Дело Радулова

Они ворвались в квартиру вихревой бурей, настоящим торнадо, закручиваясь, цепляясь друг за друга нервными, нетерпеливыми пальцами, исступленно целуя друг друга всюду, без разбора, везде, где виднелись открытые участки кожи. Необходимость жаться, хвататься, сталкиваться губами в так и несбывшейся надежде уже, наконец-то, нормально, вдумчиво, глубоко поцеловать, была почти отрезвляюще умопомрачительной, звонкой и хлесткой, как пощечина, но пока выходило только срываться в неудовлетворенном безумии и оглушающе жестокой потребности. Одежда сейчас мешала как никогда, не позволяя по-настоящему прикоснуться, чтобы всецело почувствовать жар чужого тела, поэтому Юра, который едва мог шевелить конечностями, бездумно и безвольно хватался крючковатыми, окоченелыми пальцами за водолазку Миши, пару раз резко рванув ткань вверх, в слабой попытке снять ее. Хотелось сделать подобное еще там, в баре, пусть даже и на глазах десятков, и будь что будет, плевать, потому что четыреста грамм на двоих выбивали дурные мысли чертовски эффективно, и с Мишей подле было головокружительно хорошо, и Миша гениально умел нивелировать пост стрессовый синдром – у него всегда находился особый, поступательный рецепт, проверенный годами. – А Брагин где? – Выходных набрал – Отсыпаться будет? – Имеет право. Такое осиное гнездо разворошил – Спальня, – успел резко выдохнуть Юра, распаляясь между частыми, короткими, влажными поцелуями, трепетно водя подушечками пальцев по ежику колючих волос на загривке и кончикам ушей, когда оторваться – преступление, да настолько серьезное, что никакая апелляция в суде не пройдет, как ни надейся. Это были единственные слова, что ему удалось шепнуть с горячечным придыханием, неспособному вырваться из стальной мишиной хватки, с силой прижимающей его к стене и сдавливающей бока в бережном, но основательном, с нажимом, поглаживании. Миша отстранился всего на секунду, заглядывая в вожделенно мерцающие, даже в темноте коридора, глаза, ловя брагинский поплывший, расфокусированный взгляд. Он почти чарующе нежно улыбнулся в ответ – самыми уголками губ, понимающе смотря на Юру, который сейчас еле выговорил одно простое слово, и медленным движением руки аккуратно убрал растрепанные локоны с его лба в обожающем жесте, успевая слегка погладить его кожу самыми кончиками пальцев. Каким же товарищ полковник мог быть, когда они вот так, когда они рядом, по-особенному близко, когда Юре нужно отпустить себя на один вечер, отчистить голову от скверны хотя бы на пару часов, поддаться этому искушающему, пока Юра нуждается в расслаблении, пьяный и измученный долгими, дразнящими полу ласками так и не дающими необходимой разрядки. Когда Юре мучительно недостаточно шибановских поглаживаний по бедру в баре, под столом, тихой, воровской украдкой, недостаточно опаляющего и испепеляющего дыхания рядом с ухом, недостаточно ничтожного, жалкого, пробивающего до дрожи по лопаткам, касания губ к мочке, легкого, как перышко, пока Миша шепчет какой-то пьяный, влюбленный, смущающий бред. Юре не вспомнить уже что там было, но отчётливо помнится, как это подарило вмиг зардевшие щеки и свинцовую, обжигающую низ живота, тяжесть. Миша тогда отступает на шаг, трогательно протягивая ладонь, и Юра почти падает из-за внезапной потери опоры и подкашивающихся ног, вовремя успевая схватиться за крепкое предплечье человека напротив, скорее на автопилоте, а после совершенно по-детски наивно вкладывает свою ладонь в чужую, раскрытую, приглашающую, доверчиво так, и что-то надсадно-болезненно, но сладко, тянет в области груди. – Выходных много взял? – Порядочно – Это жаль. Лично его хотел отблагодарить за дело Радулова – Брагин молодец. Работает день и ночь не покладая рук Они успели счастливо-пьяно