Моя ненаглядная сука

      Ирина уехала на два дня в Партизанск — город старых шахт, серых зданий и промзон. Срочные встречи с партнерами, которые нельзя было перенести, отменить или перепоручить. Кира осталась одна в больнице. Раненая. Беззащитная. Ирина ненавидела это. Ненавидела каждую минуту, проведенную вдали от нее, каждый километр асфальта, который ложился между ними. Внутри нарастало сквозящее беспокойство, игнорировать которое с каждым поворотом становилось все трудней. И никакой встречи это не стоило.       Больничная палата была маленькой, светлой, с высокими потолками и огромным окном, выходящим во внутренний двор. Каждое утро Кира просыпалась от того, что солнце било прямо в лицо, щекотало нос, заставляло чихать. Она отворачивалась, натягивала одеяло на голову и еще несколько минут лежала, собираясь с силами.       Процедуры начинались в девять. Сначала укол — что-то обезболивающее и противовоспалительное, от которого в голове становилось пусто и ватно. Потом перевязка — медсестра Людмила Николаевна, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и золотыми зубами, ловко орудовала бинтами, рассказывая о своих внуках и коте, который принес домой воробья. Потом завтрак — жидкая каша, чай с лимоном, бутерброд с маслом, который Кира размазывала по тарелке, не в силах проглотить.       Она выздоравливала. Медленно, но верно. С каждым днем дышать становилось легче, с каждым днем она могла сидеть чуть дольше, ходить чуть дальше, не задыхаясь от боли в сломанных ребрах. Но внутри, где-то глубоко, поселилась тоска. Тягучая, липкая, как больничный кисель, который она ненавидела с детства.       Ирины не было.       Кира пробовала читать — брала с тумбочки книгу, открывала на закладке, пробегала глазами по строчкам, но смысл ускользал, распадался на буквы, на звуки, на пустоту. Пробовала рисовать — ручкой в блокноте, наброски парка за окном, деревья, скамейки, редких прохожих. Но рисунки выходили плоскими, безжизненными. Чего-то не хватало. Острых углов, резких линий, той особенной жестокости, которая делала ее картины живыми.       Ирины не хватало.       Она сидела у окна, вытянув ноги, смотрела на серое небо и пыталась не думать. Не думать о том, как Ирина хмурится, когда злится. Не думать о том, как пахнет ее пиджак изнутри — табаком и чем-то еще — дорогим парфюмом, кожей, самой Ожеговской. Не думать о том, как она смотрит иногда — жестко, жадно, как будто пытается вгрызться одним взглядом.       Не думать — не получалось.       Через несколько часов после обеда Кира сдалась. Взяла телефон, уставилась на экран. Пальцы зависли над клавиатурой — она набирала, стирала, набирала снова. Ни одно слово не казалось правильным. Ни одно — достаточно содержательным для того, чтобы высказать то, что она чувствовала.       В 14:36 она ткнула «отправить».       Кира (14:36):

«Мне тебя не хватает».

