Existence #Чувственная близость

— Всё не так… Мужчина откинулся на траву. Запах мёда и облепихи щекотал ноздри. Он помнил этот запах. Так пахли раскалённые луга перед грозой на Датомире. Сколько было измято там сочных зелёных трав во время боя… — А ты представь, что всё как надо, — совет сорвался с губ. Непрошенный. Невнятный. Ему почти хотелось, чтоб Асока передумала. Чтоб не прислушалась. Как всегда. Но с тех пор, как она была занозой-падаваном, презирающим всякую субординацию, столько воды утекло, что и не вспомнить. Они так изменились. Он. — Притворяться, пока не поверю в это окончательно? — сквозь невеселую усмешку спрашивает она. — Не худший конец. — Почему же конец? — он вскидывает голову, готовый подняться и спорить до хрипоты. Как нужно. Как раньше. Но она слишком… потеряна для перепалок. Сидит, окунув голову в высокие полевые цветы. Здесь даже пчелы есть. Не то что на Корусанте… — А что идёт с безумием? Но Энакин не знает. Вернее, знает слишком хорошо. Поэтому ответа у него и нет. Он прошел свой ад, протащил сквозь него всю галактику от звезд до черных дыр. — Я же всегда любила тебя, — внезапно признает тогрута. — Хотя бы здесь я могу это сказать. Пока могу. — И я тебя, — невпопад отвечает он. Рассеянно, неискренне. Он не уверен, что еще способен признавать. — Не надо, Энакин… — Но это так! Внезапно, вопреки самому себе, он понимает, что это правда. И, если это его единственный шанс быть искуплённым и услышанным, то не такой уж он глупец, чтоб упускать его. Он вскакивает, возбужденный разом нахлынувшими эмоциями. Садится на землю, в травы, прямо напротив Тано. — И я всегда любил тебя. Сначала ты была моим самым верным и самым отчаянным другом, Шпилька. Потом… Запнулся, не уверенный, что можно говорить. Но и молчать уже не было никакой логики. Пан или пропал, верно? — Потом ты стала моей семьей. Очень-очень родной и близкой. Я люблю тебя, несмотря на те глупости, что наделал. Я всегда хотел только одного — снова тебя найти. Обрести тебя… и всё испортил? Конечно, испортил. Такого — не прощают. Он закрывает лицо руками, не желая видеть дневного света, которого не достоин. Но всё еще чувствует движение ветра, запах трав, приторную пыльцу, заполнившую воздух. И легкий поцелуй в макушку. Она сминает волосы ладонями и целует его снова и снова. Энакин видит по бокам от головы белые лекку. И понимает, куда упирается лбом. Хищное сердце стучит всё быстрее. Тук-тук-тук. Гонит горячую кровь под карамельной кожей, плавит ее. Она такая сладкая, должно быть. И нет никаких сил удержаться, чтобы не попробовать. Негромкий вздох Асоки привод Энакина в сознание. Он отрывает губы от ложбинки между грудями тогруты. Но весьма ощутимая хватка на волосах затылка возвращает его голову обратно. — Ты правда этого хочешь? — невнятно бормочет он в влажную кожу, покрасневшую и горячую. — А ты? — Всегда… И он тонет в новом, несдержанном стоне. Её голос вибрирует под языком. Он ловит волны ее удовольствия. Прикусывает, дразнит. Длинные ноги путаются в траве, в складках одежды. Неудобно. И Тано тоже это чувствует. Она первой стягивает с него мантию, потом рубашку, потом — жилет и майку на тонких бретелях с себя. Остаётся последний предмет одежды выше пояса на Асоке. И Энакину предстоит разобраться с ним своими силами. Он с нежностью собирает руками вместе упругие чаши груди и прижимается к ним ухом, будто не наслушался гулкого шума моря под гладкой кожей. Потом заводит руки за спину Асоки и лифчик, неуместный и ненужный, стыдливо катится в траву, скрываясь с места преступления. Целует. Целует. Гладит. «Ты моя» — вычерчивает языком над ключицами, когда она запрокидывает голову. — Люблю тебя, — шепчет в изгиб плеча. Её бедра вздрагивают и трутся о него, когда губы Энакина смыкаются на соске. Соски у нее не розовые, как у привычных женщин. С большими ареолами бледно-молочного цвета. Он в восхищении отодвигается подальше, чтобы лучше рассмотреть. — Я представлял их темными, — говорит, почти не соображая, что. — Ах, представлял! — смеется Асока и выгибается ему навстречу. — Что же ты представлял ниже? Скайуокер краснеет — дальше некуда. Но отвечает, не стыдясь: — Маленькие отростки типа монтрал? Она смеется громче, падает лбом ему на плечо, сминая свою грудь об его. — Отроски! Энакин! Что за слово?! Ты же не думаешь, что я парень? Она