посмеяться, налетая на тумбочку в коридоре, и тот факт, что рука Миши теперь заботливо обхватывала Юру за талию для поддержки, казался таким умилительным даже тогда, когда Миша невзначай запустил пальцы под свитер, поглаживая так напористо, но заботливо, пробегаясь по оголенной коже поясницы, пока они шли на заплетающихся ногах. Миша в таком состоянии мог бы разнести всю квартиру, а Юра, вдогонку, заработать пару переломов и как же глупо бы выглядели любые оправдания их увечий потом, на ковре перед начальством. Юра плюхнулся на спину, не сильно заботясь о сохранности далеко не новой кровати, но так и не посмел выпустить ладонь Миши из своей, упоенно-пылко смотря на Шибанова снизу-вверх, несильно потянув их сцепленные пальцы на себя, переплетая их, заставляя тем самым Мишу, что все еще стоял рядом с кроватью, подойти ближе. Миша не смог воздержаться от еще одной заговорщической улыбки, адресованной Юре в голодном предвкушении. Брагин явно спешил, ожидая, что Миша, по обычаю, навалится сверху, но тот не торопился, вместо этого играючи потянув руку на себя. – Как ты сегодня хочешь? – спросил Миша, любуясь Юрой, волосы которого теперь разметались по покрывалу, создавая на его голове ещё больший беспорядок; от идеальной укладки не осталось и следа, и теперь Юра выглядел как никогда правильно. Он сейчас был воплощением разврата: подернутые румянцем щеки, тяжелое, шумное дыхание, зацелованные покрасневшие губы, которые он то и дело покусывал в нетерпении, заставляя их становиться еще более пухлыми. – Не жалко будет с ним расставаться? – С какой стати нам с ним расставаться, Сергей Владимирович? – Ну как? После такого его сто процентов в Москву вернут, сделают старшим следователем при председателе – Сверху, – беззастенчиво выпалил Юра. Он резко дернул руку на себя вновь с неведомо откуда взявшейся силой, и Миша не устоял на ногах, практически накрывая собой Брагина, все ещё немного потрясенный словами Юры и тем, с какой интонацией они были произнесены. Но Юра не дал опомниться ни на секунду и не позволил больше сказать ни слова, обхватывая лицо Миши своими ладонями, глубоко целуя. Миша сходил с ума от такого Юры, сходил с ума от ощущения его непомерно сильной хватки и от того, с какой напористостью он целовал. Миша бы никогда не подумал, что Юра, пусть и пьяный, может так мокро и развязно вести языком, стараясь скользнуть глубже, прикусывать губу, оттягивая, пытаясь, по-видимому, вложить в этот поцелуй все невысказанное. Это не было даже близко похоже на их обычно вдумчивые, нежные, даже кроткие поцелуи, наполненные демонстрацией тонкой привязанности и ласкового обожания. Мишу накрывало волной невиданного раньше вожделения от всегда типично сдержанного и деликатного Юры, теперь представшего перед ним в совершенно ином свете. Юра, воспользовавшись моментом, толкнул Мишу, заставляя его перекатиться на спину, а сам, оказавшись сверху, недолго думая, оседлал его бедра, фиксируя их своими ногами, сдавливая угловатыми коленями. Вид растерянного Миши, распластавшегося под ним, заставил Юру пьяно улыбнуться и прикусить нижнюю губу в предвкушении того, что последует. Он напоследок спешно чмокнул ничего не понимающего Мишу в губы, прежде чем полностью распрямиться, все ещё удерживая его. Брагин приоткрыл рот, продолжая заговорчески улыбаться; глаза его горели пламенем желания – почти оттенка смоли во мраке комнаты и искрящимися отблесками фонарей за окном, когда он с вызовом посмотрел на Мишу, отчего у того скрутило нутро от ожидания чего-то нового и страха неизвестности одновременно. Юра одним быстрым движением стянул с себя свитер, кинув его куда-то рядом с кроватью, не акцентируя на этом особого внимания, чтобы затем с нажимом скользнуть ладонью по груди Миши и