Другая сторона Ноа Себастьяна

Прошло пять лет. Пять лет, которые пронеслись в бешеном темпе мировых турне, вспышек фотокамер и бесконечных заголовков. Ноа Себастьян не просто удержался на пике — он стал легендой. Но теперь его музыка больше не была криком отчаяния; это был гимн человека, который нашел свой берег. Беатрис тоже не осталась в тени. Она стала одной из самых обсуждаемых современных художниц. Её выставка под названием «Другая сторона», где центральное место занимали портреты Ноа, написанные в тени той самой хижины, произвела фурор в Лондоне и Нью-Йорке. Она научилась носить шелк так же естественно, как и испачканный краской фартук, но в её карих глазах всё так же жила тишина Уитби. Предложение Ноа сделал ей два года назад — без камер и лишних свидетелей, на палубе небольшой яхты посреди океана. Это было просто, честно и навсегда. Сегодняшний вечер в их доме в Малибу был на редкость тихим. Ноа только что вернулся из финального тура в поддержку своего самого успешного альбома. Он сидел на террасе, перебирая струны гитары, когда Беатрис вышла к нему. На ней было простое легкое платье, а вишневые волосы светились в лучах заката. Она подошла со спины и обняла его, прижавшись щекой к плечу. Ноа почувствовал, что она волнуется — её дыхание было чуть прерывистым. — Ноа, — тихо позвала она. — Помнишь, ты говорил, что этот тур — последний перед большим перерывом? Что ты хочешь тишины? — Помню, любовь моя, — он отложил гитару и повернулся к ней, притягивая к себе. — Я хочу снова услышать шум прилива в Уитби, а не гул стадионов. Я хочу видеть, как ты пишешь море, а не как менеджеры спорят о графиках. Почему ты спрашиваешь? Беатрис взяла его руку и медленно положила её себе на живот. В её карих глазах заблестели слезы радости. — Потому что скоро в нашей хижине станет теснее. Нас будет трое, Ноа. Мир вокруг Себастьяна замер. Тот самый голос, который заставлял реветь многотысячные залы, на мгновение пропал. Он смотрел на неё, боясь пошевелиться, а затем на его лице расцвела улыбка — самая искренняя и светлая за всю его жизнь. — Малыш... — прошептал он, притягивая Беатрис к себе и бережно, словно величайшую ценность, обнимая её. — Беа, это... это лучше любой музыки, которую я когда-либо писал. Он отстранился лишь на секунду, чтобы заглянуть ей в глаза. — Всё меняется. Теперь мы будем уезжать в наш домик в деревне гораздо чаще. Как только родится наш ребенок, я официально ухожу со сцены на неопределенный срок. Никаких интервью, никаких перелетов. Только ты, я и наш малыш в тишине Йоркшира. Мой главный хит уже здесь, — он снова коснулся её живота. — И я не пропущу ни секунды его жизни. В тот вечер над океаном догорало золото заката. Рок-идол и его муза стояли на краю своего нового мира — мира, где больше не было места фальши, а была только любовь, пустившая корни в соленом тумане и расцветшая под солнцем Калифорнии.