Хозяин тьмы

Глубокой ночью Пристань Лотоса погружалась в сон. Гасли последние огни в окнах жилых павильонов, стихали шаги патрульных, и только вода в озере мирно плескалась о сваи, убаюкивая утомленный за день орден. Вэй Усянь не спал. Он сидел на крыше самого высокого павильона, обхватив колени руками. Черная ряса тёмного заклинателя делала его почти невидимым в этом мраке, лишь бледные кисти рук выделялись на фоне ночи. Где-то внизу, всё ещё горел свет. Цзян Чэн работал. Он всегда работал. Разбирал доклады, письма, вчитывался в свитки с отчетами. Иногда Вэй Усянь думал, что глава Юньмэн Цзян спит не больше двух часов в сутки. В ушах Вэй Усяня завывало. Это был не ветер. Это был голос его собственной силы, той самой тьмы, которую он впустил в себя много лет назад ради спасения близких. Обычно она молчала, придавленная стальной волей её хозяина. Но сегодня... сегодня она была неспокойна. Она чувствовала усталость Цзян Чэна, его напряжение, и это сводило её с ума. Она требовала выхода, крови, мести за каждую морщинку на лбу главы ордена. — Он мучает себя, — шептал голос внутри. — Он не спит из-за тебя. Из-за тех, кто посмел косо посмотреть на тебя сегодня на рынке. Позволь нам... мы просто напомним им, кто ты такой. Мы покажем им истинную силу. Напомним, что главу нервировать нельзя. Пальцы Вэй Усяня непроизвольно сжались, и черная энергия, похожая на змей, заструилась по его предплечьям. Глаза, и без того темные, стали бездонными, поглощая даже отражение лунного света. Тьма поднималась, заволакивая разум, обещая силу и забвение. Обещала улыбку своего господина. — Опять? Тихий, ледяной голос разрезал ночь, как удар хлыста. Вэй Усянь вздрогнул. Тьма внутри него тоже вздрогнула, сжавшись в комок, словно нашкодивший щенок, застигнутый врасплох. Он обернулся. Цзян Чэн стоял на вершине крыши. Он был без верхнего ханьфу, в одной легкой рубахе, накинутой нараспашку, и явно вышел прямо из кабинета, услышав или почувствовав что-то. Темные круги под его глазами стали еще заметнее в лунном свете, но взгляд фиолетовых глаз был острым, как лезвие. — А-Чэн... — голос Вэй Усяня сел. — Ты должен спать. Я просто... смотрел на луну. — На луну? — Цзян Чэн спрыгнул вниз, бесшумно приземлившись на черепицу. Он даже не взглянул на небо, его взгляд был прикован к рукам Вэй Усяня, с которых еще не сошли черные искры. — Ты врешь мне? Серьезно? После стольких лет ты будешь врать мне? Он сделал шаг вперед, и Вэй Усянь невольно отшатнулся. Не от страха. От стыда. Он ненавидел, когда Цзян Чэн видел его таким, одержимым, слабым, не способным совладать с собой. — Я контролирую ситуацию, — прошептал он. — Контролируешь? — Цзян Чэн усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Когда ты её контролировал, ты пел песни и дразнил учеников. Сейчас ты сидишь тут, как нахохлившийся филин, и от тебя разит жаждой крови за версту. Он подошел вплотную. Вэй Усянь замер. Тьма внутри него заскулила. Она чувствовала приближение того единственного, кого боялась. Не его физической силы, не магии молний Цзыдяня. Она боялась его прикосновения. — Дай руку, — приказал Цзян Чэн. Вэй Усянь послушно протянул левую руку, все еще покрытую темными венами. Цзян Чэн схватил его за запястье мертвой хваткой. От его пальцев исходило тепло, живое тепло человека, а не ледяной холод трупной энергии. — Смотри на меня, — голос Цзян Чэна потерял сталь, став низким. — Не на них. На меня. Вэй Усянь поднял глаза. В них бушевала буря. Цзян Чэн смотрел прямо в эту бурю. Он не отводил взгляда, не боялся. Он смотрел так, словно видел там не чудовище, а того самого Вэй Усяня, который когда-то украл для него пирог на кухне. — Они хотят выйти? — спокойно спросил Цзян Чэн, кивнув на черную энергию. — Хотят убивать? — Да, — выдохнул Вэй Усянь. — Они хотят защитить тебя. Они злятся, что ты устал. — Дураки, — фыркнул Цзян Чэн, но его хватка на запястье стала чуть мягче. Он поднес руку Вэй Усяня к своему лицу и выдохнул теплый воздух прямо на почерневшие пальцы. — Слышите? — обратился он к самой тьме. — Вы мне не нужны для защиты. Я сам могу за себя постоять. А вот его... — он кивнул на Вэй Усяня, — его вы мне чуть не испортили. А он мой. Понятно вам? Тьма дрогнула. Черные вены на руке Вэй Усяня стали бледнеть. Цзян Чэн говорил не с ним, он говорил с самой сущностью Старейшины Илин, с той демонической силой, что жила в его крови. И она слушала его. Она всегда слушала. — Вы живете только потому, что я позволяю. Вы сильны только потому, что я не вырезал их из него. Так что ведите себя тихо, — его голос зазвенел угрозой. — Или я лично запру вас в печати на тысячу лет. И ему будет плевать, потому что он сделает всё, что я скажу. Правда, Вэй Усянь? — Правда, — эхом отозвался Вэй Усянь, чувствуя, как тьма окончательно отступает, зализывая раны, прячась в самый дальний угол его души. Цзян Чэн удовлетворенно хмыкнул. Он отпустил запястье Вэй Усяня и не церемонясь, дернул его за ворот, притягивая к себе. Обхватил ладонями его холодное лицо. — Горячки у тебя нет, — буркнул он, но в его прикосновении была такая нежность, что у Вэй Усяня защипало в глазах. — Если тебе плохо, ты приходишь ко мне. Не надо сидеть на крышах и кормить своих демонов. Я для чего? Для мебели? — Ты глава ордена, — тихо сказал Вэй Усянь. — У тебя своих забот полно. — Моя главная забота чтобы ты не слетел с катушек и не перерезал половину Юньмэна, — отрезал Цзян Чэн, но его большой палец нежно погладил скулу Вэй Усяня. — Остальное подождет. Он вздохнул, устало и обреченно, и просто прижался лбом ко лбу Вэй Усяня, закрыв глаза. Так они и сидели на холодной черепице посреди ночи. Глава ордена, на плечах которого держалось возрождение целого клана, и темный заклинатель, в душе которого бушевала тьма. — Ты как сумасшествие, Цзян Чэн, — прошептал Вэй Усянь, чувствуя, как внутри разливается тепло, прогоняя последний холод. — Стоит тебе подойти, и вся моя тьма затихает. Словно ты её приручил. И меня вместе с ней. Цзян Чэн открыл глаза. В них больше не было льда, только бесконечная усталость и что-то очень теплое, сокровенное, что он никогда не показывал на людях.