Всё о семействе Хэммик-Миньярд

      «Если хочешь, чтобы тебя любили, — всегда улыбайся»       Мама твердила Ники эту фразу с детства. Его самая прекрасная, самая красивая, самая лучшая мама всегда улыбалась своей аккуратной улыбкой, с которой она была похожа на ангела. К его маме каждую субботу приходили другие женщины, вместе с которыми она вышивала и обсуждала какие-то взрослые дела за чашкой чая, и там все улыбались. Ему всегда казалось, что его маму все любили. И эти женщины очень мило общались с ними, когда он приходил к ним и ярко улыбался.       Мария учила его улыбаться правильно: не показывай зубы, не поднимай уголки слишком высоко, не задирай голову, когда улыбаешься. Улыбка не должна быть надменной, улыбайся скромно, вежливо. Если хочешь, чтобы тебя любили, — улыбайся. Ники хотел, чтобы его любили так же, как его маму. Ники улыбался всегда, ярко и открыто — если забывался, вежливо и скромно — как учила мама, грустно и виновато — если сделал что-то не так. Его любили учителя в школе, но почему-то невзлюбили многие дети. «Дурачок», «Подлиза», «Зазнайка». Он не понимал, почему его обзывают, но продолжал им улыбаться. Может, им просто нужно время, чтобы полюбить его?       К подростковому возрасту лучше не стало. Все его сверстники начинали ярко одеваться, курить, пить, ходить на тусовки. Ники был слишком правильным для этого. Правильно одевался, правильно учился, правильно укладывал свои короткие кудри, правильно говорил, правильно улыбался, правильно ходил в церковь каждое воскресенье, правильно пел в хоре. Неправильно смотрел на мальчиков.       Над ним часто подшучивали и издевались одноклассники. Толкали в спину, ставили подножки, смеялись, обзывали. Ники улыбался, старался быть с ними вежливым, как и завещали: подставлял левую щеку, когда по правой били. Но это не добавляло ему популярности. Ники стал жертвой издевательств ещё до того, как кто-то увидел, как он целуется с мальчиком за трибунами школьного стадиона.       Лагерь «Новая заря» для мальчиков-геев казался Ники кошмаром на яву. Но даже там ему твердили улыбаться. «Будь рад и благодарен, что Господь наставил тебя на путь истинный», «будь благодарен учителям своим за то, что избавляют тебя от дьявольского влияния», «будь рад, что твоя душа найдёт спасение от греха». Это твердили постоянно, настолько часто, что Ники уже начал в это верить. Он должен быть счастлив. Он улыбался, даже когда внутри была пустота. Когда в глазах был лишь мертвый пепел его выжженной током и проповедями души.       Когда он вернулся с лагеря, эта улыбка стала пугать его родителей. Отец запрещал ему улыбаться, но уголки губ были словно приклеены. Он не мог. Это было неправильно, неестественно, он должен улыбаться, он должен быть счастлив, хотя Ники давно забыл, что значит улыбаться искренне, по-настоящему, что значит быть счастливым.       Всё, чего он хотел, это смерти, но причинить боль самому себе было слишком страшно. Он нарывался на драки и избиения, во время которых не переставал улыбаться. Все быстро решили, что у Ники поехала крыша. Родители не смогли терпеть рядом с собой такого сына, пусть и не жалели о лечении. Когда Ники вернулся с брошюрой об обучении по обмену, они без раздумий согласились и собрали все документы. Ники лишь надеялся, что самолёт, на котором он полетит в Германию, разобьётся и он больше не будет никому мешать своим существованием.       Самолёт не разбился, его встретил ангел во плоти, привёл в семью, где всё было пропитано теплом и уютом, которого в его родном доме никогда не было. Семья Клозе казалась ему хорошим сном, который вот-вот должен закончиться или превратиться в кошмар. Но кошмар не начинался, а Ники впервые за годы почувствовал себя живым. Спустя всего три месяца учёбы в Германии в пепелище его души наконец зажёгся огонёк жизни. Счастье было реальным, он чувствовал его, оно было частью него, по-настоящему. Ники вспомнил, что значит улыбаться искренне, и впервые правило, что мама твердила ему всю жизнь, сработало. В Германии его любили за его улыбку, яркую и открытую. Любили друзья в школе, любили соседи, любили Марта и Ричард Клозе, любил Эрик. Они называли Ники их солнцем, их счастьем, и Ники впервые верил в это.       