Рыбник и кондитер

Ресторан «Лазурит» не был просто местом, где едят. Это была сцена, на которой каждый вечер разыгрывался многочасовой спектакль для избранных. Хрустальные люстры отражались в черном мраморе полов, тяжелые бархатные портьеры скрывали от посторонних глаз панорамные окна с видом на ночной Сеул, а воздух был пропитан смесью дорогих духов, выдержанного вина и едва уловимого аромата трюфеля. Для Ли Минхо этот ресторан был его личной вотчиной. Его королевством, границы которого очерчивались разделочной доской из цельного дерева и пастью тунца, весом под сто килограммов. Он занимал должность шеф-повара по рыбному цеху, и это звание звучало для посвященных так же весомо, как «солист оперы» или «главный дирижер». Минхо знал о рыбе все: он чувствовал ее взглядом, определяя свежесть по блеску чешуи и прозрачности глаз; он слышал ее — по упругости плоти, когда надавливал пальцем; он понимал ее мышцы, кости и жилы так же хорошо, как понимал собственное тело. Когда его нож — длинное, узкое лезвие янаги-ба, заточенное до такой остроты, что им можно было разрезать падающий волос — входил в рыбу, Минхо не потрошил. Он творил. Сегодняшний вечер начинался обычно. Минхо стоял на своем посту, в самой глубине кухни, где воздух был прохладнее, чем в остальных цехах. Он ловко, одним выверенным движением, снял филе с небольшого морского окуня, отделив его от хребта так чисто, что на кости не осталось ни грамма мяса. Стажер за его спиной наблюдал за ним с открытым ртом, но Минхо даже не оборачивался. Похвала была так же чужда его натуре, как и критика. Он просто делал свою работу. Лучше всех. — Хван! — рявкнул шеф-повар ресторана, Пак Джинен, чье лицо всегда было красным, как у ракообразного, из-за вечного давления и жары от плит. — Где десерт на двенадцатый столик? Девушка ждет двадцать минут! — Сынмин… — начал было помощник кондитера, Хван Хенджин. — Знаю я, что Сынмин! — перебил его Пак, вытирая лоб полотенцем. — Грипп, чтоб его. Но у нас есть замена. Где этот австралиец? Минхо не поднял головы, потому что его это не касалось. Сынмин был хорошим кондитером, одним из лучших в городе, его десерты походили на ювелирные украшения, но его место было на сладкой стороне кухни, которая Минхо интересовала мало. Сахар, фрукты, взбитые сливки — все это казалось ему легкомысленным, несерьезным. Рыба — вот ради чего приходят гости. Он как раз заканчивал выкладывать тончайшие ломтики сырого окуня на ледяную тарелку, когда почувствовал движение воздуха. Кто-то вошел с черного хода, и этот кто-то принес с собой новый запах. Не химических ароматизаторов и не пота, как от большинства поваров. Это был запах чистоты, легкой древесины и чего-то сладкого, но не слишком приторного. Минхо невольно поднял глаза. В проходе стоял парень. Он был одет в идеально выглаженный китель, который сидел на нем так, будто его шили лично для него, хотя Минхо знал, что форма у них стандартная, с чужого плеча. Но на этом парне она смотрелась иначе. Черный цвет делал его кожу еще светлее, почти фарфоровой, а на щеках и переносице, словно кто-то рассыпал корицу, густо сидели веснушки. Их было так много, что они создавали эффект легкого золотистого загара. Однако самое странное заключалось не в этом. Самым странным было то, что это красивое, почти нежное лицо принадлежало человеку с телом танцора и взглядом, который Минхо не ожидал здесь увидеть. Парень оглядел кухню спокойно, оценивающе, без тени робости или почтения к местным авторитетам. Задержал взгляд на шефе Паке, который замер с открытым ртом, видимо, тоже пораженный контрастом внешности, и коротко кивнул. — Ли Феликс. На замену, — сказал