тут же нырнуть под ткань его водолазки, на удивление ловкими пальцами даже после такого количества выпитого. Он слегка поводил бедрами, притираясь, пока не почувствовал, как член Миши под ним напрягается, приводя его своими движениями в ещё более твердое состояние. Юра прокатывался вперед-назад, обеспечивая нужное трение, давя всем своим весом на выпуклость, которая теперь ощущалась еще явнее и приятнее. Юра прикрыл глаза, тихо выдохнув, почувствовав, как его собственный член теперь болезненно упирался грубую ткань джинс. Миша неверяще наблюдал за всем этим непристойным действием из-под полуприкрытых век, стараясь не забывать дышать. Тяжесть тела Юры, его взгляд, изящные и до неприличия бесстыдные движения бедер – все это было в новинку, и сама возможность видеть это, ощущать, будоражила до безумия, посылая мурашки от головы, вниз по спине, до самых кончиков пальцев. Миша вздрогнул, когда рука Юры коснулась его обнаженной кожи внизу живота, прямо рядышком с тканью наполовину закатанного свитера, что Юре так и не удалось стянуть, аккуратно поглаживая, что так сильно контрастировало с нетерпеливыми толчками его бедер, которые теперь становились все быстрее и резче в попытке ощутить еще немного туманного, зыбкого удовольствия. Миша настолько увяз в своих мыслях и чувствах, что едва ли заметил, когда эта же самая рука с искусной проворностью расстегнула пуговицу на его собственных джинсах, тут же забираясь под боксеры, и привычным, собственническим движением обхватила его член, пару раз прокрутив запястьем, мастерски водя вверх-вниз по чувствительной коже, освобождая головку. Миша зажмурился, ощутимо выдыхая, полностью отдаваясь ощущениям, и в себя его привело только то, что Юра остановился так же внезапно, как и начал, слезая с его бедер, для того, чтобы спешно стянуть с себя джинсы вместе с нижним бельем и одним резким движением выудить смазку из верхнего ящика прикроватной тумбочки. Миша с интересом наблюдал за партнером: движения его были все такими же грациозными, несмотря на его разморенное состояние; он казался чем-то нереальным, сюрреалистичным, и о том, что это был настоящий, живой человек, свидетельствовали лишь его судорожные, трясущиеся руки – он тоже волновался в этой своей игре. Юра восторженно улыбнулся, замечая, что Миша смотрит на него с благоговейным трепетом, практически как на божество, когда он возвращался обратно, вновь седлая крепкие бедра. Он неотрывно глядел Шибанову в глаза, когда с громким щелчком открыл крышку, и, выдавив немного содержимого флакона себе на пальцы, завел их за спину. Его рот слегка приоткрылся, и Юра издал восхищенный вздох. Ресницы его затрепетали, отбрасывая тень на упоенное лицо, но Миша мог поклясться, что даже в этой полутьме, он видит на щеках Юры тот самый проступающий розовый румянец. Это выглядело почти невинно, даже когда Юра добавил еще один палец, медленно двигая рукой, сосредоточенно хмуря брови, все еще исступленно смотря на Мишу. Тому до безумия хотелось прикоснуться Юре, но он застыл на месте, пораженный картиной, открывшейся перед ним, глупо боясь, что, если сейчас он протянет руку, Брагин исчезнет в воздухе, как мираж. Юра, кажется, и вправду растворялся, но только в сладкой неге, заставляя Мишу сходить с ума одним своим вдумчивым, сосредоточенным на процессе, взглядом. Возможно, Миша был и сам достаточно пьян, чтобы потерять счет времени, потому что ему казалось, что картина, открывшаяся перед его взором, существовала вне этой глупой физической величины. Возможно, Юра вечность сидел вот так, совсем рядом, размеренно двигая рукой позади себя. Миша не видел как то было, но читать это на лице Брагина и догадываться – было изумительным. Стоило ему подумать об этом, отыскать единственную связанную