Переезд назад в Колумбию дался ему тяжело. Колумбия была его личным адом, квинтэссенцией плохих воспоминаний и плохих ассоциаций. Чёрной полосой в его жизни. Возможно, Ники искренне считал, что Колумбия для него проклятое место. Опека ему далась тяжело, взрослая жизнь слишком внезапно рухнула на юношеские неокрепшие плечи. Но тот позитив, что он взрастил в себе в Германии, помогал держаться. Улыбка больше не была правилом, улыбка не была искренним душевным порывом, она была попыткой хоть как-то склеить их поломанную семью, была защитой. Защитой от холода близнецов, защитой от стресса, защитой от одиночества, защитой от безумного тактильного голода, защитой от кошмаров. Если хочешь, чтобы тебя любили, — улыбайся. Будь благодарен, будь рад, Господь направляет тебя на путь истинный. Улыбайся, улыбайся, улыбайся, Ники! Улыбайся!       Чем хуже было Ники, тем шире была его улыбка, близнецы поняли это далеко не сразу, были слишком погружены в собственные проблемы. В дни, когда было всё нормально, когда Ники недавно пришла зарплата, когда были долгожданные выходные, когда близнецы не создавали проблем, Ники улыбался легко, уголками губ, непринуждённо. Легко напевал незамысловатые протяжные мелодии. Когда становилось тяжело, когда усталость после трех работ наваливалась тяжким грузом, когда его вызывали в кабинет директора из-за поступков близнецов, на лице расцветала широкая улыбка. Ники становился громче: он больше болтал, мельтешил на фоне. Пытался переговорить собственные тревожные мысли, пытался не думать о смерти. Улыбайся, Ники, у тебя всё хорошо, у тебя самый лучший парень на планете, есть дом и работа, тебе не на что жаловаться! Эндрю понял эту закономерность в поведении кузена спустя год совместной жизни, но никогда ничего об этом не говорил. Это было не его дело.       С поступлением в универ стало немного проще. Ипотека на дом была практически выплачена, школа близнецов закончена, а Ники не надо было работать сутками, чтобы прокормить три рта, один из которых поедал порой слишком много сладостей. Немного, совсем немного, его улыбка стала искреннее, но стресс из его жизни никуда не ушёл.       Их компанию невзлюбили старшекурсники, и грубое поведение Эндрю и Аарона совершенно не способствовало хорошим отношениям. Все надежды Ники завести там друзей и хоть с кем-то утолять свой тактильный голод рассыпались прахом. Ему приходилось своей общительностью сглаживать острые углы братьев, чтобы их совсем уж не исключили из коллектива. Проблемой было ещё и то, что Ники не нравился экси. Он в целом был не большим любителем спорта. Ему нравилось ходить в походы, но только с Эриком, который был готов в любой момент взять его на руки. Ему нравилось заниматься танцами, на которые он пошёл вместе с Ханной, младшей сестрой Эрика. Но экси был просто… Терпимым. До университета он занимался им в школе всего месяцев пять до того, как попасть в лагерь, и только потому, что в экси играл мальчик, который ему нравился.       Для Ники всё это было… Тяжело. Моральное давление никуда не делось, Эрика было слишком мало и всё выливалось в клоунское поведение, постоянную широкую улыбку, гейские шутки, провокации, болтовню, громкий смех. Но глаза… Глаза внутри были пустыми. Потому он научился щуриться, когда улыбается или смеётся. Чтобы его бездна была не так заметна.       