новенький. И Минхо услышал его голос. Если бы его попросили описать, он бы сказал, что это похоже на раскаты далекого грома, записанные на винил и проигранные на самой низкой скорости. Такой глубокий, густой баритон просто не мог принадлежать этому ангелоподобному существу с веснушками. Это был голос диктора ночного радио или злодея из голливудского боевика, но никак не кондитера. — Феликс, — Пак наконец обрел дар речи. — Проходи, давай. Сынмин утвердил твою кандидатуру, пообещал, что тебе равных нет. Посмотрим. Феликс ничего не ответил. Он просто прошел на свой участок, даже не взглянув на Минхо или кого-нибудь другого. Практически проплыл мимо, задев плечом воздух в опасной близости от рабочей зоны холодного цеха, и принялся раскладывать личные инструменты. Минхо заметил, что руки у него были такими же ухоженными, как и лицо, но пальцы — ловкие и быстрые, с чистыми, коротко остриженными ногтями. Руки хирурга или музыканта. «Подумаешь, — усмехнулся про себя Минхо, возвращаясь к рыбе. — Очередной красавчик, которого Сынмин протащил по знакомству. Подержится пару часов и сломается под вечерней нагрузкой». Но Феликс не сломался. Более того, он не просто держался. Он преобразил кондитерский цех за час. Во-первых, молча, не спрашивая ничьего разрешения, переставил несколько мисок и гастроемкостей, освободив себе рабочее пространство. Молодой повар Хан Джисон, который периодически помогал на десертах, попытался возмутиться, но Феликс посмотрел на него своим спокойным взглядом и сказал тем самым голосом: — Мне нужно видеть, что я делаю. И мне нужно, чтобы ингредиенты были под рукой. Если хочешь, чтобы твоя смена прошла спокойно, не стой на пути. Джисон отошел. Минхо краем глаза наблюдал за ним. Он видел, как быстро и точно Феликс темперирует шоколад, как ловко орудует лопаткой, как его запястья двигаются с текучестью воды. Через сорок минут на выходе стояли три десерта, которые выглядели… Нет, не так, как у Сынмина. Они выглядели лучше. Сынмин был педантом, академиком. Его десерты были правильными, геометрически выверенными, как чертежи. Десерты Феликса дышали, они казались живыми. На тарелке лежала шоколадная полусфера, идеально гладкая, но рядом с ней небрежно, словно случайно, была рассыпана крошка, карамельные нити вились спиралями, а соус был разбрызган так, что напоминал абстрактную картину. Это было смело, на грани фола, но официанты, уносившие эти тарески в зал, возвращались с пустыми руками и горящими глазами. — С ума сойти, — выдохнул кто-то из них. — Шестой столик просит передать комплимент кондитеру. Говорят, лучший десерт в жизни. Феликс даже не улыбнулся. Он просто вытер руки и принялся за следующий заказ. Минхо почувствовал укол чего-то, похожего на раздражение, но заглушил его, сосредоточившись на ломтиках палтуса. Мало ли кто умеет делать красивые пирожные. Это не кулинария, это аксессуары. Настоящая мужская работа заключается в рыбе и мясе. Это умение разделать тушу за три минуты, это риск испортить продукт стоимостью в сотни долларов одним неверным движением. Час пик наступил около девяти вечера, когда кухня превратилась в адскую машину. Плиты ревели, пар поднимался к вытяжкам, повара перекрикивались, Пак орал так, что, казалось, дрожали хрустальные люстры в зале. Минхо работал в своем ритме, отгородившись от хаоса стеной концентрации. Он разделывал сибаса, камбалу, готовил тартар из тунца. Его руки двигались быстрее, чем у остальных, нож пел, рассекая воздух и плоть. И в этот момент что-то пошло не так. Молодой помощник, Чонин, нес сразу три тарелки с горячим и поскользнулся на мокром полу, поэтому, чтобы удержать