Surreal

***

Он был идиотом. Теперь Уилл это понимал. Он был глуп и наивен, раз смел поверить, что после всего этого... может быть что-то нормальное. Но дело было не в этом, нет, не совсем в этом. Да, он переживал из-за своего детства, но больше всего его печалило то, что всё это детство его оберегали. У него никогда не было нормальной жизни, только запоздалая реакция друзей и понимание, когда они стали старше, что Уилл именно такой, каким его все считали. Его нормальность была ненормальной по своей сути. Это было что-то недостижимое, то, чего он никогда не получит, то, что никогда не станет его частью. Не говоря уже о Истязателе разума и Изнанке, все, что нужно было Уиллу, чтобы испортить свою жизнь, было у него внутри. Это засело у него в душе – сильная ненависть, направленная не на кого-то, а на самого себя. Это была не вина Майка. И не вина Оди. Это была его собственная вина. Дождь охлаждал его кожу, стекал по носу вместе с солеными слезами. Он смотрел на картины на стенах, на рисунки, напоминавшие ему о потерянном детстве. "Ну, а что ты думал? Что у нас никогда не появятся девушки? Что мы вечно будем сидеть в моем подвале и играть в игры до конца жизни?" Обиднее всего было то, что Майк оказался прав. В голове Уилла звучал голос, едва различимый из-за шума дождя, и этот голос пугал его. Голос говорил ему, что он не создан для этого – всего этого –для жизни. Для того, чтобы жить. Он всегда будет отставать, а Майк всегда будет прав. Он и правда никогда не думал, что это случится, что время пролетит так быстро, так незаметно и в то же время так странно. Уилл по-настоящему выбрал в своей жизни только одно – своих друзей. Майк. Даже если бы они остались, даже если бы они не отвернулись от него, когда бы узнали, что Уилл на самом деле из себя представляет, то все бы было по-другому. Они созданы не для таких, как он, – для детей, для брака, для счастья, которого не найти таким, как он. Лонни знал это раньше Уилла; возможно, он просто пытался его предостеречь. Счастливый гей — мертвый гей. — Глупо, — пробормотал Уилл, его лицо исказилось от ужасной детской скорби по чему-то, что должно было так скоро закончиться; фотография в его руке вдруг стала тяжелой, словно из свинца. Он игнорировал эту правду, пока не стало слишком поздно, и в этом тоже была его вина, — Глупо! — Уилл разорвал фотографию пополам. Ненависть распространялась по его телу, по рукам и ногам, когда он срывал фотографии и рисунки со стен, все то, что когда-то было создано и хранилось с гордостью. Уилл чувствовал тяжесть и оцепенение, когда схватил биту и со всей силой замахнулся ею над замком Байерсов. Он не остановился, пока то, что он любил, не было уничтожено, и он зарыдал, прижавшись к останкам. Это была последняя нить детства, концентрированный зверь, когда-то полный жизни, а теперь истребленный. Шкура сдиралась с кожи, пока Уилл не понял, что внутри он был голым и обнаженным, беззащитным и раненым. Он больше не хотел ни безопасности детства, ни утешения друга, которого он очень любил и всегда будет любить. Нет, и это ему не было нужно. Рыдая, Уилл умолял, хотя и не знал чего. Чего-нибудь. Что-нибудь? И что-то ответило на его глупые молитвы. Волосы на затылке Уилла встали дыбом, по его телу пробежал холодок, словно от присутствия чего-то хорошо знакомого. Не в прошлом, не когда-либо, но сейчас. Уилл крепко зажмурил глаза и проигнорировал тревогу, вызванную этим знакомым чувством. Он отмахнулся от всего этого. — Почему ты плачешь по ним, Уильям? Голос испугал Уилла. Нежное прикосновение руки к щеке заставило его открыть глаза. Это было что-то другое, совсем другое. Уилл вздрогнул, прежде чем его охватил страх, и его тело застыло, когда он посмотрел