Вдребезги

. Подуло холодным ветром и, словно, само моё нутро покрылось мурашками. От непонятного ощущения захотелось передернуть плечами, стряхнуть его с себя. Взгляд зацепился за силуэт в конце улицы, что приближался. Это был Гарри, мой друг Гарри, которому сегодня исполнялось девятнадцать лет.  Он подошел, развел руки и улыбка сама мелькнула на моих губах. Я прижалась к нему, почему-то сильнее чем раньше, и тут же поздравила с днём рождения. Парень стоял в одной футболке в январе.   — Гермиона, я безусловно очень рад твоим поздравлениям и тому, что ты приехала к нам на каникулы, но может мы уже пойдем в дом? Скоро придут гости, —  веселым голосом отозвался друг. На последней фразе веселье в его глазах будто исчезло.  — Да, конечно, — я разомкнула обьятия и направилась за другом вдоль улицы, вскоре заворачивая за угол. Дома в этом районе Ливерпуля, наверное, как и сам город целиком, навевали на меня тоску. По сравнению с Лондоном, жизнь здесь застыла, превращая существование каждого в серое желе. Ну, или так мне казалось.         В подъезде у меня возник вопрос:  — Гости? — Гарри не сразу понял о чем я и остановился, так и не коснувшись следующей ступеньки. Я продолжила подниматься, но обернулась.  — Знаю, я говорил, что будем только мы с Джинни, ты и Рон, но…       Слова «мы с Джинни» крошечным осколком вонзились где-то под ребрами, но я не обратила на это внимания. Мне-то что?   — … но Джинни позвала ещё ребят, они наши  друзья вроде как, с общежития. Я подумал, что было бы неплохо отпраздновать компанией побольше.  — Да, было бы неплохо.      Он как-то виновато посмотрел на меня, будто это имеет значение. Четверо, десятеро, да хоть сотня! Чувство одиночества в компании всё равно преследует меня уже многие годы. Раньше всегда хотелось побыстрее закончить учебу и вырваться в Лондон, оставив все это позади. Сейчас я даже не знала куда мне «рваться». В университете, с новыми знакомыми, везде — надоело притворяться.       Как только мы открыли дверь,  ко мне бросилась Джинни, радостно прижимая к себе.  — Гермиона! Ты пришла как всегда первее всех! Проходи, проходи! Только оставь обувь снаружи, — я сняла одной ногой розовые кроссовки и прошла внутрь, разглядывая макияж девушки. На глазах были оранжевые тени и желтая подводка, вниз по щекам шли красные линии. Губы тоже были оранжевыми. Как нелепо. Джинни заметила, что я рассматриваю её лицо.  — Я как раз сейчас буду делать Гарри макияж! У нас парный! Помнишь луну и солнце из девятого фнафа?  — Да, прикольно, — сухо отозвалась я, судорожно соображая о чем бы завести диалог или как бы «смешно» пошутить.  — Чего стоишь, — засмеялась подруга. Снимай куртку!       Я сдержала порыв вздернуть бровь и прошла по коридору, вешая свою синюю парку с мехом.       Пройдясь по квартире, я не обнаружила ничего нового — стены все так же  увешаны иконами и семейными фотографиями. Приемные родители Гарри были верующими, а «отец» даже закончил духовную семинарию.          Достав из сумки свой подарок и бутылку шампанского я прошла в комнату, где Джинни наносила консилер своему парню под глаза. Гарри сидел на кровати опираясь на руки и чуть откидываясь назад. Мой взгляд прошелся от напряженных предплечий к груди, обтянутой черной футболкой, а его метнулся ко мне. Я незамедлительно протянула подарок, отмечая в собственных движениях легкую нервозность.         Гарри повезло больше — его усыновили ещё в 11, но он не забывал почти каждый день возвращаться в приют —  приносить мне вещи и угощения.  Теперь, каждый год, мне хотелось наверстать все те дни рождения, когда мне нечего было ему подарить. Он открыл коробку с винтажным магнитофоном и симпатичным галстуком, довольно кивая. Мои подарки нравились ему больше всех остальных. Я хорошо его знаю.  — Спасибо, — с благодарностью отозвался друг странно подёргивая глазами и пытаясь не чихнуть от синих теней и белой пудры на лице. Выглядело очень забавно. — Можешь уже начинать праздновать, — он  протянул мне начатую бутылку вина, подмигивая. Гарри тоже неплохо меня знал.         Я села на стул напротив кровати, наблюдая за превращением именниника в снежную королеву.  В нашем городе никогда не шёл снег, только дождь…         Вино дразнило горло и пищевод. Голодный желудок приятно скрутило. За мельтешащими движениями Джинни, зеленые глаза смотрели прямо на меня. Не то оценивающе, не то колюче. Внутри затрепетало и я свела ноги, немного наклоняясь вперед и отводя взгляд на католический календарь на стене.   — Гермиона, как думаешь, губы лучше сделать синими тенями или фиолетовой помадой? — не успела я ответить, как раздался возмущенный вздох:  — Не надо красить мне губы! И так уже… — парень сдвинул брови в игривом протесте. Зеленые глаза блестели каким-то неизвестным мне теплом, но смотрели уже не на меня.  — Ну, не хмурься, все складками пойдет! — заливисто засмеялась Джинни. Мой желудок уже неприятно свело, а каждый смешок отдавался взрывом в голове и неприятно бился изнутри об черепную коробку.  — Не поверишь, но  у меня в сумке как раз есть синий карандаш и прозрачный гель для губ с блёстками! — будто не своим голосом отозвалась я, выискивая в сумке названные предметы. — Ооо, класс! — обрадовалась девушка под последующие возмущения Гарри.  — Ребята, а когда приедет Рон? — я протянула карандаш и подбадривающе похлопала Джинни по плечу, говоря что-то о том, какой красивый получился макияж или скорее даже грим.  — Через пол часа должен приехать. Остальные подтянутся в течение часа.      Я насмешливо улыбнулась другу. Пора отвлечься.                        *                               *      К восьми вечера вся компания из девяти человек была в сборе, и, к досаде горе визажиста, Гарри смыл все с лица. Пришли лучшая подруга Джинни — Кэти, Симус и его девушка Парвати, Лаванда и Оливер Вуд. Рядом со мной сидел Рон, а в воздухе уже витал запах спирта и чего-то приторно сладкого. До прихода гостей мы перетащили в комнату Гарри раскладной стол и расставили стулья. Дерево неприятно упиралось в тазовые кости. Я постоянно ёрзала, пытаясь различить слова Рона в какофонии из хохота и громких голосов. Стаканы звучно стучали о стол, пока ребята наливали себе ещё и ещё. Закусок становилось всё меньше, а шума всё больше. Отчаянно захотелось курить.        Вполуха я слушала болтовню парня, а сама глазами окидывала присутствующих.  Не знаю зачем. Алкоголь почему-то не давал должного эффекта рассеянности и я заметила, как Лаванда что-то достает из своей сумки, периодически оглядываясь на других, но никому, кроме меня, дела не было. В её руках показался блистер каких-то таблеток и она замешкалась, доставая три штуки и опять зыркая по сторонам. Я попросила Рона подождать и подошла к девушке, резко спотыкаясь об вещь на полу. Там лежал подарок Джинни — набор для рисования гравюр. Мой подарок стоял на полке над кроватью. Губы сами содрогнулись в злорадной ухмылке и скучающий вид исчез.  — Что это? — прошептала я Лаванде на ухо.      Девушка вздрогнула и метнула ко мне испуганный взгляд, шепча в ответ:  — Это димедрол. Не говори, пожалуйста, никому, я просто хочу расслабиться. С алкоголем это просто улёт! Хочешь?  — Ага, полный улёт. Спасибо, не хочу, — я уже не шептала, в комнате полной шума и так никто бы ничего не услышал.  — Так ты никому не скажешь? — Лаванда состроила жалостливое личико и у меня в очередной раз неприятно свело желудок. — Нет, но ты поосторожнее, — девушка улыбнулась мне и запила три таблетки стаканом шантре. Я протянула руку к другой половине стола и подлила ей ещё напитка.       Вернувшись обратно на своё место, я размышляла о том, что будет очень забавно, если она начнёт что-нибудь чудить.    Рон успел уже изрядно напиться, когда его рука робко приобняла меня за талию. По другую сторону стола зеленые глаза сверкнули интересом. Я кашлянула и постучала стаканом по столу. Кучка пьяных глазенок тупо уставились на меня.  — Я хочу сказать тост! — с милой улыбкой, от которой, казалось, вот-вот треснет ротовая полость, чуть привстала я.  — Дорогой Гарри, когда я встретила тебя в  пять лет в приюте, ты помог заполнить мой серый мир  яркими красками. Когда я думала, что все люди созданы меня разочаровывать, — «как и ты» промелькнуло в моей голове, но я лишь широко улыбнулась и сжала стакан, — ты  доказал мне, что дружба существует. А потом мы встретили ребят, — мне послышалось, как собственные зубы скрипнули, но все восторженно слушали отлично продуманную речь, — и у девочки и парня из приюта появилась семья! — сентиментальные слёзы заблестели в пьяных глазах «дорогих друзей», — В жизни можно пожелать тысячу вещей, но, как по мне, нет ничего важнее счастья. Гарри, продолжай быть счастливым, ты мне правда очень … дорог, — шершавое «Г» прокатилось и застряло комом где-то в глотке, заглушаемое аплодисментами и прикрикиваниями. Зелёные глаза смотрели с таким же теплом, с каким ещё недавно смотрели только на Джинни. Речь произвела должный эффект.  — Отличный тост, Гермиона, как мило! — приобняла меня девушка именинника, — Я тоже очень рада, что знакома с тобой!         Укол вины мог достигнуть сердца, но раскололся о змеиную чешую, что нарастала годами и никогда не линяла. Я обняла девушку в ответ с выражением лица, в котором человеку ее склада ума не хватило таланта распознать безразличие, но хватило кому-то другому. Наблюдая за мной, Гарри нахмурил брови, как вдруг Лаванда Браун икнула и чуть не перевернула своей нетрезвой тушей стол. Он тут же участливо подхватил её.  — Н-нужно... Мне надо чуть проветриться…  — Да, пойдем, ты и правда перепила.           Сидящие продолжили весело гудеть, покуривая электронные сигареты. Я же выждала ровно минуту.  — Джинни, я в туалет, постереги мой стакан, — со смехом вышла из комнаты, направляясь на самом деле на кухню.            Лаванда откинулась на стул, свесив голову вниз и что-то сдавленно бормоча. Обеспокоенный Гарри стоял над ней с кувшином воды, пытаясь понять, как бы привести её в чувства. Он заметил моё появление, когда я  подошла к  столу, покручивая в руках засохший мандарин.        По сравнению с душной комнатой, кухня была настоящим раем. Ночной воздух остужал разгорячённую алкоголем кожу, тишина благотворно влияла на мозг. В глубине квартиры всё ещё можно было услышать визг и постукивание, но так тихо, что казалось, будто в той комнате просто забыли выключить телевизор. Мои недавние игривость и смелость растворились под пристальным взглядом. Я всё разглядывала свои носки на зеленой кухонной плитке, подергивая пальцами ног.    — Гермиона, ты знаешь, что с ней? — он задал вопрос, который был больше похож на утверждение.  —Нет, — я даже не подняла глаз и уже успела усомниться в причине моего визита на кухню. От нервозности на лице почему-то красовалась глупая улыбка, а щеки здоровски свело.  — Гермиона! — угрожающе прошипел Гарри. — Это вообще не смешно, понимаешь?    Мужские пальцы крепко вцепились мне в плечо, надавливая и на ключицу. По телу разлилась какая-то странная истома. Было больно, но хотелось еще. Былая игривость, кажется, опять вернулась, и я вздернула бровь, заглядывая в разъяренные глаза друга. — Я видел, Гермиона, я видел. Ты подошла к ней, она чем-то закинулась, и ей стало плохо. Что это было, Гермиона? — с досадой продолжил Гарри, а его рука всё сильнее стискивала мою кожу. Он и впрямь был зол — в  голосе слышались хриплые ноты, что цеплялись за какие-то нити внутри меня и тянули, тянули, тянули. Мне тоже совершенно не смешно.             Мы стояли и так на небольшом расстоянии друг от друга, но мне захотелось смутить его и сбить спесь. Спустя три секунды и один шаг, моё тело прижалось к его. Оно  казалось таким тёплым в контрасте с моим, будто я прижалась к нагретому солнцем камню. С губ Гарри сорвался вздох, почти изможденный, усталый. Я протянула руку к его тазовой кости и через джинсы сжала её так же, как он сжимал мое плечо всё время, чувствуя пульсацию его крови и волны  ликования в теле.      При мысли, что он сейчас скажет заезженное «Что ты делаешь? Так нельзя!»,  во мне вспыхнула ненависть, но Гарри молчал. Время тянулось сладкой патокой, или, скорее, недожеванной годами жвачкой. Мне нравилось упираться мягкими изгибами своего тела в его твёрдое. Мне нравилось слышать его рваное, учащенное дыхание и видеть сомнения на лице. Мне нравилось, с какой силой он вцепился в моё плечо. И мне нравилась  мысль о том, что я хочу распадаться в его руках, чтобы то, что треснуло давно, разлетелось на осколки сейчас, застревая в его разуме и внутренних органах. Не давая забыть, натирая годами, разрывая плоть, гноя всё больше чистую душу, пока она не станет такой же, какой была когда-то моя. Но я не взрывалась. Я горела. И оттого волнительнее, что он сгорал вместе со мной. Вдыхал, вжимался, возбуждал. ВВВ. Вечно врать вредно.        Я усмехнулась тому, что даже в таких ситуациях мой мозг работает необычно. Но Гарри, видимо, наделил эту ухмылку иным смыслом. Его рука больше не сжимала моё плече, а холодный воздух уже не казался живительной прохладой. Я вдруг почувствовала себя остывающим трупом.                         Гарри стоял в другом конце комнаты.  — Мне не нужен чертов передоз в моем доме! Что она сожрала? — он смотрел на меня с вернувшейся злобой. В голове зашептало «хитрая кобра хотела оплести куст-хитрая кобра хотела оплести куст». Навязчивый голос не прекращал нашептывать какой-то анафорический бред. Мне больше не хотелось злить Гарри. Мне хотелось снова согреться. — Димедрол. Три штуки. Ничего с ней не будет, пусть просто больше не пьет.  