равновесие, выставил локоть в сторону. Он врезался в штабель чистых противней, стоявших на краю стола рядом с кондитерским цехом. Противни с грохотом обрушились вниз, прямо на рабочую поверхность Феликса, сметая на пол миску с только что приготовленным кремом и разбивая вдребезги две стеклянные вазочки с фруктовым желе. На кухне воцарилась тишина. Даже Пак перестал орать. Все уставились на Феликса, а Чонин побелел как мел, открывая рот для извинений. Минхо ждал истерики. Он видел таких новеньких. Сейчас этот австралийский принц с бархатным голосом закатит сцену, начнет орать на робкого помощника, требовать компенсации или, на худой конец, расплачется. Милые мальчики не выдерживали таких кухонь. Феликс медленно, очень медленно, повернулся. Он посмотрел на лужу крема на полу, на осколки стекла, на перепуганного Чонина. Его лицо осталось абсолютно невозмутимым. Временный шеф-кондитер перевел взгляд на противни, все еще валяющиеся на его столе, и аккуратно, двумя пальцами, снял один из них, чтобы поставить на соседнюю пустую поверхность. — Убери это, — сказал он. Тихо, ровно, без эмоций. — И принеси мне новую миску и венчик. Чонин, заикаясь, бросился выполнять. А Феликс, не обращая внимания на десяток взглядов, упершихся в него, просто открыл холодильник, достал новые продукты и начал все заново. Он даже не повысил голоса и даже не посмотрел на шефа в поисках сочувствия или одобрения. Минхо поймал себя на том, что смотрит на него дольше, чем следовало бы. В этом самообладании было что-то, что зацепило его, что-то притягательное. Словно этот парень знал себе цену настолько хорошо, что мнение окружающих, их крики и хаос, были для него просто белым шумом, не стоящим внимания. Но тут их взгляды встретились. Феликс, заметив, что Минхо смотрит на него, не отвел глаз. Наоборот, он слегка склонил голову набок, и в этом жесте читался немой вопрос: «Что? Что ты на меня уставился?». В его взгляде не было вызова, не было страха. Было лишь спокойное, чуть насмешливое превосходство человека, который точно осознает, что делает. Минхо отвернулся первым, чувствуя, как к лицу приливает кровь. Откуда-то изнутри поднималась злость: на себя, на этого Феликса, на то, что какой-то кондитер посмел смотреть на него, Ли Минхо, настоящего мастера, с таким холодным, оценивающим спокойствием. — Минхо! — голос Пака вывел его из ступора. — У тебя заказ на десятый столик. Два сашими и роллы с угрем. Давай живей! Он молча кивнул и взял нож, но настроение было безнадежно испорчено. Минхо работал на автомате, прокручивая в голове эту короткую сцену. Почему его так задело это равнодушие? Почему он вообще обратил на него внимание? Веснушки, голос, дурацкая привычка молчать… До конца смены они не общались. Феликс оставался на своей территории, Минхо — на своей. Но невидимая граница между ними, казалось, накалилась от напряжения. Смена закончилась около часа ночи. Кухня опустела. Повара устало переодевались, обсуждая планы на выходные. Минхо, как обычно, задержался, чтобы лично проверить завтрашнюю поставку рыбы. Он стоял у своего стола, перебирая накладные, когда услышал шаги. Феликс вышел из раздевалки. Он был уже в своей одежде: простые черные джинсы, свободная футболка, которая не скрывала широких плеч, и укороченная кожаная куртка, перекинутая через руку. Без кителя он выглядел иначе: моложе, человечнее. Но эти чертовы веснушки все так же выделялись на бледной коже. Феликс двигался к выходу, прямо мимо поста Минхо. И тот снова поймал себя на мысли, что смотрит, но на этот раз новенький остановился. — Что? — спросил он. Голос в тишине пустой кухни прозвучал как удар бас-барабана. — Ничего, — Минхо