в лицо мужчине, стоящему перед ним на коленях. Уилл был совершенно уверен, что это конец для него, он очень скоро познает смерть. Что еще можно ожидать от незнакомого человека в лесу? Ничего хорошего. И он даже не слышал приближающихся шагов. Странный мужчина снова заговорил, словно услышав мысли Уилла: — Я не причиню тебе вреда, Уильям. Никогда. Рука на лице Уилла ощущалась настолько реальной, настолько живой и настоящей. Настолько ужасно настоящей, что страх, который он испытывал, невозможно было прогнать. Он очень хотел верить, что это какой-то нервный срыв, плод его воображения. — Кто ты? Откуда ты знаешь мое имя? Небо темнело, и все же сквозь мягкий вечерний свет Уилл мог видеть лицо незнакомца, довольно красивое, но неизвестное, Уилл действительно не знал его. Мягкость в голубых глазах –на фоне лица, искаженного беспокойством, – тоже была чужой, уровень заботы, который Уилл не понимал. Вообще он мало что понимал сейчас, застряв в тумане растерянности. Дождь пропитал одежду незнакомца, хотя тот оставался невозмутимым; все его внимание было сосредоточено на Уилле. Он вытер влагу с щеки Уилла подушечкой большого пальца и заговорил: — Меня зовут Генри. — Я… я не понимаю. Хмурое выражение лица Генри усилилось, когда Уилл не смог сдержать слезы, всхлипывая и дрожа под его прикосновением. Его губа дрожала. Генри продолжил: — Ты плачешь из-за них, из-за него. Почему? — этот вопрос прозвучал резко, взгляд Генри на мгновение потемнел, и было видно, что он с неохотой говорил о «нем». Откуда этот человек знал Майка? Откуда он знал Уилла? Тысяча вопросов, и Уилл не знал ни одного ответа. Он сошел с ума, и был теперь в этом уверен. Должно быть, потому что здравомыслящие люди не поддаются странным прикосновениям незнакомых мужчин. Еще один всхлип вырвался из его груди. — Я… я не прав. Я сломлен внутри. Я разбит. Уилл не знал, что еще сказать, и не знал, зачем вообще что-то говорить. Ему не следовало этого делать. Ему следовало бежать; всплеск страха в животе, возникший из-за сурого лица Генри, подсказывал ему это. Наверняка это было какое-то внутреннее предупреждение. — Мой идеальный сосуд... — в голосе Генри звучала нежность, прекрасная внимательность, которых Уилл никогда не знал отдельно от своей матери – это ощущалось как-то по-другому и быстро испортило настроение, — Доведенный до слез таким наглым подростком. Раздражение, постоянно звучавшее в голосе Генри, наполнило Уилла тревогой. — Простите — вымолвил он, хотя и не знал, за что ему нужно было извинятся, и не понимал, о чем говорит Генри. — Не будь глупым, ты само совершенство. Просто само совершенство. Ты так нуждаешься в заботе, и они не могут тебе ее дать. Но я могу, — Генри убрал мокрые пряди волос со лба Уилла. Ему захотелось тоже протянуть руку и прикоснуться к Генри; Уилл не понимал этого желания, но поддался ему. Дрожащая рука, маленькая и робкая, коснулась щеки мужчины. — Вы ангел? — спросил Уилл. Он почувствовал себя глупо, и на щеках его заиграл румянец, который было легче почувствовать, чем увидеть сквозь темноту. Однако нежность в глазах Генри была настойчивой, и ее невозможно было не заметить. Генри был очень похож на ангела, на что-то святое и могущественное. Даже в том, как искажались его черты, когда они иногда превращались в горькую ярость, напряженную и пугающую – это была определенная красота. Уиллу показалось, что ему нравится, как Генри смотрит на него сейчас, с определенной долей любви, которая его сильно смущала, но все равно была приятна. Должно быть, в лице Уилла тоже было что-то такое, потому что теплота в его взгляде внезапно превратилась в жар. От этого Уиллу стало не по себе, и он сам толком не понял, почему. И снова он многого не