Таким его и запомнили. Клоуном-геем, самым слабым защитником, прошедшим только по блату через младшего брата. Всё, что пытался сделать Ники, — это забыться. В алкоголе по пятницам, в домашке по маркетингу, в тренировках, в заботе о близнецах. Все эти дела отвлекали от навязчивых тревожных мыслей, помогали не сойти с ума. Или поверить, что Ники ещё не свихнулся.       Ники был искренне рад появлению Нила, рад тому, как сплотилась их команда. Для него Лисы были второй семьёй несмотря на все свои проблемы и травмы. Но, к его несчастью, это сближение сделало Лисов внимательнее. Ники не был уверен, когда именно они заметили. Может, Ники был чересчур громким последние дни? Возможно. Он завалил проект и в спешке его переделывал, облажался на игре, и только стараниями их золотой троицы они не вылетят из сезона, хотя были на грани.       Эрик к тому же попал в больницу, ничего серьёзного, но Ники не мог не переживать о возлюбленном. Да, он наверняка был слишком громким, раз Лисы начали задавать вопросы. Как ни странно, поднять тему решилась Дэн, пока они ждали Ваймака в фойе для очередного собрания. — Ники. Ты не обязан улыбаться и быть весёлым, когда тебе грустно. — Да, чувак, если тебе грустно — грусти. Потому что твоя улыбка с этим мёртвым взглядом, от неё мурашки по телу, жуть.       Ники опешил, губы против воли растянулись ещё шире. Они заметили. Они поняли. Они видят его, улыбайся, Ники, улыбайся, тебе нужно убедить их, что всё хорошо! Тёплые руки легли ему на плечи. Ники задрал голову, смотря на Аарона. — Дыши, Ники. Ты в безопасности. Всё нормально.       Ники не заметил, как перестал дышать в моменте. Парень опустил голову, пряча лицо ото всех. Руки на плечах успокаивали, позволяли сосредоточиться на тепле, а не на тревожных мыслях. — Ты можешь иногда говорить правду. Нам не нужен второй Джостен.       Эндрю вклинился, он словно прочитал мысли старшего брата. Да, Ники хотел опять соврать, но внезапно разум прошибло осознанием: а зачем? Зачем врать? Это не его родители, не одноклассники, не наставники лагеря. Лисы никогда не требовали от него улыбки, может, хоть раз он может приоткрыть и свою душу? — «Если хочешь, чтобы тебя любили, — всегда улыбайся». Мама твердила мне это с детства. Если хочешь, чтобы тебя любили, — всегда улыбайся… Надо же было такую хрень сказать. Я не умею иначе. Улыбка это… Что-то вроде моей защиты. Самообман, как сказала бы Би. Это он и есть. Меня научили этому в лагере. Просто. Я должен улыбаться. Должен быть благодарен. Должен быть рад. Но я не рад. Мне тяжело, я не справляюсь со всем этим дерьмом. Очень давно не справляюсь. Эта улыбка — единственное, что помогает мне не сойти с ума, окончательно уж точно. И, нет, Эндрю, я не пойду к Би, ни за что. Моя нервная система не выдержит ещё одного психотерапевта. Мне просто нужно больше объятий. И немного поддержки. И, в идеале, Эрика, но это другой разговор. — Ники, ты просто мог сказать, если тебе нужно это. Нам не сложно чаще обнимать тебя. Мы же Лисы, у нас никогда не бывает всё в порядке. Не скрывай от нас это.       Возможно, Ники прослезился от ласкового голоса Рене. А может, он прослезился от Мэтта, что резко поднял его с пола и стиснул в медвежьих объятиях, громко крикнув «командные обнимашки». Девочки зашевелились, вставая со своих мест и обнимая Ники со всех сторон. Монстры ломались не долго. Первым встал Нил, за ним, ворча, поднялся Кевин. Последним присоединился Аарон, которого Ники с теплотой потрепал по волосам. Совсем как в детстве. От Эндрю тактильности никто не ожидал, но он подошёл, когда Лисы наконец освободили Ники с слезящимися глазами и искренней улыбкой. Бросив краткое «не трогай», Эндрю коротко обнял брата за плечи, тут же отходя к Нилу, словно ничего не случилось.       Ники не ожидал всего этого, но дышать стало неожиданно легче. Возможно, он сможет искренне улыбаться почаще, когда рядом его Лисы, его семья.       Ваймак, наблюдавший за всеми с дверей тренерской, тихо сфотографировал своих детей, и позже это фото появится на их общей доске.