мысль, как тот двинул запястьем еще несколько раз, сильнее раскрывая себя, пока его пронзительный стон не прорезал комнату, практически оглушая в этой плотной тишине. Все мышцы Юры напряглись, делая его ещё прекраснее, когда он осторожно вытащил пальцы, неровно выдыхая и резко рванул вперед, обхватывая ладонями лицо Миши, глубоко, влажно касаясь его губ своими. То ли подготовка действительно не занимала много времени из-за их периодических сессий, то ли Брагин и вправду уже был не в состоянии терпеть, только Юра и тут не позволил Мише поразмышлять и доброй минуты. Он отстранился от все еще растерянного Миши лишь для того, чтобы одарить его хитрой ухмылкой и озорным взглядом сверху вниз, прежде чем обхватить его уже болезненно твердую эрекцию и, напоследок проезжаясь кожей по коже, направить ее в себя. Миша ошалевши уставился на Юру, наблюдая за его отчаянным, сорвавшимся, горячечным безумием. Его слегка потряхивало от вожделения, и только теперь, почувствовав это совершенное давление вокруг его члена, притихший Миша выдал себя хриплым, низким стоном. Это было не стремительное погружение, а медленное, неотвратимое заполнение. Юра делал это, глядя Мише прямо в глаза, и в его взгляде не было ничего, кроме абсолютной, всепоглощающей концентрации на нем, на том, что происходит между ними. Он замер, давая себе и Мише привыкнуть, и по его лицу пробежала гримаса почти болезненного, острого наслаждения от этой близости. Юра опускался постепенно, сантиметр за сантиметром, широко раздувая ноздри, прикусывая губу. Шибанов мог наблюдать, как его член исчезает в теле Юры и как старательно он пытается принять сразу всю длину, зажмуривая глаза и напряженно шипя. Он вскидывал голову, отбрасывая волосы назад, легко и элегантно прогибаясь в пояснице, что-то невнятно мыча. И даже сейчас, когда он творил такое непотребство, он похож на прекрасного ангела, трепещущего в руках Миши. Юра возвращает зрительный контакт через пару секунд, давая себе еще время, пытливо вглядываясь в глаза своего партнера, будто пытаясь достичь самой глубины его души, когда тягуче медленно, словно на пробу, приподнимает бедра, чтобы в следующую секунду резко двинуть ими назад, насаживаясь. Юра несдержанно стонет, и Миша вторит ему, чувствуя, будто еще немного, и он по-глупому потеряет сознание не от какого-нибудь удара прикладом по затылку, а просто от занятия любовью, просто от блаженного, восхитительного коктейля из запаха пота, кожи, парочки крепких рюмок водки, тактильных ощущений и осознания кто и как сейчас двигался на нем. Для него. А потом началось полноценное движение. Осторожное, на первых порах почти неуверенное, как будто они оба заново учились этому друг с другом. Но с каждым новым толчком ритм налаживался, становился глубже, увереннее. Миша не закрывал глаза. Он смотрел на него, ловя каждую его реакцию — вздох, стон, закушенную губу, блуждающую улыбку наслаждения. Они редко занимались сексом так. Так откровенно и отчаянно, словно были вместе в последний раз, в этой бешеной потребности Юры показать кому он на самом деле принадлежит, в ком он нуждается. И Брагин в этой своей нужде, в плавных, утонченных движениях больше походил на фарфоровую статуэтку, хрупкую и возвышенно-элегантную – прямо как та, что стояла на самой верхней полочке в мамином серванте в детстве; Миша мечтал поскорее вырасти, чтобы дотянуться и потрогать. Что-то теплое, светлое, родное, но такое недоступное и впечатляющее, то, как она завлекающе-статно переливалась в обшарпанном, пыльном шкафчике. Юрина кожа сейчас тоже переливалась бусинками влаги, а волосы серебрились в слабых, таких же пыльно-голубоватых отблесках уличных фонарей. А вот в своих мерных, податливых скольжениях, в замершем, замороженном выражении