понимал. Покалывание, пробежавшее по его коже, усилилось втрое, когда большой палец Генри провел по нижней губе Уилла. Губы Уилла чуть приоткрылись, и это зрелище еще раз раззадорило решимость Генри. — Красивый мальчик. И Генри ничего не мог с собой поделать. Он опустил голову и мягко коснулся губами Уилла, обдав их жаром. Желудок Уилла затрепетал от такого комплимента, прежде чем воздух вышел из его легких, и он больше не мог дышать. Уилла никогда раньше не целовали. И от него не ускользнула странность того факта, что сейчас его целует незнакомец, который знает его имя, — взрослый мужчина, если быть точнее, — и в его сознании возник барьер. Он был напуган, очень сильно напуган, но его член в шортах ожил, а губы приоткрылись ровно настолько, чтобы Генри мог продолжать, подстегиваемый, даже ощущением неподвижных и робких губ Уилла на своих собственных. Рука Генри легла Уиллу на шею, другая – на поясницу, и Уилл выгнулся в спине от этого прикосновения. Он приподнялся на коленях и почувствовал, как рука скользнула вниз и сжала его ягодицу. Уилл не заметил, как начал отвечать взаимностью, наклонив голову так, что их губы соприкоснулись. Он был неуверен в каждом движении, чувствуя, как напрягаются мышцы под кожей Генри при каждом движении пальцев Уилла. Он водил вверх по его рукам и поперек груди, застенчиво обрисовывая более широкое тело и только усиливая тот факт, что это было реальным или так просто казалось. Рука на заднице Уилла снова сжалась, вызвав у него тихий вздох. Генри усадил его на колено; мальчик последовал за ним без сопротивления. — Как же мне так повезло с таким божественным человеком? — Генри заговорил, и Уилл удивился, — Такой хороший мальчик. Когда руки Генри легли на талию Уилла, мальчик почувствовал, что они были сильными и большими. Уилл почувствовал себя крошечным, хотя и не без удовольствия. Он дрожал, но уже не от дождя и не от тихих рыданий, сотрясавших его тело, а от объятий Генри, от слов, которые тот произносил. Уилл почувствовал в себе смутное беспокойство, страх, который, несомненно, никогда не уйдет навсегда, но о котором можно забыть и не обращать на него внимания. Было трудно думать, когда Генри целовал и посасывал чувствительную кожу на шее Уилла. — Я не понимаю, — повторил, заикаясь, он. Ему снова захотелось плакать. Генри облизал кадык Уилла. Мальчик вздрогнул и задвигал бедрами, стремясь к трению, желая большего. Генри прикусил пульс Уилла, не так сильно, чтобы повредить кожу, но достаточно, чтобы вырвать из горла Уилла стон. Это взорвало голову Генри; он облизал след от своих зубов. — Ты обязательно поймешь. Он положил Уилла спиной на землю, нависая над ним и зажимая между своих бедер. Его руки прикасались, пальцы ощупывали кожу Уилла, мягкие изгибы и грани его тела. А он лежал под ним, маленький и хрупкий. Взгляд Уилла метался между лицом Генри, его сосредоточенностью, желанием и голодом — такими странными чувствами, которые были вызваны им, — и его руками, задиравшими ему рубашку. Уиллу хотелось задать миллион вопросов, хотелось узнать миллион вещей, но он не мог подобрать слов. Он снова протянул руку с той же робостью, что и раньше, и погладил Генри по щеке, пытаясь найти хоть какую-то ясность, когда ее было так мало. Генри прижался к Уиллу всем телом, возобновляя их поцелуй с быстро разгорающимся жаром. Его пальцы танцевали и скользили по коже его боков и груди. Они пощипывали уже затвердевшие соски, когда он прильнул ко рту Уилла, небрежно скользя языком по его собственному. Уилл застонал, когда Генри прикоснулся к нему, выгибая спину от незнакомого ощущения, от которого по его телу прокатилась волна возбуждения. Он решил, что ему это нравится. Ему нравились руки Генри, большие