пожал плечами, откладывая документы. — Смотрю, как новый человек осваивается. — Освоился. И тут Минхо не выдержал. За весь вечер накопившееся раздражение требовало выхода. Этот его тон, этот взгляд… Слишком много спокойствия для новичка. — Ты там поаккуратнее, — бросил Минхо ему в спину. — Инвентарь переставлять, порядки свои устанавливать. Шеф Пак, может, и позволил тебе вольности, но здесь не Австралия. Здесь люди годами работают, чтобы право голоса получить. Феликс замер. Он почти театрально обернулся через плечо, и теперь в его взгляде не было равнодушия. В нем зажглась холодная, опасная искра. — Право голоса? — переспросил он, чуть растягивая слова, отчего его акцент стал заметнее. — Ты о чем? О том, как ты рыбу режешь? Минхо зло прищурился. — Я делаю свою работу. Лучше всех в этом городе. А ты пока только посуду перебил и кремом пол натер. Феликс усмехнулся. Усмешка вышла невеселой, скорее презрительной. — Мило, — сказал он, сделав несколько шагов от выхода. Теперь они стояли близко. Минхо чувствовал запах шоколада и той самой древесины, смешанной с чистотой его кожи. — Ты правда думаешь, что здесь главный, да? Потому что умеешь потрошить тушки? — А ты, значит, умеешь взбивать сливки, — огрызнулся Минхо. — Великое дело. — Сливки? — Феликс покачал головой, и в его низком голосе зазвучали стальные нотки. — Послушай, рыбник. Я сегодня принес в кассу этого заведения больше, чем ты за последнюю неделю. Ты хоть знаешь, сколько стоят мои десерты? На сколько процентов они подняли выручку за вечер? Пока ты тут любуешься своими сашими, люди приходят сюда ради эмоций. А эмоции им даю я. И бар. — Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине, и закончил, чеканя каждое слово: — Ресторан делает выручку на баре и десертах. А рыба… Рыба — это просто антураж. Ты здесь для того, чтобы меню выглядело солидно, но если завтра на твое место придет кто-то другой, никто и не заметит, потому что таких, как ты, пруд пруди. Претендентов на твою доску для рыбы — очередь от Сеула до Пусана. Так что советую тебе, старожила креветок, помалкивать и не лезть к тем, кто реально приносит деньги. Чтобы место не потерять. Минхо стоял, вцепившись пальцами в край стола. Слова Феликса хлестали как пощечины, каждое слово попадало в солнечное сплетение и выбивало воздух из легких, потому что в этом была доля правды. Рыбный цех был дорогим, элитным, но десерты и коктейли действительно давали маржинальность. И главное — Минхо видел сегодня своими глазами, как этот парень работал. Он действительно был хорош. Черт возьми, он был великолепен. Он был лучше Сынмина. И именно это бесило больше всего. Феликс не стал ждать ответа. Он развернулся и, насвистывая какую-то мелодию, вышел, оставив Минхо одного в тишине кухни. Тот смотрел на закрывшуюся дверь. В ушах стучала кровь, кулаки сжались так, что побелели костяшки. «Рыбник». Этот австралийский выскочка посмел назвать его рыбником. Минхо перевел взгляд на свой нож, лежащий на доске. Лезвие тускло блестело в свете дежурных ламп, а в груди полыхал пожар из ярости и чего-то еще. Какого-то липкого, непрошенного чувства, от которого хотелось то ли разбить что-нибудь, то ли догнать этого наглого веснушчатого типа и… И что? Минхо не знал, что. Но он точно знал, что это не конец. Что он еще вернет этому Феликсу его высокомерную усмешку. И где-то глубоко, под слоем обиды и злости, пульсировала мысль, которую Минхо гнал от себя прочь: этот парень его зацепил. Не как конкурент. Как-то иначе. Так, как не цеплял никто и никогда. В ту ночь Минхо уходил из ресторана последним. И впервые за долгое время ему не хотелось возвращаться