      Ответ пришел через две минуты.       Короткий, как пощечина.       Ирина (14:38):       «Не пиши мне по хуйне.»       Кира смотрела на экран, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как внутри что-то болезненно-бесшумно осыпается. Она привыкла к грубостям Ирины — за годы они стали почти родными, почти уютными. Как колючий, кусающий ветер с набережной, дающий понять — ты дома. Но сейчас этот укол холода пронзил ее насквозь. Может, потому что она была слабой. Может, потому что в больнице все чувства обостряются, становятся громкими, слишком настоящими. Может, ее ребра больше не могли защитить ее от боли.       Она положила телефон на тумбочку экраном вниз. Не хотела видеть, есть ли что-то еще. Не хотела надеяться.       Через минуту телефон завибрировал.       Кира не сразу взяла его. Боялась разочарования. Сидела и смотрела в черный экран, пытаясь унять дергающуюся губу. Потом все-таки открыла.       Ирина (14:40):       «Отвлекаешь.»       Кира выдохнула. Как будто этот короткий, злой ответ был глотком воздуха после долгого ныряния. Она не стала отвечать. Просто положила телефон на подоконник, прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.       В палату заглянула медсестра — молодая, веселая, с хвостиком на макушке.        — Горелова, на укол.       Кира кивнула и оторвалась от окна. Коридор больницы был длинным, белым, пахло хлоркой и чем-то сладким — валидолом, что ли. Навстречу попалась пожилая женщина в халате, с капельницей на колесиках. Она улыбнулась Кире беззубым ртом. Кира улыбнулась в ответ — машинально, не думая. Потом завернула за угол, в процедурный кабинет.       Людмила Николаевна уже ждала. — Присаживайся, голубушка. Сейчас мы тебя быстренько…       Кира села на кушетку, задрала больничную рубашку, подставила плечо для укола. Иголка вошла в кожу — холодная, острая, чужая. Кира закусила губу, как всегда, когда было больно. Внутри разлилось тепло — то ватное тепло, от которого мир становился чуть мягче, чуть более расплывчатым. — Все, — медсестра хлопнула ее по бедру. — Бежи.       Кира встала, поправила рубашку, вышла в коридор. Пошла обратно в палату — медленно, держась за стену. В голове шумело. Где-то на периферии пульсировала мысль: «Ирина. Ирина далеко. Ирина не рядом».       В палате она легла на кровать, натянула одеяло до подбородка. За окном смеркалось. Где-то внизу хлопнула дверь, кто-то засмеялся. Жизнь шла своим чередом — там, снаружи, где не было больничных стен, где не пахло хлоркой и лекарствами.       Кира закрыла глаза. Представила, что Ирина рядом. Что она сидит в кресле у ее кровати, курит в форточку и ругается на медсестер, которые приходят слишком часто. Представила ее голос — прокуренный, низкий, с вечной хрипотцой. Ее руки — сильные, с длинными пальцами, с аккуратным маникюром, который она делала раз в две недели в салоне напротив офиса. Ее лицо — с резкими скулами, с вечно нахмуренными бровями, с родинкой над губой, которую Кира хотела целовать.       Слезы потекли сами — тихо, как вода из переполненной чаши. Она не вытирала их. Лежала, смотрела в потолок и позволяла себе быть слабой. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас.       В седьмом часу телефон снова завибрировал.       Кира не сразу взяла — лежала пластом, глядя в потолок, и думала о том, что, наверное, это Ирина снова ругается. Что она забыла принять лекарства. Что не поужинала. Что вообще не умеет себя вести как взрослый человек.       Ирина (18:23):       «Скоро дома будем. Выдыхай. И таблетки не забудь».       Она прижала телефон к груди, закрыла глаза. Улыбка расползалась по лицу — глупая, счастливая, совсем не соответствующая больничной обстановке.

***

      Ирина ехала по трассе из Партизанска во Владивосток. За окном мелькали придорожные столбы, лес, серое небо. Где-то вдалеке блеснула молния — грозы в этом году были частыми, небо разрывало от края до края, и дождь лил стеной. В машине играло радио, но она его не слышала. В голове было пусто и шумно одновременно. Одна мысль билась, как птица о стекло: Кира. Кира в больнице. Кира одна. Кира, которую она оставила.       Она думала о ней всю дорогу. О том, как та улыбается, когда думает, что незаметно. О том, как пахнет ее шампунь. О том, как она морщит нос, когда пьет горький чай. О том, как она плачет — без звука, только плечи дрожат. О том, как просыпается среди ночи, когда по привычке свернется калачиком в постели, и тихо стонет от боли. Спать на спине она никогда не могла.       И вдруг — воспоминание. Не спросив, не предупредив, просто накрыло, как волной с головой.