и теплые. И еще ему нравились пальцы Генри. Ему нравилось, как Генри его целует. Ему нравился сам Генри. Уилл не знал его, но был уверен, что если бы они были знакомы, то он понравился бы ему еще больше. Уилл пожалел, что они не в кровати и не на матрасе, прижатом к его спине, а на твердой холодной земле. Но Генри был теплым, он касался Уилла, и едва ли имело значение, где они находились и насколько хорошо Уилл его знал. Глубоко внутри, за этим удовольствием, скрывалось понимание того, что все происходящее было ужасным. То, что Уилл так быстро и спокойно раздвинул ноги перед неизвестным мужчиной, появившемся в лесу, который прикасался к Уиллу так, словно они знакомы много лет, было неестественно. И он действительно знал Уилла, просто Уилл его не помнил. Это было страшно. В голове Уилла всплыли воспоминание о том, что говорили все в школе; что, по их мнению, произошло, когда он пропал. Он услышал это от Лукаса, единственного из своих друзей, кто позаботился рассказать ему, когда он спросил, и сам уловил несколько слухов. "Я думал, это была какая-то другая фея, понимаешь. Разве такое не случается?" Дети рассказывают о вещах, о которых они ничего не знают, и о которых им рассказали родители, которые тоже ничего не понимали. Однажды Уилл услышал, как это прошептали у него за спиной в классе, и ему пришлось притвориться, что он этого не слышал. Он опустил голову и отвел взгляд. И вот теперь он был здесь, игнорируя все предостережения, потому что ему было приятно, когда его обнимали и к нему прикасались, а Уилл боялся, что к нему больше никогда не прикоснутся. Он и так был грязен, и люди никогда бы этого не поняли; так что теперь он пачкал себя так, как они ожидали. Уилл не мог заставить себя почувствовать опасность или стыд. Любые попытки признать это превращались в стон и жгучее желание, пульсирующее по всему его телу и отдающееся в его члене. Он чувствовал, что ему суждено быть здесь. Генри был ангелом, возможно, смерти, но разве не все равно? Генри наслаждался звуками и мычанием, проглотив вздох, который вырвался у Уилла, когда чужие руки стянули с его бедер шорты, а затем и ботинки, и все это было слишком интимно для холодного леса. Генри отстранился вместе с ними, присев на корточки. Дождь обжигал, сильный жар охватил Уилла. Он крепко зажмурился, щеки его ярко покраснели, когда Генри искоса взглянул на него, любуясь этим зрелищем: Уилл, обнаженный и нетерпеливый. — Уильям, — тихо и серьезно произнес он, — ты понимаешь, насколько великолепен? Голова Уилла казалась такой легкой и невесомой, что он был уверен, что она вот-вот оторвется от его тела. — Я не... — его фраза оборвалась. Теперь он мог ответить только коротким вздохом и прикушенной губой, ведь руки Генри скользнули по его бедрам, а затем по ляжкам, сжимая и разжимая плоть. Он поцеловал колено Уилла, провел дорожку губами вниз по бедру, дразня всего секунду, прежде чем провести языком по полоске на нижней стороне члена Уилла и обхватить губами все еще развивающийся орган, заглатывая его целиком. — Генри! — Уилл вскрикнул, запустив руку в волосы мужчины. Другой рукой он вцепился в холодную, мокрую землю. Жар рта Генри исчез, когда Уилл быстро придвинулся ближе, и вместо этого укусил Уилла за внутреннюю сторону бедра. Рука, вцепившаяся в его волосы, напряглась. От этого ощущения глаза Уилла защипало от непролитых слез. Он никогда не хотел, чтобы это закончилось, ничего из этого. Он нуждался в Генри так, как только может быть нужен человек другому. — Пожалуйста, — взмолился он, когда Генри снова оказался лицом к лицу с ним, и Уилл крепко зажмурился, ощущая на своей щеке тепло чужого дыхания. — Что "пожалуйста"? — Генри схватил Уилла за подбородок, заставляя