Будто неживая до этого Лаванда вдруг встрепенулась:  — Кто пьет?! Дайте мне!     Мы с Гарри начали хихикать, но он вдруг опять посерьезнел.  — Это был твой? — от  подозрения и хмурого взгляда мне стало обидно, хотя вопрос не был беспочвенным.  — Нет, это её. Забери его от греха подальше, должен быть в одном из карманов.  Мы услышали шаги и в проходе показалась рыжая макушка.  — Ребята, а что с Лавандой?  Гарри выглядел виновато, а Джинни, как какая-то курочка-наседка или милая хозяюшка, начала бегать по кухне, задавать вопросы и осуждающе качать головой. Я решила убраться подальше от неприятного зрелища, в этот раз действительно направляясь в туалет. В голове резко всплыло досадное «А вот и мангуст». Я осознала, что более пьяна, чем мне казалось, споткнувшись о собственную ногу.  Через полчаса алкоголь закончился, а Лаванда даже немного пришла в себя. Решено было выдвинуться в магазин и продолжить праздновать уже на улице. За всё это время я успела протрезветь. Становилось совсем печально. Оглядев пьяные парочки, неспешно спускающиеся по подъезду, чтобы не разбудить шумом соседей, я подцепила под руку Рона. Он расспрашивал про Лаванду и, в принципе, у нас даже ладился разговор.  — Покурим? — предложила я компаньону, пока Гарри и Джинни ещё оставались в квартире. Остальная часть группы ждала всех на углу. Я сделала первую затяжку, и в улыбающемся Роне, за легкой дымкой, мне померещилось лицо его сестры. Он что-то рассказывал про школу, соревнования по футболу и предстоящие экзамены. Все мои мысли вращались вокруг квартиры и того, что там происходит. Почему они так долго не выходят? Мой нездоровый интерес и будто некая одержимость, навязчивые мысли начинали не на шутку напрягать. С каждой ревностной повадкой росло и отвращение к себе. Зачем мне всё это? Зачем чужое, если можно найти своё? При этой мысли внутреннее чудовище встрепенулось и заворошило когтями по сердцу. Не чужое, ведь изначально было моим. Я затянулась в последний раз и сигарета обожгла холодные пальцы. Печаль ушла, появился азарт — хотелось доказать себе, подтвердить право собственности.        На лестнице послышались шаги, включился свет. Будто читая мысли, Рон приобнял меня за талию, и мы направились к другим. Его прикосновения не дарили ни жара, ни истомы, но было не так холодно и я была не одна. По пути к магазину я легонько прижалась к парню, который ещё смущался, но был очень даже доволен. Симус и Парвати порой оборачивались на нас и подмигивали или присвистывали. Мне не хотелось оборачиваться назад, но казалось, что зелёные глаза мне не по-доброму прожигают взглядом спину. Впрочем, мне уже и так много чего показалось.         Сегодня все, видимо, решили напиться до беспамятства, и, стоя на кассе, я поражалась не только тому, какими ослепительно белыми были лампочки, но и бутылке водки и трем бутылкам ликера, что покачивались туда-сюда на кассовой ленте. Завораживающе. Теперь нужно было лишь дойти до набережной и продолжить вакханалию. Конечно, пить все начали уже по пути.    В Ливерпуле набережная не была особенно красивой или вычурной. Нет, но она мне нравилась. Днем серая вода и такое же небо, мерно проплывающие баржи, индустрия. Ночью же лишь темнота, отражающая огни города, ветер и чайки. Вот и сейчас, рассматривая реку Мерси с бутылкой малинового ликера в руках, мне представлялось, как я плыву на спине до Манчестера. И в воскресное утро вся окоченевшая, но гораздо живее субботних гуляк, вылажу на мостовую. Сзади по моей талии очень требовательно прошлись руки. Я сделала еще один глоток. В голову уже здорово дало, голоса на фоне сливались, и Рону легко удалось развернуть меня к себе. Играла отличная музыка, а у меня во рту уже хозяйничал чужой язык. Мыслями я всё плыла по Мерси, плыла, плыла и плыла…Зачем-то, приоткрыв один глаз, я увидела, как Гарри не сводит с нас взгляда. Словно у актрисы на сцене,  перед сотнями зрителей, мои действия тут же стали более выразительными и театральными. Руки зарылись в рыжие волосы, а зубы прикусили парня за губу. Он сдавленно простонал мне в рот. Все это время я смотрела на Гарри. Его лицо приняло какой-то мученически-святой вид и мне даже померещился нимб. Но он тут же исчез, когда я проследила взглядом за рукой, что опустилась в карман, совершая странные, почти