***

      Два с половиной года назад. Выпускной.       Ирина не ходила на родительские собрания. Не интересовалась школьной жизнью Киры, не помнила имени классной руководительницы, не знала, почему та вдруг начала задерживаться после уроков. Почему стала красить губы — помадой, почти черной, настолько она была бордовой. Почему эти красивые колготки в мелкую сеточку появились в ее шкафу. Для кого. Ирина не знала. Или делала вид, что не знает. Ей было похуй. Или она убедила себя, что похуй. Так было проще. Легче. Безопаснее.       Но в тот вечер она почему-то приехала.       К торжественной части опоздала — специально. Не хотела сидеть в душном зале, слушать речи директора, смотреть на нарядных потеющих выпускников, которые плакали и смеялись одновременно. Вручение аттестатов, цветы, фотографии на память — все это было не для нее. Она появилась, когда в арендованном банкетном зале уже орала музыка, когда выпускники пили шампанское, смеялись, танцевали, когда воздух был пропитан предвкушением свободы.       Ирина стояла в тени колонны, прислонившись плечом к холодному мрамору. Темно-синее струящееся к полу платье, высокие каблуки, волосы собраны в тугой пучок. Никто не решался заговорить с ней — только кидали быстрые взгляды и тут же отводили глаза. Она сканировала зал, выискивая Киру.       Нашла ее у столика с закусками. Кира смеялась — запрокинув голову, открывая шею, искренне. С кем-то разговаривала, оживленно жестикулируя, и Ирина вдруг осознала, что не помнит, когда видела ее такой. Живой. Легкой. Без тени страха в глазах.       И тут Кира посмотрела в ее сторону. На секунду — всего на секунду — их взгляды встретились. И в этом взгляде было что-то, от чего у Ирины внутри все оборвалось. Не страх. Не вызов. Потерянность. Одиночество в толпе. «Я здесь, но меня никто не видит».       Ирина отвернулась первой. Сжала зубы, заставила себя смотреть на танцпол, на безвкусно развешанные гирлянды, на все, что угодно, только не на нее.       Потом она потеряла Киру из виду. Зал был большим, собралось больше сотни человек, и Кира как сквозь землю провалилась. Ирина металась взглядом по толпе, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, липкое, неконтролируемое.       И нашла.       На танцполе. В полутьме, под какую-то слезоточивую медленную мелодию. Кира танцевала с завучем — высокой светловолосой женщиной лет тридцати пяти, в строгом сером платье, с аккуратной стрижкой и умными, внимательными глазами. Она держала Киру за талию, склонялась к уху, что-то говорила. Кира обнимала ее за шею и улыбалась. Не той потерянной улыбкой, а настоящей — теплой, доверчивой, почти детской.       Ирину затошнило.       Не от алкоголя — она не пила сегодня. От всего этого. От слащавой музыки, от заплетающихся языков, от чужих рук на талии Киры. От того, что она не могла подойти. Не имела права. Не знала, что сказать. От того, что эта белобрысая завучиха давала Кире то, чего Ирина не умела — внимание, заботу, безопасность.       Вокруг сновали парни — даже не прыщавые, в дизайнерских костюмах, в ебучих галстуках. Кто-то из них, наверное, тоже хотел с ней танцевать. Ирина не замечала их. Не видела. Ее взгляд намертво пристал к ней. К той, кто обнимал Киру за талию. К той, кому Кира улыбалась так, как никогда не улыбнулась бы Ирине.       Ирина смотрела на них, и внутри все клокотало и рычало, вздыбившись, — точно зверь, рвущийся с цепи. От того, что эта женщина могла подойти, дотронуться. Могла быть рядом. А Ирина — нет. И никогда не сможет.       «Она — моё, — стучало в висках. — Моё».       Она ненавидела Киру за этот взгляд. За эту улыбку. За то, что она может быть счастливой без нее.       Ненавидела себя — за то, что ей не все равно.       Ирина не стала ждать окончания танца. Вышла на улицу, закурила у машины. Руки дрожали. Внутри все обуяло огнем, и она не знала, как остановить этот подкожный зуд.       Кира вышла через полчаса. В одной туфле, хромая, но довольная. Вторая туфля болталась в руке — ремешок оторвался, она подвернула ногу на лестнице, упала. Смеялась, рассказывая это, как будто ничего страшного не случилось.       