его поднять глаза. На ресницы Уилла попала большая часть капель дождя, и он коротко моргнул. — Я... — Уилл опустил взгляд на выпуклость, выступающую на брюках Генри. Мысль о том, что это произойдет с ним, вызвала шквал эмоций; внутри у него все смешалось, желудок скрутило. Уилл хотел увидеть Генри, всего его целиком, и хотел почувствовать его. Хотел узнать его. — Скажи мне, милый мальчик. Уилла никогда раньше так не называли; от этих слов все его тело охватило пламя. — Ты собираешься, — он замялся и не хотел этого говорить, — Ты собираешься заняться со мной с-сексом? — Уилл почувствовал себя слишком маленьким, настоящим ребенком. Смущение овладело им. Генри не стал дразнить, только ухмыльнулся и наклонился к Уиллу, чтобы слизать капли дождя, промочившие его лицо. Это заставило смущение исчезнуть, и Уилл захихикал. — Я дам тебе все, что ты захочешь. Все. Разум Уилла был полон всего. Он хотел этого всего. Он даже не знал, как это выглядит. Губы Генри коснулись мочки уха Уилла, и воздух снова наполнился желанием. Голос Генри был глубоким, еще одна черта, которая нравилась Уиллу. — Ты хочешь, чтобы я взял тебя прямо здесь, Уильям? — румянец на щеках Уилла проявился с новой силой, хотя, казалось, куда еще больше. Он кивнул, широко раскрыв глаза и все еще моргая от падающего дождя, —Используй свои слова, — напомнил Генри. — Да. Пожалуйста. — голос его задрожал. Генри расстегнул ремень и выпрямился, не сводя с Уилла глаз. Член Уилла дернулся. Он спустил штаны с бедер ровно настолько, чтобы освободиться. Уилл захныкал, и внутри у него все сжалось от желания. Он не знал, что должно происходить дальше, как секс работает на практике, а не только в теории. Уилл был уверен, что между представителями одного пола все будет по-другому, не так, как он слышал, когда речь заходила о нормальных отношениях и женщинах, или, возможно, это действительно было так просто, как просто сказать. Уилл был уверен, что это причинит боль, его захлестнула новая волна страха. Генри почувствовал это и нашел в этом красоту – в страхе и робости Уилла, но в то же время в его стремлении понять. Вместо этого он поднес два пальца ко рту Уилла. — Открой. Уилл сделал, как ему было сказано, смущенный, но слишком возбужденный, чтобы задавать вопросы. Он решил, что скоро освоится. Пальцы Генри оказались во влажном тепле рта Уилла, прижавшись к его языку. — Соси. — он снова руководил, и, как ему и сказали, Уилл сделал это. Что-то в этом движении было непристойное; его язык двигался по кругу, щеки впали, член Уилла от этого еще больше набух, если такое вообще было возможно. Он чувствовал, как ощущает тяжесть пальцев Генри, смачивая их, представлял, каков на вкус и на ощупь член этого мужчины по сравнению с ними. Уилл чуть было не спросил, но взгляд Генри уже был напряженным и ужасно нетерпеливым. Он высвободил пальцы – Уилл сглотнул слюну, скопившуюся у него во рту, – и опустил их между бедер Уилла. Палец, который ощупывал его кольцо напряженных мышц, продвигался внутрь осторожно и медленно; первым желанием Уилла было сжаться. Теперь он дрожал. Генри шикнул на него: — Успокойся, Уильям. Ты в безопасности. Другая его рука скользнула под рубашку Уилла, которая уже была наполовину задрана, чтобы лучше чувствовать его. Он крепко положил свою руку в самый центр груди Уилла, словно удерживая его. Рука Уилла поднялась и легла поверх руки Генри. Он расслабился, когда к пальцу, который входил и выходил из него, растягивая его, присоединился другой. Это было не больно, скользкая смесь дождевой воды и слюны, а также заботы, которой его окружил Генри, избавила Уилла от большей части дискомфорта. Было бы очень просто наплевать на ощущения Уилла и покончить с этим. Генри