незаметные поступательные движения. В тазу будто разлили бензин и подожгли спичкой. Я подтолкнула руками голову Рона к своей шее и выгнулась, продолжая представление. Мой рот был приоткрыт, а куртка смялась и вздёрнулась, демонстрируя изгиб поясницы и округлости ягодиц в джинсовой ткани. Я всё же опустила веки, представляя, что он стоит сзади, что его руки проходят по позвоночнику, очерчивая каждую косточку, надавливая, выгибая, остервенело впиваясь в бедра, направляя движения. Внизу всё превратилось в топлёное масло, и я чуть оттолкнула Рона, шепча:  — Тебе нужно остыть. Мне кажется, с тобой хотела поговорить Джинни. Парень виновато огляделся и заметил сестру на лавочке. Она почти весь вечер провозилась с Лавандой, которой то становилось лучше, то у неё начинались галлюцинации и бред. Остальные просто не хотели или им не было дела.       Когда он ушёл, не стало холоднее, стало свободнее дышать. Я провела рукой вдоль перил, ощупывая шершавую поверхность металла, и прошла вдоль набережной до бетонной беседки, что находилась в десяти метрах. Было понятно, что он пойдет за мной, должен пойти. Взор опять устремился вдаль, где виднелся ливерпульский залив, но привычные мысли-ассоциации путались и разрывались, не успев сформироваться. Я ждала, наспех вытирая остатки чужой слюны, которые остались на шее.   — Ты же ему и вправду сильно нравишься, в курсе? — послышался  сзади голос, но я боялась обернуться, не хотелось видеть на лице разочарование.  — В курсе.      Не знаю, почему его ждала. Сейчас мне хотелось, чтобы Гарри убрался со своими морализаторскими нравоучениями подальше и поучал кого-то другого. В голове острой булавкой кольнула мысль, что поучать-то здесь больше некого. Ну, разве что, кроме Лаванды, которая вряд ли что услышит.   —А зачем ты тогда?  — А что мне еще делать?! — перебила я, резко оборачиваясь. Все тело налилось свинцом, а в глазах плескалась обида.  — Не собираюсь оправдываться и объяснять, если тебе не понятно, что все эти люди мне никто, — вот  и алкоголь дал знать о себе. В глазах заблестели слезы от досады и я чувствовала себя пятилетним ребёнком. Благо, сдержать тираду об одиночестве удалось.         На удивление он смотрел с пониманием, от этого ещё сильнее захотелось плакать. Сердце сжалось в каком-то рьяном отчаянии, и по щеке скатилась слеза.  — Ну тише, тише, — Гарри просунул руки и крепко прижал меня к себе, заключая в объятия. В нос ударил запах кондиционера для белья и чего-то еще. Я вдохнула глубже. — Ты так вкусно пахнешь, — тихо промямлил мой рот сам. Голос был непривычно нежным, доверчивым. Стоило задуматься, и тут же захотелось бы дать себе крепкую затрещину, но голова была пуста. Гарри лишь совсем тихо рассмеялся. Мое ухо на его груди уловило приятный рокот. Я прильнула к нему еще ближе, сдавливая руками, словно дьявольскими путами.  — Гермиона, — прозвучало предостерегающе, но как-то неуверенно, надорванно. Вернулось былое желание очернить его душу. Моя рука потянулась к его щеке, уже не сжимая, поглаживая. Я верно ничего не очерняла, ведь его глаза светились самым чистым сиянием. Мои пальцы аккуратно прошлись по переносице, бровям, по лбу, будто пытаясь запечатлеть любимое лицо тактильно. Когда указательный палец обвел его верхнюю, а потом и нижнюю губу по контуру, Гарри перехватил мою руку и чаще задышал.  —Гермиона… — в этот раз он будто пробовал моё имя на вкус. Я приподнялась на носочки, чтобы поправить его очки, пока он был в замешательстве, но вместо этого прильнула к губам.              Он не отталкивал, но и не отвечал. Мы так и замерли. Всё же, когда от переизбытка чувств у меня задрожали колени, Гарри подхватил за талию рукой, страхуя, и провёл языком по моей нижней губе. Тело словно ударило током, пальцы свело судорогой, и они с такой силой жали его кожу, что, казалось, вот-вот захрустят. Я ощущала чистый триумф, расплывающийся теплом по венам, когда его язык оплетал и ласкал мой, умело, медленно и тягуче. Глупое сравнение с Роном пришло на ум, но это было несравнимо. Гарри методично, бережно вдыхал в меня жизнь, руками и губами, собой. Под полузакрытыми веками мелькали пестрые пятна.             Вскоре парень прервал поцелуй, а я спрятала голову в его пальто, кладя на плечо. Теперь мы вместе смотрели на Мерси. Но хотелось ли теперь нам вместе уплыть?  — Я не хочу возвращаться сегодня в свою квартиру, — всё тем же жалко-нежным голосом, посетовала я, вновь вдыхая запах его тела. Гарри находился в задумчивости, а мою душу заполонила тихая грусть. Не хотелось размыкать объятий, видеть ребят, ехать на трамвае, тащиться по морозу домой, чтобы зайти в пустую квартиру и заснуть на холодной кровати. Не хотелось трезветь. Может, утром, но только не сейчас. Да и плыть до Манчестера на спине уже не хотелось.         В невесёлых размышлениях я сильнее прижалась к Гарри и ощутила лёгкую дрожь в его теле. На дне зелёных глаз плескались горечь и сомнения. Внутри него словно что-то ломалось, шла невидимая, но оттого не менее разрушительная война. Когда он заглянул в мои, я могла лишь предположить, попытаться понять, о чем же он думает. Где-то в глубине его головы раздался последний выстрел, и одна из сторон победила в войне. Я заметила это по теперь уже смиренному выражению лица и тяжёлому взгляду. Так смотрели преступники, понимая, что уже нет пути назад.  — Ты не вернёшься сегодня туда.           Чуть позже мы вернулись в компанию и нам открылось комедийное зрелище: кто-то спал на лавочке, кто-то сидел под деревом, Рон и Джинни умывали Лаванду холодной водой.  — В аквапарке реально ахуенно… реально…— с закатанными глазами приговаривала горе-кутильница. Всё вокруг выглядело, как сюрреалистичный ситком и я засмеялась. Джинни оглянулась, замечая наше появление. Теперь мне хотелось расхохотаться ещё громче.  —Где вы были? Уже два часа ночи!      Девушка старалась держать себя в руках, но по выражению лица было видно, что её вечер явно не задался.  — Нам нужно было поговорить, — невозмутимо прояснил Гарри. От непривычной холодности в её адрес у девушки дрогнули губы.  — Скоро уже не будет ходить транспорт. Нам-то до общежития рукой подать, а вы как с Гермионой доберётесь до своих  квартир? А вообще, Гарри, ты же знаешь, комендант вас пустит. У тебя же день рождения. Гермиона, ты сможешь остаться у Рона, а ты — у меня, — План действий звучал бы отлично, если бы не одно «но»…  — Прости, Джинни, не выйдет, мне ещё в квартире убирать. Я заказал нам с Гермионой такси.         И вот тот же подъезд, но казалось  бы, другие мы. От предвкушения внутри все стягивает и хочется незамедлительно схватиться за Гарри, чтобы он унял внутренний зуд. Мы не включили свет, поднимаясь по лестнице в темноте, и, несмотря на выпитый алкоголь, мне удавалось грациозно вилять бедрами при каждом шаге. Я ликовала и чувствовала себя победителем, что поднимается на пьедестал. В те моменты, когда мне вздумывалось обернуться, Гарри смотрел именно на то, что я так старательно выставляла напоказ. Вернулась былая шутливость.  — Прости, Джинни, не выйдет! — наигранно виноватым голосом кривляла я, — Мне ещё в квартире убираться. Что, Гарри, сейчас будем мыть пол?      После очередной насмешки меня схватили за куртку, и под задранную кофту залезла рука, проходясь выше и прогибая позвоночник. Я потеряла равновесие и вцепилась в ступеньки, оставаясь в выгнутом положении. Рука прошлась обратно к пояснице, остановившись у резинки трусов.  — Ты уже и до квартиры дотерпеть не в силах? — несмотря на своё положение, продолжала подшучивать я, пока ко мне сзади не прижались мужские бёдра, проехавшись эрекцией по грубой ткани. Тишину подъезда разрезал протяжный стон. Второй рукой он быстро зажал мне рот и притянул к себе, совсем уж выгибая мой несчастный позвоночник.         Внизу всё намокло, а пальцы ног сжимались прямо в кроссовках. Его дыхание обжигало щёку и ухо. Когда Гарри расстегнул мою куртку и принялся за молнию джинс, стало не на шутку страшно, что всё произойдёт вот так, прямо в подъезде. Я непроизвольно сжала ноги, пытаясь остановить его руку, но этим только выбила из себя очередное мычание от резкой стимуляции.  — Что, Гермиона, тебе уже не так смешно? — голос парня звучал прерывисто, без присущего мне ехидства. Ему-то точно было не до смеха.         Я попыталась вырваться, но в ответ почувствовала холодные пальцы, пробирающиеся под трусы. Стены подъезда поплыли перед глазами и тело само выгнулось навстречу движениям, притираясь ещё ближе. Ладонь на лице не давала нормально вздохнуть, под ней губы и щеки стали невероятно влажными и горячими. Трение кожи о кожу на лице и там ниже, плавило мозг. Пальцы Гарри прошлись вдоль клитора и грубо сжали, вызывая всё ту же реакцию моего тела.  — Разве ты не этого хотела весь вечер? —каждое слово сопровождалось новым движением. От жесткого тона внутри всё сжалось. Стало плевать на то, где мы, лишь бы его пальцы скорее оказались во мне.  — Уверен, ты хотела этого прямо на кухне, — один палец резко проник внутрь и согнулся, надавливая изнутри на чувствительные стенки влагалища. Мне казалось, я лишусь чувств от удовольствия, смешанного со стыдом. Он добавил второй, чуть растягивая, но при этом продолжая резковатые фрикции. Воспаленное сознание концентрировалось на звуках — мычание давно перешло в поскуливание, ногти скребли по перилам, периодически слышался шорох одежды. Но чаще всего у меня в ушах отдавалось хриплое дыхание Гарри. Такое, будто он только что пробежал марафон. — Чёрт, Гермиона, ты всегда такая мокрая или только со мной? — Пальцы опять принялись терзать клитор, и, честно, если бы не удовольствие, что доставляла мне его рука, я бы её сломала. Каждой своей фразой он давил на мои слабые места, ведь действительно, ни с кем я так ещё не текла. Скорее всего, дело в самой ситуации — хотелось думать мне, но это было не так.     Предчувствуя надвигающуюся разрядку, я подала назад бедрами, насаживаясь на его пальцы и прикусывая кожу держащей меня ладони. Внутри запульсировало, а по ногам прошла легкая дрожь, как тут же Гарри отнял руки. Какая-то необъяснимая ярость вспыхнула во мне, когда исчезло тепло его тела, напоминая, чем это все в любом случае закончится. Пустотой. Глаза давно привыкли к темноте, и я ловко развернулась.    Гарри облизывал свои пальцы, что  поблескивали даже в темноте. Я, не думая, дала ему наотмашь по щеке. По щеке, которую совсем недавно нежно гладила. Боязливое ожидание реакции давило, и меня саму потянуло к нему, за те самые нити, что уже многие годы связывали нас. Губы прижались к его, пробуя на вкус свою же смазку, сминая и требуя продолжения. Мой язык обводил и приласкивал его, словно извиняясь. — Может, мы всё-таки дойдём до квартиры? — Гарри приобнял меня за талию и мы быстро преодолели оставшийся этаж, вваливаясь внутрь.            Я толкнула парня к стене, а сама встала в дверном проёме между коридором и кухней. Из окна за моей спиной лился мягкий лунный свет. Куртка и джинсы быстро полетели на пол, ткань облегающей кофты приятно скользила по животу, когда я нарочно медленно стягивала её. Оставшись в нижнем белье и оглядывая своё тело в лунном сиянии, я, словно маленькая девочка, покружилась на месте, замечая на себе восторженный взгляд. Мозг подкидывал ассоциации с ночной феей или лесной нимфой, русалкой-соблазнительницей. Гарри молча смотрел за тем, как я хохочу и кружусь, затем подходя к нему, чтобы тоже медленно раздеть.         После долгого поцелуя он аккуратно провёл кончиками пальцев от рёбер к груди и плечам, крепко стискивая меня в объятиях.  —Почему тогда ты отказала мне?— что-то тоскливо заныло в груди, и лунный свет теперь казался хирургическим светильником, а Гарри врачом, что вот-вот вскроет мне черепную коробку, добравшись до каждой извилины. Я попыталась отдёрнуть его руки и отойти, но хватка стала лишь жёстче.  — Почему тогда ты мне отказала? — с нарастающей злобой в голосе повторил парень. Пальцы на плечах начали причинять боль, и я задумалась о том, что же мне нравится больше: его бережность или ярость? Моя рука опустилась вниз, оглаживая мужскую эрекцию. Хватка на мгновение ослабла, и я вырвалась, побежав в спальню его родителей. Когда Гарри показался в дверях, моё тело уже растянулось на кровати. Я призывно раздвинула ноги и сняла лифчик, наслаждаясь скольжением прохладной простыни по коже.  — Какого хуя, Гермиона, это комната моих родителей! — по сжатым кулакам и тону, очевидно было, что он чертовски зол. Внизу отчаянно сжалось и затянуло.  — И что? — я перекатилась по кровати, становясь в коленно-локтевую и как можно сильнее выгнулась. От ожидания промелькнула мысль: «А вдруг он уйдёт?» Но спустя секунду на ягодицу со всей силой опустилась рука. Громкий шлепок смешался с моим стоном, а потом ещё один и ещё.  —Ну почему ты такая? Почему? — с понятной мне горечью бормотал сам себе парень. Он лёг на меня сверху всем телом, накрывая руки своими и обездвиживая. Его член толкался через ткань, то входя чуть внутрь, то соскальзывая на клитор.   Его тело вжимало меня в кровать, что пахла тем самым кондиционером для белья. В этот момент Гарри был везде, в каждой клетке моего тела. Миллионы мелких иголок впивались в меня там, где наши тела соприкасались. Под его весом тяжело было не только пошевелиться, мне было сложно дышать. Он стянул одной рукой с нас обоих трусы, входя до упора. Чтобы не закричать, я прикусила губу. Во рту появился металлический привкус, почему-то напоминающий ржавые трубы.         