Верность престолу

Эта зима в Петербурге задалась снежная, красивая и морозная. Люди веселились, катаясь на коньках по замёрзшей Неве; петербуржцы любили это дело, каждую зиму дожидаясь момента замерзания воды. Лишь под вечер город затихает. В большом кабинете стоял стол, заваленный донесениями о Пушкине, вольнодумцах и множеством произведений на подпись о дозволении публиковаться. Обычно таким занимается Бенкендорф, но именно эти произведения Николай согласился прочитать и проверить сам. Пахнет воском, свеча почти потухла. Было уже поздно, пора заканчивать государственные дела. Император сидел над бумагами, его переполняло раздражение, он мог в считанные секунды сорваться: раздражала дерзость поэта и вечное «непослушание» народа. Среди дворян всё ещё находились последователи декабристов, которые мешали нормальной работе императора и его подчинённых. Николай поднимает взгляд на Александра Христофоровича, стоящего рядом. Как всегда безупречно одетый, с прямой осанкой, тот читал отчёт Третьего отделения. Лишь его поздний визит удивлял императора: обычно граф приходил утром или ближе к началу вечера, как когда-то велел ему Николай. Он не любил поздние визиты, это раздражало его ещё сильнее. Между ними искрит не только из-за тягости всех этих поздних дел: Николай чувствует, что нечто особенное возникло между ними уже очень давно — не простая привязанность двух друзей, которые проводят много времени вместе на работе и вне её. Для Николая Павловича Александр Христофорович — это единственный человек, перед которым ему не нужно носить маску «железного самодержца», человек, который не осудит, поможет и подскажет, если возникают спорные ситуации. Они подходят друг другу в управлении государством, их взгляды на Россию часто сходятся в одной точке, что несказанно радует императора. Бенкендорф заканчивает читать отчёт и замирает, ожидая кивка со стороны государя. Романов одобрительно кивает, протягивая руку, чтобы забрать бумагу и подписать её, но вместо листов его ладони касается чужая рука, а отчёт ложится на стол. Николай удивлённо смотрит на Александра, в чьих глазах читается чёткая решимость. Император в ответ сжимает руку и строго смотрит на графа. Тот ожидает гневной тирады от государя, но её не следует. Николай Павлович спрашивает совершенно о другом: — Вы подчиняетесь моим приказам или моей воле, Александр Христофорович? Секунды раздумий Александра длились вечность, но он с огромной уверенностью заявил: — Мои душа, жизнь и тело принадлежат государю императору. Двусмысленная фраза и спокойный голос Александра заставляют трепетать давно заледеневшее сердце Николая, что выводит императора из равновесия. Ему нравится в Бенкендорфе всё: начиная от спокойствия в любой ситуации, заканчивая самим Сашей. Романов поднимается из-за стола, обходит его и становится напротив Бенкендорфа, который послушно двигался туда, куда вела его рука императора. Всё это время он смотрел с неподдельным интересом, лишь немного беспокоясь, что мог сказать что-то лишнее и неправильно истолковать действия своего государя. Николай ждёт пару секунд, всё же позволяя Александру уйти, если тот вдруг передумает. Он смотрит ему в глаза, ожидая бегства или нежелания делать то, что задумал государь, но тот не уходит и даже отступает назад, увлекая за собой императора. Самодержец резко толкает мужчину на диван, стоящий неподалёку; тот легонько скрипнул и отъехал назад, упираясь в стену. Этот звук привлёк стражников. Те пару секунд помедлили, но всё же решили уточнить о состоянии своего государя: — Можете быть свободны, — резко бросил Николай, раздражённо закатывая глаза. Караул послушно удалился от дверей, оставляя мужчин в полной тишине. Охране было не привыкать к тому, что их просят уйти: это обычное дело, когда Бенкендорф и Романов желали обсудить что-то без лишних ушей. — А мы можем заняться чем-то более интересным, не так ли, Александр Христофорович? Бенкендорф сидел в полурасстегнутом мундире и тяжело дышал. Его целовали с огромной страстью и умудрялись ловко раздевать, не переживая, что в кабинет может кто-то зайти — слишком поздний вечер для визитов. Сейчас все были заняты балами или приёмами, и государю с графом до этого не было дела. — Да, Ваше Величество, — Александр потянулся к вороту мундира императора, а когда не получил отказа, приступил к расстёгиванию, снимая всё очень аккуратно и благоговейно. — Поторопитесь, мой дорогой граф, — с напором произнёс Николай. Он уже добрался до панталон Александра, но приходилось ждать, пока граф насладится прикосновениями к императору. Николаю было приятно это внимание, но сейчас хотелось выпустить пар, накопившийся за весь день. Жандарм на мгновение задумался и притянул к себе государя, опрокидывая того на диван. Николай удивлённо смотрел на него, не понимая, что же задумал его граф. Тот опустился на колени перед императором и потянулся к его одежде. Николай восхищённо вздохнул: ему нравилась картина, представшая перед ним. Он провёл рукой по щеке Александра, который в ответ ещё больше подставился под ласку. Такой доверчивый взгляд и уверенные действия заставляли Романова довериться и отпустить контроль над ситуацией. Бенкендорф обхватил достоинство императора рукой и коснулся сначала языком головки, получив в ответ довольный стон наслаждения. Он продолжил целовать смелее, водя языком по всей длине. Он взял головку в рот, начал её посасывать и постарался взять глубже, помогая себе рукой. Довольные стоны государя лишь заставляли действовать быстрее и интенсивнее. Александр никогда не чувствовал себя так вдохновенно. Коля, не сдержавшись, запустил руку в волосы любовника и надавил на затылок, заставляя взять глубже. Саша последовал безмолвному указу, расслабляя горло. — Ха-а… Вы такой восхитительный, Sacha, — на выдохе произнёс император, запрокидывая голову. Он начал двигать рукой, подстраивая движения Бенкендорфа под нужный ритм. Александр прикрыл глаза от наслаждения и обхватил руками бёдра Николая, притягивая их ближе к себе. — Боже милостивый. Не останавливайтесь, Сашенька. Этот вечер стал незабываемым для обоих. Николай издавал тихие стоны и восклицания, выпуская эмоции, вышедшие сегодня из-под контроля. Во дворе уже воцарилась тишина. Мужчины сидели на диване, облачаясь в разбросанные в порыве страсти вещи. Император поправил мундир графа и отпустил его, лично проводив Александра Христофоровича до гостевой комнаты, находившейся рядом с его собственными покоями. Они пару секунд стояли молча, смотрели друг на друга и, мимолётно поцеловавшись, разошлись, прощаясь в принятой официальной форме. Спокойный зимний вечер закончился для государя и его графа счастливо.