Ирина не слушала. Она смотрела на эту дурацкую туфлю, на голую ступню, на чужое счастье, которое не имело к ней никакого отношения. Схватила Киру за волосы, затащила в машину, не обращая внимания на ошарашенные взгляды курящих у входа подростков.       Дома, едва переступив порог, она снова вцепилась в ее волосы и с силой швырнула на пол. С размаху пнула в бедро, не разуваясь. Потом нависла над ней, придавила коленом, замахнулась. Она била ее. Снова и снова. Не кулаками — этой туфлей. Плоской боковой стороной, не шпилькой. Старалась не искалечить, наверное. Кира закрывала голову руками, плакала, просила прекратить. Но Ирина не могла остановиться.       Удар. — Проститутка ебучая! — кричала она, и голос срывался, и в этом крике было такое горькое, такое отчаянное «почему не я», что она сама почти задохнулась. — Чтоб ты еще раз, — удар, — куда-то вышла! — Удар. — Я тебя, — удар, — в канаву, — удар, — выброшу! — Удар. — В лесополосе! — Удар. — Там ахуенно протрезвеешь!       Удар.       Она била до крови. Сломала нос. Черное шелковое платье Киры задралось, обнажая синяки — старые и недавние. Кира лежала на полу, свернувшись в комок, сплевывала кровь — аккуратно, мимо ковра в прихожей, — и извинялась. Не понимая, за что. Просто — извинялась. Потому что привыкла. Потому что иногда это помогало.       Но не сейчас.       Она не кричала. Давно уже не кричала. Только тихо всхлипывала, закрывшись локтями — берегла пальцы. Дышала часто-часто и сглатывала кровь со слезами, помня: крики Ирину заводят только сильнее, а за пятно на ковре ее могут заживо закопать в лесу.       Она считала удары. Не специально, просто чтобы мысленно за что-то зацепиться и знать, когда это закончится. Семь. Восемь. Девять. Кира сбилась, когда туфля попала по уху, и в голове зазвенело. Потом снова нащупала ритм. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать.       Ирина захлебывалась собственной яростью, что-то орала, продолжала бить. Не могла прекратить. Не могла замолчать.       Двадцать. Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три.       Ирина остановилась, только когда руки онемели, когда совсем выбилась из сил. Стояла над ней, тяжело дыша, сжимая в окровавленном кулаке порванную туфлю. Перед глазами все еще стояли руки завучихи на талии Киры. Ее улыбка. Ее доверчивый взгляд.       Она ненавидела Киру. Ненавидела себя. Знала, что никогда не отмоется от этого. Даже если Кира простит. Даже если они когда-нибудь будут играть в любовь. Это воспоминание останется. Навсегда.       Она отшвырнула от себя туфлю и поднялась в свою спальню. Не закрыла дверь. Слышала, как Кира плачет, вставая с пола, и хромает к лестнице. В ванной рыдания совсем стихли.       Через час, когда Кира оттерла паркет, они уже ехали в травматологию. Кира сама наплела о том, что перепила на выпускном и неудачно упала с лестницы, хотя она выпила от силы пару бокалов шампанского. Врач ей явно не поверил, но этот конкретный специалист не задавал лишних вопросов. Он вправил нос одним резким движением, без рентгена — перелом был явный. Потом обмотал поврежденную лодыжку эластичным бинтом и предложил обработать ссадины. Кира отказалась, как отказалась и от анестезии.       Ирина все это время стояла у стены, скрестив руки на груди, и слушала, как Кира ее покрывает. Гладко, убедительно, с деталями. Хотя для всех троих правда была очевидна. Ирина чувствовала этот взгляд кожей. Хотелось заорать: «да, это я! Я разукрасила! И хули ты сделаешь?». Но она молчала. Смотрела на разбитое лицо падчерицы, на запекшуюся кровь на губах, на синяк, уже начавший расползаться по скуле. Внутри было неуютно, тесно, но не от жалости. Просто от самого знания, что это — она.       Ирина хотела что-то сказать. Пусть она не умела просить прощения, но, может, смогла бы объяснить? Только слов не было.       В коридоре она догнала Киру, взяла за локоть, но так и не выдавила и единого звука.       Кира подняла на нее усталые глаза, в которых не было ни слез, ни осуждения, ни страха. Она чуть слышно вздохнула: — Все нормально. Поехали.       И не стала вырывать локоть. Просто пошла дальше, позволяя Ирине идти рядом. Ирина шла. Молча. Ей проще было удавиться, чем снова открыть рот.