Гарри вколачивался в  мое тело, не давая пошевелиться, придавливая. Ощущения были, будто у меня между ног проезжает раскаленный поршень, будто меня, как рассплавленное стекло — нагревает, выдувает и прессует мастер, надеясь сформировать красивую вазу. Страясь и не зная, что ей суждено разбиться.           С каждым толчком со рта вырывались все более жалкие, более жаждущие звуки. Конечности подрагивали, а Гарри в каком-то неистовстве то оглаживал, то сжимал мою кожу, вел от плеча до кисти, резко сжимая и прикусывая. Затем припадал губами к шее, зарываясь в мои волосы и бормоча что-то невнятное, ещё жестче толкаясь и сдавливая ладони. Я была тряпичной куклой, но чувствовала только жар и безумие. Желание, чтобы он сжал еще сильнее, толкнулся еще грубее, ударил, разорвал, выместил злость.         Всегда сильной и заносчивой Гермионе нравилось быть слабой и безвольной. Быть в силах только сжиматься, стонать и слабо елозить по кровати. Вечно анализирующей Гермионе нравилось сейчас думать только о горячей плоти и о Гарри. Гарри, Гарри, Гарри.. Вдыхать запах секса и кондиционера для белья. В и иступлении я начала ритмично подаваться бедрами назад, подсознательно мечтая ускорить разрядку. Это добавило болевых ощущений, так как каждый раз его член толкался в шейку матки, идеально заполняя. По мере приближения оргазма я поняла, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Что я на самом деле не хочу кончать, ведь боюсь того, что останется после.  — Гарри, стой! — срывающимся от вздохов голосом промямлила я, но на мое удивление он тут же остановился, все ещё  оставаясь внутри. От растерянности его хватка на моих руках ослабла и мне удалось аккуратно перевернуться.       Мои соски упирались в его кожу, и я с тихим поскуливанием потерлась, обхватывая его шею руками. Я пыталась сфокусировать взгляд на выражении его лица, чтобы запомнить именно таким — перевозбужденным, но будто расстроенным и обреченным. Во мне снова пробудилась нежность.            Я погладила Гарри по волосам, аккуратно целуя. Его мышцы расслабились под осторожными касаниями и он лег на меня, не вдавливая, а просто накрывая собой и снова входя.         В этот раз все было медленно, тягуче, но оттого не менее умопомрачительно. В моей голове смешались ощущения от движений губ и от покачиваний там внизу. Тело плыло словно на волнах. Соски все так же потирались о твердую грудь, а руки любовника оглаживали бока и живот.        Воспоминания, переживания, будущее — все растворились в его дыхании и запахе кожи. Он, он, он, он, он. Сжимая пальцами ног простыни в оргазме, когда всё тело изводила волна судорог, в голове был только Гарри — мой отец, брат, друг, свет, разочарование, любовник. Человек, которого я покину, чтобы потом снова вернуться. Больше у меня ничего нет, никогда не было и не уверена, что будет. Я ловила губами его стоны, когда он сгрёб меня руками, изливаясь.        В комнате воцарилась тишина — тишина выжженного засухой поля, коридора больницы ночью, городской площади, когда парад перешёл в другой квартал. Гарри припал к моей груди и я обняла его крепко-крепко, не желая отпускать. Одной рукой он аккуратно накрыл нас одеялом, чтобы не дать ночной прохладе забрать тепло наших тел.  — Почему? — не то ли вопрос, не то ли констатация обречённости прозвучала через время в темноте.  — Потому что я уеду, Гарри, а ты останешься.  * * *    В теперь уже пустой квартире покойной бабушки у входа стоял чемодан. На полках осела серая пыль. Из окна виднелось такое же серое ливерпульское небо.         Я в последний раз оглядела помещение, удивляясь тому, что, несмотря на мое недельное проживание здесь, квартира выглядела все такой же покинутой и чужой. Неужели мне не свойственно оставлять след? От этой мысли что-то внутри сжалось, но я быстро отогнала ее, подхватывая легкий, почти пустой чемодан.                 Картины прошлой ночи периодически мелькали перед глазами, но их вытесняло предвкушение оставшейся недели каникул, что я проведу в Лондоне — однокурсники, клубы, бары, ну и, конечно же, дописать реферат. Зеленые глаза на секунду с укором блеснули под веками. Рука сильнее сжала ледяную ручку полупустого чемодана.         В самолете я недолго размышляла о том, что тепло и содержание было оставлено мной на мятых простынях в небольшой ливерпульской квартире с церковными календарями на стенах.