лица, полным наслаждения, так, чтобы брови сосредоточенно сведены к переносице, так, чтобы глаза зажмурены почти до боли и вспышек мелких огоньков под веками, так, чтобы рот приоткрыт, а губы сухие-сухие от судорожного дыхания, Юра был уже похож на статую, вылитую из чистого мрамора – глянцевую, гладкую, с переливами, увековеченную в столетиях. Только Юра, в отличие от этих холодных, безжизненных статуй и той фарфоровой статуэтки был горячим и рьяным в своих, потерявших всякий ритм, скачках. Он двигался с каждой секундой все увереннее и быстрее, хлестко ударяясь бедрами о бедра размашистыми, отчаянными движениями. Его ладони то и дело шарили по коже живота Миши, не столько поглаживая, сколько ища точку опоры в безуспешной попытке за что-то ухватиться. Юра настольно оглушал своими надрывными криками, перетекающими в громкий скулеж, что Миша уже не слышал, издает ли он сам какие-то звуки. Он растворялся в Юре, который, казалось, был повсюду, превращая Мишу в комок блаженства и удовольствия. Он остро ощущал, что еще немного и он провалится в небытие, но был не в силах отвести глаз, завороженный пронизывающим, расфокусированным юриным взглядом. Это был не взгляд влюбленного, забавляющегося новым чувством, это было глубинное, безмолвное слияние двух душ, чьи нити сплелись где-то за гранью обыденности. Ему необходимо было, чтобы Юра глядел вот так, неотрывно, когда Миша, кажется, понимал, зачем вообще все на свете устроено, понимал великий смысл вещей. Чтобы они вот так однажды нашли друг друга, столкнулись, сплелись, соединились и никогда больше не отпускали. Миша крепко сжимал руки в кулаки, неосознанно вскидывая бедра навстречу движениям Юры, в неконтролируемой попытке вновь погрузится в горячее и узкое, ощущая, как тот окончательно сбивается, двигаясь хаотично, неумолимо желая приблизиться к краю. Образ Юры плыл перед глазами, и Миша уже сам был готов шагнуть за ним, когда почувствовал, что Юра остановился, насадившись до конца, неторопливо ведя бедрами вкруговую, словно почувствовав приближающееся наслаждение всем своим нутром. Глаза его поблескивали в прохладном свете из-за скопившейся, в самых их уголках, влаги, когда Юра вновь внезапно подался вперед, практически полностью укладываясь сверху, любовно проходясь пальцами по широкой груди под водолазкой, задевая твердые соски. И даже это далось Юре изящно и плавно, словно грациозной лани, просящей приласкать большой и теплой ладонью, несмотря на то, что они оба уже едва соображали и, кажется, не обращая совершенно никакого внимания на то, что поза оказалась абсолютно не удобной для прежней амплитуды. Он прижался к нему так сильно, будто пытаясь вобрать его в себя с церемониальной неспешностью, спрятать их двоих от всего мира за ребрами своего хрупкого тела. Сухие губы Юры коснулись чувствительного местечка возле мишиной грудной клетки, где-то под соском, там, где пульсация сердца прослеживалась особенно четко. Этот жест оказался куда интимнее, чем все, что Юра вытворял до этого, и Миша, будто впервые за вечер ощутил себя живым, настоящим, осязаемым, словно он очнулся от морока и тумана серых, страшных будней, словно Юра вытаскивал из этой скверны, которой они пропитались, и его и себя, и в этом чувстве к Мише пришло осознание, что ни разу за время, пока они этим занимались, не коснулся Юры по-настоящему. Словно он был наваждением, сном, который приходит настолько редко, что было страшно отогнать его любым движением; посему Миша даже не смел повести рукой, впиваясь короткими ногтями в, уже изношенную и потертую, ткань собственных джинс, которые он даже не успел стянуть из-за брагинской порывистости и суматохи его спонтанных желаний. Он понял это только сейчас, и его крепкая ладонь, словно