Образ на сожженой кинопленке

      Когда-то он черпал вдохновение из воспоминаний, жадно рылся в них, будто перебирал сценарий, что ему принесли на оценку. Все не то, все никчемно. Он брал ножницы — их лезвия хищно сверкали под светом тусклой лампы — и рвал все на кусочки. Каждое воспоминание, которое попадало под его взор, было осквернено. Нужен бриллиант, то, что будет представлять интерес. А остатки его души мало, что могло заставить трепетать. Только нечто исключительное.       Он — великий мистер Река, именитый режиссер, чьи работы заставляют критиков спорить, восторгаться, биться в экстазе и аплодировать стоя. Мало кто может похвастаться тем, что достоин встать на одну ступень с ним или хотя бы чуть ниже. Под светом софитов и объективами камер он ведет себя естественно — вежливо, импозантно, театрально, ни у кого вопросов не возникает. Всем лишь интересно, как он смог достичь такого гения.       Река, казалось, готов порвать саму ткань мироздания, лишь бы создать величайший шедевр. В его страстном огне полыхали воспоминания сотен и тысяч живых и мертвых. Он рвал, смешивал, отрезал кусочки и сшивал их кровавыми нитками наживую, а все, что было недостойно — исчезало в небытие. В такой агонии рождалось кино, которое заставляло хохотать до боли в животе и истерично рыдать.       Но однажды на премьере среди тысяч существ прозорливый взгляд Реки зацепился за отдаленный силуэт. На него смотрела девушка в белой широкополой шляпе, тень падала на ее глаза. Она улыбнулась с признанием и легкой рукой бросила к его ногам черную розу. Девушка отвернулась. Ее длинные волосы струились по плечам, во всем естестве улавливались черты того, что Река так долго искал. Он чувствовал, что она продолжала улыбаться, но с уже вызовом. Он слышал, будто она была рядом и шепнула: “Я приду, наберись терпения”.       В тот момент, поднимая черную розу, Река жалел, что не чувствовал боли, касаясь шипов на тонком стебле. Боль давала воспоминания и ощущение жизни, но все он принес в жертву, ради того, чтобы обрести то, что имел сейчас. Тело ничего не стоило, как и пара-тройка событий прошлого.       Она действительно пришла к нему позже и сладким голосом представилась Констанцией. Дала согласие стать актрисой его нового фильма, главной героиней. Она держалась под камерами так, будто всю жизнь провела в их компании. Никакой зажатости, даже нотки стеснения. Студийный свет заставлял ее бледную кожу сиять, словно жемчужину, а черные волосы — переливаться из синего в фиолетовый. Глаза Констанции напоминали Реке два драгоценных камня, которые смогли зародиться в недрах земли и не были тронуты чьей-либо рукой. В них горело пламя, подобное его страсти к киноискусству.       Река понимал, что чем дольше находился рядом с этой женщиной, тем больше это пламя пожирало то, что от него осталось.       Констанция мало говорила о себе, зато много интересовалась кино и его тонкостями. Она с любопытством заглядывала в сценарий, наблюдала за движениями объектива и просвечивала пленку под лампой, чтобы посмотреть на новые отснятые сцены. Река не мог оторвать взгляда: жадно хватал каждое ее движение, каждую ноту ее парфюма, каждый ее тихий вздох, от которого вздымалась грудь и каждую складку ее белого траурного платья, шуршащее при ходьбе.       Констанция увиливала от его вопросов, переводила тему и интересовалась, как идет работа. Река жаждал знать больше — актриса на главной роли не должна оставаться инкогнито, особенно для него. Режиссер должен знать все, каждую тайну, даже незначительную. Она улыбалась — “Всему свое время, скоро поймешь”.       Съемки шли полным ходом — сценарий готов, основные сцены завершены. Мир замер, затаив дыхание, ожидая величайшего шедевра. Река лишился покоя. Констанция будто издевалась, прикрываясь любопытством. Чем ближе подходила дата премьеры, тем сильнее она интересовалась тем, что ее мало касалось. Река не мог сопротивляться. Он готов был открыть ей все секреты своего искусства и лишь Ассистент останавливала его, напоминая, что загадочность не должна пропадать. Только она заставляет душу зрителя трепетать и задерживает у экранов.       Касания Констанции были аккуратны и трепетны. Она ласково проводила пальцами по плечам, касалась волос, костяшек, закрытых белыми перчатками. Она позволила ему приспустить платье с плеча и поцеловать себя в изгиб шеи. А затем еще и еще раз. С каждым таким поцелуем Река будто пытался взять с нее обещание.       “Останься… Будь моей вечной музой”, — шептал он, невесомо касаясь губами маленькой ямочки между ухом и челюстью.       Констанция молчала и улыбалась. Река упивался ее ароматом, той силой, что была в ней и заставила его впервые в новой жизни ощутить тот ворох чувств, о которых он снимал кино, но сам слабо помнил. Он молился лишь о том, чтобы Констанция его не покинула.       Премьера. Черная роза, что благоухала в тонкой стеклянной вазе все съемки, зачахла. Жухлые лепестки падали на стол. Река, не переставая, искал взглядом Констанцию. В кадрах на показе то и дело мелькали крохотные свечи с синим пламенем. Река был уверен, что раньше их никогда там не было. Однако он знал, чей это знак. В том месте, где раньше билось сердце, заболела пустота.       Она улыбалась ему с экрана, также, как и тогда, в миг первой встречи. Эта лента вышла шедевром, рвущем душу на части. Река отчаянно вглядывался, желая высечь в воспоминаниях отыгрыш главной актрисы. Чтобы никогда не посметь забыть даже малейшую деталь.       Он знал, что стоит ему взять в руки бобину с кинопленкой, она вспыхнет синим пламенем и все исчезнет. Констанция ушла и не оставила следов, лишь воспоминания, который Река поклялся беречь. Охранять, как драгоценность пепел своих собственных чувств и кадры, где все еще на него смотрела его муза. А в глазах у музы плясали дьяволы.