этого не сделал. Генри был добр. Уиллу нравилось, как длинные пальцы Генри растягивали его анус, как он наблюдал за выражением лица Уилла с любопытством, за спокойной оценкой нового опыта. Уилл почти ничего не чувствовал, кроме странного жара в животе, усиливающегося из-за того, что его промежность заполняли чужие прикосновения. Как только пальцы Генри сжались, и наслаждение расцвело глубоко внутри него, Уилл застонал, нахмурив брови; это был звук, которого он никогда раньше не издавал, удовольствие, о существовании которого он и не подозревал. Генри наслаждался им, облизывая губы. К ним присоединился еще один палец, раздвигая его и ощупывая внутри. Уилл всхлипнул, встречая бедрами каждое прикосновение к своей простате в поисках большего. Генри хихикнул, и этот звук привлек внимание Уилла, заставив его двигаться в более настойчивом и четком ритме. — Насколько же я был эгоистичным, заставляя ждать тебя? — заговорил Генри, — Бедный Уильям. Ты умирал от желания наполниться, стать цельным. Только я могу подарить тебе это чувство, — Генри думал об Уилле, таком хорошем мальчике, но таком грязном, о том, как он стонал, когда ласкал себя поздно ночью, и представлял – сам не зная почему – руки побольше, которые могли бы обнять и удержать его, — Ты был создан для меня, — и это был факт. Уиллу почти захотелось огрызнуться, поторопить Генри и сказать ему, чтобы он поскорее заканчивал. Но в этом не было необходимости. Пальцы убрали, и Уилл почувствовал поразительную опустошенность, сменившуюся чем-то гораздо большим. Генри склонился над Уиллом, который прижался ногами к его талии. Он обнял Генри за плечи, напрягшись, когда кончик члена Генри проник в него. Это было обжигающее, неприятное растяжение мышц. — Расслабься, дорогой. Позволь мне помочь тебе. — Уилл глубоко вздохнул. Генри застонал Уиллу в ухо, как голодный зверь, которому наконец-то дали еды. Уилл с трудом мог поверить, что это происходит наяву. Он зашипел от боли, когда Генри продвинулся вперед, движение было медленным, но в то же время настойчивым, и Генри подавил свое желание трахнуть Уилла как можно быстрее, к черту боль. Он встретился взглядом с Уиллом, его лицо нависло над его лицом. — С тобой так хорошо. Будь терпелив, мой идеальный мальчик, ты так хорошо меня сжимаешь. Это так приятно. Губы Уилла задрожали, глаза наполнились слезами, которые покатились вниз, смешиваясь с каплями дождя, уже покрывавшими его кожу. Генри нахмурил брови, его бедра замерли. — Почему ты плачешь? — Уиллу просто нужно было большего. Он никогда не чувствовал ничего... такого. Слова давались ему с трудом. Он наклонился, чтобы поймать губы Генри своими. — Ты... ты действительно нравишься мне, — прошептал Уилл, отстраняясь. Это прозвучало по-детски, но он не шутил. Генри снова поцеловал его. Его движения продолжались, и очень скоро он вошел в Уилла до конца, полностью погрузившись в него, и Уиллу показалось, что его разрывает на части. — Ты такой тугой, — пробормотал Генри. Уилл решил, что это к лучшему. Генри начал двигаться, дав Уиллу время привыкнуть. Сначала он делал толчки с изнурительной медлительностью. Зажмурившись, Уилл закусил губу и попытался встретить каждый рывок бедрами, выгнув спину и сжав ноги. Генри ускорил темп, и Уилл задохнулся, извиваясь под ним. Следующим толчком он нашел простату Уилла, и блаженство, в которое он погрузился, было необъяснимым. Стоны, вырывавшиеся из его рта, были громкими и заглушались стонами Генри. Изгиб бедер мужчины коснулся нужного места внутри Уилла. Его порадовало то, что они сейчас находились далеко от дома, и их не было слышно. — Генри, — он тихо позвал его. Генри хорошо отреагировал на это, врезаясь в Уилла все сильнее и быстрее, пока