***

Утро наступило с холодным, бледным солнцем, которое едва пробивалось сквозь плотные морозные узоры на окнах Зимнего дворца. Николай Павлович уже был на ногах. От вчерашней расслабленности и минутной слабости не осталось и следа: он снова был «железным самодержцем», застёгнутым на все пуговицы своего парадного мундира. Лишь едва заметная тяжесть в теле и фантомное ощущение тепла чужих рук напоминали о том, что произошло несколько часов назад. В дверях кабинета, как и каждое утро, появился Александр Христофорович. Его вид был безупречен: ни одна складка на мундире, ни один выбившийся волосок не выдавали в нём человека, который ночью стоял на коленях перед своим государем. Он почтительно склонил голову, держа под мышкой папку с новыми донесениями. — Доброе утро, Ваше Императорское Величество, — голос Бенкендорфа звучал ровно и официально. — Ночные патрули докладывают, что в городе всё спокойно. Есть несколько прошений, требующих вашего немедленного внимания. Николай подошел к столу, на котором всё ещё лежали те самые бумаги, что они читали вчера при свете гаснущей свечи. Он взглянул на графа — прямо, испытующе. На мгновение в глазах императора вспыхнула искра узнавания, немое напоминание о Сашеньке, которого он сжимал в объятиях. Но Бенкендорф лишь едва заметно, почти неуловимо для постороннего глаза, улыбнулся уголками губ и тут же вернул лицу выражение строгой исполнительности. — Благодарю, граф. Приступайте к докладу, — сухо ответил Николай, присаживаясь в кресло. В этом и заключалась их сила. Вечером они могли быть друг для друга спасением от одиночества и бремени власти, но стоило рассвету коснуться шпилей Петропавловской крепости, как они снова становились двумя столпами, на которых держалась империя. Николай знал: что бы ни случилось, как бы ни бунтовали вольнодумцы и как бы ни тяжела была корона, у него есть человек, который знает его настоящего — и всё равно остается преданным до последнего вздоха. Работа закипела. Снова потянулись часы обсуждений, подписей и указов. Но теперь, среди холодных залов дворца, император чувствовал странное спокойствие. Он знал, что в гостевой комнате по соседству всё ещё витает едва уловимый аромат их общей тайны, и это знание давало ему силы быть тем, кем его хотел видеть народ — непоколебимой статуей для России.