намагниченная, двинулась вверх, но только лишь для того, чтобы обнять и прижать к себе дрожащее, взмыленное тело. Ощущение влажной и горячей кожи под пальцами было таким несравнимо ярким, а чувства гулко ударили набатом в грудину, отчего ему внезапно стало всего так много, что он почувствовал себя в плену тела Юры, которое, казалось, было повсюду, обволакивая его. Он так восхитительно дрожал на его члене, то сжимаясь, то разжимаясь, выглядел таким хрупким и уязвимым, когда так доверительно прижимался к нему. До встречи с Мишей, до всего того, что закрутилось между ними после, Юра даже и не подозревал о существовании пустоты внутри, которую столь необходимо было заполнить. Миша окончательно отходит от действия брагинского колдовства, заворожившего его и гладит по изгибу поясницы, стремясь к копчику, пальцами прямо по соленой коже, и чуть ниже, прямиком к расселине, к тому месту, где они сокровенно соединялись телами. Юра отзывчивый на прикосновения до невозможности, несмотря на строптивый норов в обычной жизни, сейчас позволяет гулять по коже пальцами, сжимать ягодицы, обнимать поясницу в деликатном поглаживании. После ответных шибановских касаний Юра отпускает себя по-другому – распрямляется, вбирает теперь жадно, до конца, положение их тел позволяет Мише быть глубже, но Юра сегодня верховодит не позволяя полностью сдвигаться с места, все еще удерживая поджарые мишины бедра своими невозможными по длине, изящными, ногами. Миша со всей своей сноровкой и стальными мышцами легко бы мог подхватить Юру под бедра и ловко перевернуть, опрокидывая и подминая под себя, но Мише не хочется. Миша будет полным идиотом, если добровольно захочет лишить себя созерцания прекрасного, лишит себя маленького эксперимента ощутить и изучить Юру по-новому, если добровольно лишит Брагина желания главенствовать вот так, когда расслаблено, тягуче стремительно, браво, рьяно, но при этом чарующе-мучительно. Юра вновь задаёт темп – точный и однородный, а затем начинает срываться на сбивчивый, опускается то быстро, то замирает в самом низу, нанизываясь и вздрагивая всем телом. Бедра его трепещут будто крылья бабочки, когда он чувствует, как накатывает крутым и всесильным, и Миша тоже чувствует это своим телом – резонирующие воздух микроимпульсы и помогает уставшему, измотанному Юре: обжимает огромными, крупными ладонями за бедра и подтягивает к себе, самостоятельно насаживая, спешно толкаясь. Ритм сменился на беспорядочный, рваный, голос Юры стал на несколько октав выше и пронзительнее, и Миша точно знал, что это являлось вестником скорого приближения. Миша и сам был невыносимо близок до состояния, когда не оставалось ни стыда, ни мыслей, ни прошлого, ни будущего, только настоящее, плотное, пульсирующее вокруг него. Миша обхватил его жилистой ладонью, прекрасно зная, что Юре хочется бережно, нежно и осторожно, аккуратно так по нежной, бархатной коже, что сейчас казалась комком оголенных нервов, но Миша не отпускал, двигал ладонью грубо, почти приятно-болезненно, сильно, в скоростном темпе, фактически вырывая из него стоны и это было слишком. Всего было слишком, и когда Миша, яростно сжимая, провел ладонью в очередном размашистом движении от основания до головки, большим, огрубевшим пальцем с нажимом проводя по ней в круговом движении, Юра, сам того не ожидая, захлебнулся собственным высоким, пронзительным стоном, растекаясь по мишиной руке, окропляя короткие, могучие пальцы. Когда Юра кончает, что-то высоко хныча, сгибаясь пополам, вновь врезаясь в мишину дородную грудину, притискиваясь к ней в желании, чтобы Миша весь, полностью был рядом, когда Юра растворяется в затапливающем и отключающим от реальности, сводящим с ума оргазме. Миша замирает, заботливо гладя Юру по спине, пересчитывая