заливается краской гуще. Но от своего не отступает: — Так ты покажешь? Улыбка в голосе. Голос тихий. Медовый. Асоке сладко от его голоса. И она встает во весь рост, стаскивая штаны с бельем. Травы щекочут бедра — и между ними. Колоски достают до пупка. Тяжёлая, хоть и небольшая грудь, вздымается от рваного дыхания. Энакин заворожен. Под животом тогруты, слава богу, никаких “отростков” нет. Вместо волос несколько широких белых графичных отметин, похожих на тату. Они чуть выступают над кожей, но не сильно. Асока аккуратно проводит по меткам пальцами, будто подсказывая правила игры: будь нежен, Эничка, а то получишь по кумполу. И он не против. Сначала осторожное ласковое движение пальцем. Потом — согреть дыханием. Потом — попробовать на вкус. Они шершавые и пористые на языке. Плотные. И очень нежные. Чего не скажешь про Асоку. Почувствовав, что больше не может терпеть, она сама берет быка за рога, буквально вдавливая носом мужчину глубже и сильнее. Трется об его лицо, пока язык не задевает чувствительную точку между губ. Он падает на спину и тянет ее за бедра следом. Штаны уже промокли от выступившей смазки. Но ему так всё равно. Никакая боль от трения о грубую ткань не сравнится с наслаждением от божественного вкуса, стекающего каплями по лицу. В нем и лёгкая горечь, и сладость, и соль. Как будто сам океан пришел омыть чело уставшего путника в пустыне Татуина. Но волны уходят вместе с благословенной тенью. Асока скатывается рядом на траву, оставив белую дорожку влаги на груди. Вытягивает руки за голову, прогибается в спине и смыкает для лучшей устойчивости колени. Он знает, что стоит провести по ним ладонью — и ноги разойдутся, пропуская. Солнце пятнает кору деревьев, поляну, кожу. Нега переполняет каждую клеточку тела светом. — Твоя очередь, — с нежностью произносит Асока, не раскрывая глаз. Ветер шелковой лентой ползет по коже. От этого твердеют соски и напрягается пресс. Скоро он захватит солнечное сплетение. Свернется там праздничным бантом. Дерни за веревочку — рёбра и откроются. А под ними сердце. Соленое. Горячее. Горькое. Бери — и готовь из него, что хочешь. Не глядя. — Теперь ты, — повторяет она. Тревога в голосе сменяет медовые тягучие нотки солнца, льющегося на грудь, как тёплое молоко. Он не идет. Не отвечает. Просто ловит звуки ее дыхания рядом, внезапно какой-то чужой и отстраненный. А он ведь еще не кончил… — Энакин? Она открывает глаза и смотрит в небо. Лазурное сквозь примесь облаков и зеленую ветку, трещиной разбившую участок синевы. — Но меня здесь нет, — ласковый голос. Механический. Неживой. — Опять забыла… Не на кого сетовать. Некого винить. Внезапный холод окатывает всё тело. Пейзаж тусклеет, теряет краски и красоту. И небо все то же. И птицы всё те же. Все настоящее — протяни руку, сорви цветок. Кроме него. Асока подбирает ноги, сжимается вся, стараясь согреться. Где-то здесь, среди травы, затаилась змеями женская одежда. Только её. — Прости, любимый, — говорит она. Невозможно поднять голову и встретиться взглядом с пустотой. — Ничего. — Я должна… — Знаю. Пальцы находят слепо голокрон. — Посмотри на меня. — Не могу. — После всего, что между нами было? Шутка не веселит. Асоке тоскно. Она услышала то, что хотела. Теперь должна вернуть должок. Лицо мерцает тусклой синевой. Она видит сквозь него осточертевшее небо. И не плачет. Нельзя плакать, когда прощаешься навсегда. Он должен запомнить ее такой. Голой? Смешок. Нежной. И только для него. Не хочется спускать курок. Ничего не хочется. Но они оба понимают, что нужно делать. И когда первый закатный луч широким мазком ложится на кожу, он первым произносит: — Пора. — Я не хочу убивать тебя, Энакин! Только не я! — мольба. Сколько мольбы в голосе. Но голограмма не имеет чувств. Этого Энакина, лишенного сердца и руки, уже ничем не разжалобить. Поэтому он только качает головой: пора. И Асока в последний раз проводит ладонью по мерцающему воздуху, притворяясь, что чувствует тепло кожного покрова, которого нет. А потом поворачивает камни, без слов прощания. Все, что могла — она уже сказала. Изображение гаснет, меркнет в холодной пастели сумерек. Энакин тает в вечерней мгле: — Найду тебя! — Что? Что? Энакин?! Но он уже исчез, оставив призрак слов висеть в воздухе между растерянной Асокой и голокроном, мертвой грудой камней упавшим леди Тано под босые ноги.