      ***

      Ирина моргнула. Трасса, столбы, лес. Она снова в машине. Руки сжали руль, костяшки побелели. В глазах — сухо. Она не плачет. Никогда не плачет.       Но внутри все дрожало этой противной мелкой дрожью. От осознания. Она могла убить ее тогда. Сама. Своими руками. Этой самой порванной туфлей со шпилькой, которую сама же и купила перед выпускным.       Она знала, что бывает жестокой. Но чтобы так… Оказалось, что она способна и на такое. Под ребрами, под кожей, — там, где не выскоблить и не отмыться, Ирина просто несла это знание в себе до сих пор.       Она думала о том, что Кира, наверное, простила. Но не спрашивала. Боялась услышать правду. Боялась вновь увидеть страх в глазах напротив. Страх, который сама же в ней и взрастила.       Она не знала, можно ли такое искупить. Хотя бы частично. Можно ли загладить, заставить себя или ее забыть. Знала одно: рука на Киру уже не поднимется.       Она въехала в город, припарковалась у больницы. Не выходила из машины несколько минут — сидела, глядя на серое здание, на освещенные окна третьего этажа. Кира была там. Ждала.       Ирина выдохнула, выключила зажигание, вышла. В холле пахло дряным кофе и половой тряпкой. Она прошла мимо поста медсестры, кивнула знакомой женщине в белом халате, поднялась на третий этаж. Коридор был длинным, пустым, только где-то вдалеке маячила фигура санитарки с ведром.       Палата Киры была в конце коридора. Ирина остановилась перед дверью, прислушалась. Тишина. Только мерное пиканье монитора.       Она толкнула дверь.       Кира сидела на кровати, бледная, худая, с книгой в руках. Подняла глаза — и в них была улыбка. Настоящая. Та, ради которой Ирина готова была сжечь мир. — Ты приехала. — А ты не жрала опять, — рявкнула Ирина, бросая сумку на стул. — Сказано тебе — есть три раза в день. Ты че совсем тупорылая? Я тебя спрашиваю.       Но внутри перекатывалось что-то тяжелое, едва вмещающееся, щемящее сердце. От того, как Кира смотрела на нее. Будто она — ее возможность дышать. Будто ничего страшнее, чем ее отсутствие, в мире нет.       И смотрит так — после всего.       Кира виновато опустила глаза. — Не хотелось. — А мне поебать, чего там тебе хотелось! — Ирина подошла к кровати, нависла над ней. — Ты должна жрать, чтобы выздоравливать, поняла? Я не для того тебя из-под той… — она замолчала, не договорив.       Кира смотрела на нее снизу вверх. В глазах — понимание. И какая-то тихая, спокойная нежность. — Скучала? — Завали ебало, — процедила Ирина, но голос был почти нежен.       Кира протянула руку, коснулась ее пальцев. Ирина не отдернула. Не могла. Пальцы Киры были холодными, тонкими, и этот холод передавался ей, бежал по венам, заставлял сердце биться чаще. — Я тоже скучала, — тихо улыбнулась Кира.       Ирина смотрела на нее. На синяки под глазами, на сухие чуть потрескавшиеся губы, на эту дурацкую улыбку, от которой внутри все переворачивалось. — Сука ты сахарная, — выдохнула она.       И — схватила за скулы. Жестко. Как тогда, в разгар перестрелки. Она нависла над ней непозволительно близко и вдруг замерла, не в силах преодолеть последний миллиметр.       Кира не вырывалась. Ждала.       Дыхание Ирины коснулось ее губ — горячее, прерывистое.       Кира потянулась навстречу. Сама. Поцеловала. Сначала осторожно, потом — сильнее, вцепляясь в плечи мачехи, притягивая к себе.       Ирина, опомнившись, впилась в ее губы с почти диким остервенением. Яростно, отчаянно — как будто хотела переписать прошлое, забить его этим поцелуем, выжечь старые раны этим теплом. Наружу рвалась агрессивная нежность и невозможность остановиться, такая знакомая и пугающая одновременно. Внутри словно замкнуло оголенные провода — сердце совершило болезненный кульбит, поглотив избыток энергии.       В этом поцелуе были все слова, в которых она никогда не признается. Все, что выдавало ее с головой: она ждала. Годами. Ждала и боялась.       Когда они оторвались друг от друга, обе тяжело дышали. Ирина смотрела на нее, и в глазах блестело и переливалось нечто, непомещающееся в груди. — Ирина… — Полный трепета шепот. Кира смотрела на нее во все глаза и не могла произнести ничего более внятного.       Ирина не ответила. Просто поцеловала ее снова. Медленно. Не спрашивая, не торопясь. Пальцы скользнули со скул на затылок и замерли там, бережно приминая волосы. Кира выдохнула — почти неслышно. И потерялась.       В палате было тихо. Они сидели, переплетя пальцы, и не могли смотреть друг на друга.