расползалась. К вечеру утомились, разошлись, не смея к человеку, сидевшему у берегов, подходить, глаза покрасневшие злостью и горем обливались. Фонарь оставили и сверток, убежав по домам под покровом ночи.       На утро всадники встали. Всю скотину вывели во дворы, седлали рогатых, ослов, кто сильнее был, да повыше, виднее чтоб было, лошадей первых пустили. По лесу полосами делились, каждое дерево огибая, зверье пугая, норы разрывая, берлоги переворачивая. Не нашли тела детского. Ни следа проавшего, ни кобылы копыта оторванного.       -Выходи. -С надеждой проносилось в пустующем дома и ответная тишина била в слёзные мешки. Даже удочка не шевельнулась за три дня. -Будет меч, лошадь серая, гербы на стенах, выходи.       Разревелся лекарь с руками золотыми, кровать сына, своим желанием любить, сколоченную, простыни поправляя. Злое деяние его было, не ему дано было жизни решать, судьбы человеческие менять. Книги в костре затрещали, вся посуда сожжена, пиявки затоптаны, животные в клетках забиты. Отправился в церковь, священника из сна вытаскивая.       -Чего тебе, человек с печальными глазами? Отпеть хочешь? Нашли убитое тело?       -Руки мне отруби, за грехи мои сына я лишился!       -Да Бог с тобой! -Старик с места соскочил, назад попятившись. -Руки твои рубить, что ангела обескрылить. Ты домой иди, вернется он, вернется, только подожди немного, видишь, как сложилось, чувствую я так. -Рука старческая на спину дрожащую легла. -Не туда завернул, поплутает и выйдет, а сколько идти будет, может день, зиму, лето, десяток лет, я сказать тебе не смогу, но выберется, ему свыше выбраться самому дано. А ты плачь, и жди, людям помогай, за сына молись, он услышит, и вернется, героем вернется. ***       Он ожидал увидеть кого угодно - яростного бойца или озверелого от мести отпрыска, но встретил его в темнице совсем ребенок - едва ли старше собсвеннго пажка, худой и слабенький, напуганно озирающийся на вошедшего правителя.       - Не бойся меня, дитя. Не гоже великим войнам трястись даже перед лицом смерти.       Бархатный, тягучий голос пробирал до самых костей, обвалакивая, превращая разум в подобие мутного, неподвластного болота.       - Мне сказали, что в темницу нашу воин великий угодил. Хорошие войны нам нужны.       Подошвы сапог отбивали по каменной кладке, пока человек кружил по темнице, не спуская глаз с ребенка. Он знал, чего жаждут все деревенские мальчишки, высматривающие на узких улочках своих солдат, возвращающихся с кровавых походов. Он знал, зачем этот ребенок оказался в городских стенах.       - Мальчик, перед королем негоже в таком виде быть. Приклони свое колено, и я дарую тебе резвого коня и острый меч. Отдашь мне душу свою львиную в услужение, ноги сильные, да руки безжалостные - будешь сыт и в тепле, обучу я тебя, так, как никто другой не сможет. Хищные глаза сощурились, играя в полумраке огнем бордовой свечи. - Пойдем со мной, сын лекаря. Расскажешь об отце своем, приоденешься. Не преступник же ты, что бы в темнице гнить. ***       -И много ты знаешь, сын отца, спасшего поселение от чумы? Твои слова да в благое дело.       Было темно, слишком темно, никто не включил удивительному маленькому незнакомцу керосиновую лампу на ночь, а светлячков не водилось, в отличие от дома на скрытых от чужих глаз болотах.       Сидели за столом, дубовым, большим, с резным орнаментом.       -Видишь, что происходит с людьми, кто носит доспехи и отчаянно пронзает мечом врага? Их воспевают, и вырезают историю жизни на что рука упадет, будь то камень, дерево, или лист бумаги. Ты же за этим сюда пришёл? Наче не пошел бы от отца, уходить от него тебе больше не за чем, холеный, розовощекий, маленький мальчик, сжатый до скукоты домашним уютом, правда? Насмотрелся на рыцарей в окнах, или в книжкам вычитал? Ты же умный, сколько всего ты знаешь?       -Я хочу спать.       -Не хочешь. -Улыбнулся Вильгельм, закусывая нижнюю губу в красном вине из кубка рядом. -Мне нужна рука! Иглы, нитки, дайте ему.       Через мгновение на столе оказалась отрубленная рука ещё с дрожащими пальцами с глубокой раной, уходящей вглубь мышц.       -Давай! -С азартом и пылким любопытством он налег грудью на стол, подвигаясь ближе к чем-то новому и яркому, ожидая начала происходящего. Он расползся в улыбке по лицу, вдымая брови, с наслаждением смотря, как детские пальцы так умело зашивали слой за слоем, отскаикивая от дрожащих мышц. -Лихорадка? Заражение? Ампутация? Диктуй мне всё, что ты знаешь, и умеешь, удиви меня до конца, чтобы я отправил тебя в поход. -Сильная рука схватила за шкирку кого-то стоящего позади, притягивая ближе.       -Записывай! Каждое слово, про кроликов, кровь, пиявок, всё, что выпрыгнет из его уст. -Король сел обратно, протирая вспотевший лоб от ночного абсурда. Ребенок десяти лет, пришедший с болот, рассказывает вещи, неслыханных никому поныне, пальцами лазая в человеческом мясе, утягивая раны. -Принесите ему карту, покажет откуда родом, накройте стол, рубите уток, освобождайте комнату, всех свидетелей убить, и молчать, долго молчать. -Он глянул в детские напуганные глаза, и не отрываясь от их вида, запустил руку с семейными перстрями в мягкий волос. -И да....меч, самый острый, серебряный, лошадь крепкую, стремена за ночь выкуйте под ногу десткую, свои обещания мы сдерживаем.       И не вспоминал мальчик об отце своем, что жизнь положил, дабы отпрыска на ноги поставить, прокормить каждый день, уму разуму научить. Не вспоминал про дом родной, про деревню привычную, про пса цепного брехучего, про леса густые еживичные, да про поля бескрайние. Обуяла мальчишку гордыня, да жадность, никто еще интереса такого к нему не проявлял, никто руку не протягивал, в услужение к себе не зазывал.       Восхищался он коридорам замковым, гобеленами да фресками извешенным, петлял, в окно широкие в темноту городскую выглядывая, шел, не отставая, потеряться боясь, за вторым мальчонкой семинил, что даже слова не проронил, даже когда тот сам к нему обратился, что то спрашивая.       И рассказал он человеку все, что тот спрашивал - чей сын, как попал сюда, зачем из под любви родительской сбежал, с куском хлеба да кобылой старой.       Привели его в трапезную царскую, за стол огромный посадили, а человек сел напротив, пажа около себя оставляя, за плечо худенькое придерживая. И писал тот всё - грамотен, видимо, был - всё, что незнакомый мальчишка рассказал и показал.       Не испугала его рука отрубленная, и не такого у отца насмотрелся. Штопал аккуратно, нитку ведя, намного старательнее, чем на уроках отцовских, ведь тут лошадь обещали, доспехи и славу! До чего падко было юнешеское сердце до желанной награды.       Подтолкнул руку зашитую, теплую еще, на другой конец стола, труды свои показывая, аккуратный, крепкий стежок, чудной, для детской руки.       Лестно ему было, что глаза напротив восторгом загорелись, лишь мальчишка рядом стоящий на секунду скривился в брезгливости и страхе, за мгновение безразличие на свое лицо возвращая.       И засуетилась прислуга от слов чужих, захлопали двери тяжелые, и оказались на столе перед гостем вина и мяса, гусь, специально зарубленный, гроздьи виноградные, сладости заморские, вино красное, что мальчишка никогда не пробовал, но до того разнежен был вкусом терпким на языке к алкоголю непривычному. И не заметил он вскриков за спиной, тел бездыханных, тех, кто по его же вине погиб, лишь потому, что видал его.       Лишь один не тронутый остался - мальчонка, книгу тяжелую в руки царские передавая, записи свои показывая, оценки ожидая. Но он ведь был просто вещью, а вещь свидетелем быть не можеь, вот и не трогали его.       Дурманил желудок оголодавший гусь жирный, псы огромные, жуткие, у ног вились, кусочек посочнее выпрашивая.       И карту когда принесли - все показал, откуда родом и как дойти, не ожидая, что отцу своему, да и всей деревне, приговор подписывал. Благодарен он был за гостеприимство такое, сердце детское в восхищении трепетало, к чужой руке прижимаясь, власть чужую признавая, страхом кротким обуянный.       Раскумарило его, растомило тело уставшее, уже и на столе обеденном заснуть был готов. Услышал лишь смешок беззлобный над собой, пока руки чужие тело легкое на себя вскинули, в комнаты относя, на мягкие перины укладывая. Не помня себя от усталости в сон мальчик провалился, оставаясь в руках того, кто гильотиной повис над их семьей.       Стальные ворота дворцовой спальни закрылись крепкой щеколдой снаружи, даже мышь не проест в них дыру, а между полом не пролазил и кошачий ус. Карта с отмеченными крестами расправилась в коридоре, с неудержанным любопытством смотря на пустующее место - болота. Место для падших и нищих, просящих с худощавой рукой, у ворот городов. Так рядом, близко, совсем недолго лёгкой рысцой хорошего коня.       -Через года три, может пять... -Король обернулся через плечо, сжимаясь в короткой вспышке боли, осматривая оставшегося в живых мальчонку в одном из попелищ, посадить на копьё время отведено не было, а схватить на скаку за ворот рубахи и утащить с собой показалось занятием будоражущим. -Он не выглядит старше тебя, но верещать будет так же, если попробовать схватить за щиколотки под одеялом. -Он оскалился, напугав слугу ребенка, расмеявшись с эхом в каменных коридорах. -Изнеженая живность любит тёплый постой.