Уилл не убедился, что его мозг расплавился. — Скажи еще раз. — Боже мой, Генри! — он не был уверен, что сможет продержаться еще, ведь член Генри был глубоко внутри него, а язык мужчины соприкасался с его собственным. — Мне кажется, что я близко! — сказал, прерываясь на вздох, Уилл после того, как от особенно резкого движения вперед у него перед глазами все побелело. Его оргазм быстро нарастал. Вместе с этим пришла грусть, потому что Уилл не хотел, чтобы это заканчивалось. Он забыл о жалости к себе, гневе и обиде, все это вылетело у него из головы и заменилось только Генри; Генри, которого Уилл не знал и боялся, что никогда не узнает. Он проснется, и все это окажется сном. Генри промурлыкал. — Только мой. Мой сосуд. Моя любовь, — и снова Уилл понятия не имел, о чем, черт возьми, говорит Генри; возможно, если бы Уилл не потерял себя окончательно и у него были силы что-то вымолвить, он бы спросил. Он бы спрашивал о многом. Но он смирился; ему нравилось принадлежать кому-то. — Твой! — Уилл впился ногтями в бицепс Генри, когда тот кончил, содрогаясь, из-за набухающего члена и резкого оргазма, сперма растеклась по животу и поползла по груди. Генри трахал его до тех пор, пока Уилл не превратился в перевозбужденное месиво, стремившееся к собственному облегчению. Генри шептал, уговаривая Уилла пройти через это. — О, как сильно я сопротивлялся тебе, Уильям. Ты намного лучше, чем я думал, чем я надеялся, — Уилл дрожал, как и прежде, и плакал, когда Генри снова и снова касался его простаты. Стоны перешли в хриплые вздохи. Неприятное наслаждение снова наполнило его и без того напряженный член. Уилл кончил снова, на этот раз быстро, мышцы его напряглись. — Генри! — Уилл вскрикнул, он не хотел, чтобы это прекращалось. Никогда. Генри наконец кончил, уткнувшись лицом в изгиб шеи Уилла. Он сильно укусил Уилла за кожу, и от этого, наверняка, остался синяк. Уилл захныкал, положив руку на затылок Генри, то ли отстраняя его от себя, то ли подталкивая, Уилл не знал. Сперма Генри заполнила его, внутри появился странный жар, который удерживался там какое-то мгновение, пока Генри, наконец, не вышел. Это было медленно. Они оба тяжело дышали, Уилл все еще дрожал, когда к нему вернулся рассудок. Генри застегнул штаны, скользнув взглядом по телу Уилла, все еще обнаженному и выставленному напоказ. Даже после этого Уилл не смог удержать смущение. Несмотря на все это, он еще не привык к тому, что на него так пристально смотрят. Генри положил руку на живот Уилла; он начал размазывать по нему сперму, которую уже начал смывать дождь. На губах Уилла появилась странная улыбка; она стала еще шире, когда Генри наклонился, чтобы слизнуть то, что не попало под дождь. Уилл захихикал, и этот звук прозвучал музыкой для ушей Генри. Наконец он нашел сброшенные шорты Уилла и не спеша одел его. Уилл сел, уже скучая по ощущению наполненности. Он коснулся лица Генри. — Кто ты? Генри поцеловал пальцы мальчика. — Скоро ты все узнаешь, — это был не тот ответ, на который надеялся Уилл. — Ты монстр?.. Один из них? — Генри не был похож ни на монстра, ни на Демогоргона, и все же он должен был быть кем-то вроде него. Генри не ответил, и это напугало Уилла. Он медленно протянул руку, чтобы погладить его по щеке. — Сейчас я должен тебя покинуть. Уилл покачал головой и попытался ухватиться за рубашку Генри. — Пожалуйста, не надо! — Мой милый, милый мальчик. Генри исчез в мгновение ока. Уилл снова остался один. Его переполняла такая тяжелая смесь замешательства, затяжного возбуждения и стыда. Печаль и горечь, которые он испытывал раньше, превратились в болезненную тоску по чему-то, чего он не понимал и не сможет понять еще долго. Он никому не расскажет. Никто и не спросит.