пальцами выпирающие бусинки позвонков, продлевая для Юры это выстегивающее затапливающее, позволяя ему пережить это удовольствие еще пару мгновений. Он практически распластался на Мише, наклоняясь, когда неконтролируемые спазмы продолжали прошибать его тело, заставляя мышцы конвульсивно сокращаться. Он крепко сжимал в себе Мишу, непроизвольно закрепощая всем собой, не позволяя двинуться с места, когда преданно уткнулся носом в изгиб его шеи. Миша мог ощущать, как горит его кожа в тех местах, где она соприкасается с жаркой кожей Юры. Тот промычал что-то одобрительное, целуя Мишу в местечко за ухом, поглаживая его по волосам, чувствуя, как постепенно расслабляется. Эта истома была его творением. Несколько плавных, но невероятно глубоких толчков в самом конце, когда он, кажется, нашел именно тот ритм и тот угол, который свел Юру с ума, доведя до тихого, сдавленного крика, прежде чем позволить ему сорваться в бездну. Эта мысль выстегивала, заставляла обожать Юру с благоговейной трепетностью, хотя казалось, что любить его сильнее уже просто невозможно. Миша знал, что Юра сейчас особенно чувствителен, но он также знал, что ему хватило бы одного ничтожного толчка внутрь, чтобы стало совершенно – не просто приятно, а до той грани, когда тело переставало быть своим, где оно трепетало в серии мелких, изнурительных конвульсий, а сознание, выброшенное на берег, оставалось пустым, чистым и безмолвным еще несколько часов после. И Миша позволил себе уступить место чистому, животному электричеству, толкаясь единожды, но сильно и глубоко и изнеможённое тело над ним. И этого действительно хватило чтобы закончить прямо так, в пьянящую глубину. Миша издал низкий рокот и откинул голову на подушки, дабы восстановить дыхание и отойти от головокружения, ощущая, как послеоргазменное марево постепенно рассеивается, отрезвляя мысли. В своей неге, когда мозг ещё едва соображал после близости, он задумался об их прошлом: кто знал, что однажды он сможет лицезреть своего, тогда еще друга в момент, когда тому... ну, было очень хорошо, что ли? Знать, какие звуки тот может издавать и как ластиться, как пахнет его кожа, где на теле Юры самые чувствительные места и как он реагирует если их коснуться по-особому. И это знание было таким древним, таким верным. Странным это было, словно две временные линии в голове Миши пересеклись и существовали одновременно. А может это был всего лишь эффект графина водки, разделенного почти по-братски на двоих после раскрытия особо резонансного дела, и время тогда утратило всякий смысл. И отчего-то это оказывалось в разы значимее, когда у них за спиной была общая история, общее боевое крещение, общая связь. Миша тогда подумал, что в этом была его привилегия, его самая значимая в карьере награда. Он развернулся к Юре; конечности одеревенели и сладко ныли, когда он лениво поднял руку, дабы смахнуть со вспотевшего юриного лба россыпь темных локонов. Брагин тогда открыл глаза, с брезжащей пеленой разглядывая мишино лицо, позволяя тому оставить череду нежных поцелуев-благодарностей. Юра в моменте после близости всегда становился другим: весь его обычный, немного скованный, вечно озабоченный чем-то образ растворялся, оставляя лишь эту изнеженную, почти кошачью ласку. Он был мягким, податливым, полностью принадлежащим Мише и этому моменту. В мишиной голове, словно на повторе, все еще звучали отзвуки только что пережитого: его сдавленный, хриплый стон прямо у уха в тот миг, когда он потерял контроль, шепот мишиного имени, вырвавшийся на пике, произнесенного с таким надрывом и преданностью, что от одного воспоминания по его коже снова пробежали мурашки. То было посвящение, молитва, выписанная на языке плоти. – Да нет, Брагин от нас никуда не денется, в этом я уверен