в пустую квартиру, ему хотелось остаться. Или вернуть тот момент, когда Феликс стоял напротив, и прожить его иначе, найти подходящие слова и дать достойный отпор. Минхо действительно злился. Злился на Феликса, на его слова и самодовольную усмешку. И больше всего — на себя за то, что не может выкинуть из головы его низкий, рокочущий голос и россыпь золотых веснушек на бледной коже. Тем временем неделя перетекла в десять дней. Десять дней, за которые кухня «Лазурита» превратилась для Минхо в личный ад, выстланный безе и шоколадным ганашем. Феликс не просто справлялся — он процветал. Каждый вечер он появлялся ровно за пятнадцать минут до начала смены, молча проходил на свой пост и принимался за работу с пугающей, почти механической эффективностью. Он не пил кофе в подсобке, не курил у черного входа, не участвовал в пересудах и сплетнях, которыми перебрасывались повара в редкие минуты затишья. Он просто делал десерты. Один за другим. И каждый из них уходил в зал с такой скоростью, что официанты выстраивались в очередь к кондитерскому цеху, словно паломники к святому источнику. Минхо ловил себя на том, что ищет его взглядом. Среди пара, шума, звона посуды и непрекращающихся криков Пака его глаза сами находили этот островок ледяного спокойствия в самом конце кухни. Феликс всегда стоял чуть в стороне, будто невидимая стена отделяла его от всеобщего хаоса. Он работал в своей обычной манере — текуче, плавно, без единого лишнего движения. Иногда, когда он думал, что никто не смотрит, позволял себе легкую улыбку, пробуя собственный крем, и от этой мимолетной эмоции у Минхо внутри что-то сжималось и переворачивалось. — Ты на него так смотришь, будто хочешь прикончить и съесть без соли, — раздалось над ухом. Минхо вздрогнул и резко обернулся. Рядом стоял Хенджин — один из помощников кондитера, высокий, с острыми чертами лица и вечно насмешливым выражением глаз, которые видели больше, чем следовало. — Я смотрю на свою рыбу, — раздраженно бросил Минхо, возвращаясь к разделке тунца. Нож вошел в плотную плоть с глухим звуком, который почему-то не принес обычного удовлетворения. — Ага, — Хенджин прислонился бедром к соседнему столу, даже не пытаясь скрыть скептицизм. — Конечно. Только тунец у тебя уже пять минут как разделан, а ты все стоишь с ножом в руке и смотришь в одну точку. В сторону кондитерки. Я, между прочим, наблюдаю за тобой уже третью смену. Минхо промолчал. Спорить с Хенджином было бессмысленно — этот парень обладал неприятной способностью видеть то, что все остальные предпочитали не замечать. — Кстати, — продолжил тот, понижая голос и оглядываясь по сторонам с заговорщицким видом, — ты знаешь, кто его порекомендовал на замену? Минхо поднял голову. Это было интересно. — Госпожа Кан. Помнишь ту даму, которая приезжает каждый четверг на черном «Мерседесе» с водителем? Которая всегда заказывает десерты на вынос, по три-четыре коробки сразу? Которая никогда не задерживается в зале, забирает и уезжает? Минхо помнил ее. Высокую, холеную женщину с идеальным маникюром и дорогими украшениями, от которой пахло деньгами и властью так же сильно, как от Феликса — шоколадом. — И что с того? — А то, — Хенджин наклонился ближе, и Минхо почувствовал запах дешевого одеколона, — что она владеет сетью отелей в Италии. У нее там какой-то проект с мишленовскими ресторанами. Она давно искала кондитера для своего нового заведения во Флоренции. И, судя по всему, нашла. Минхо замер. Нож застыл в сантиметре от тунцовой плоти. — Откуда знаешь? — Слышал краем уха, — пожал плечами Хенджин. — Пак вчера обсуждал с управляющим. Говорили, что когда Феликс уедет, Сынмин, конечно, вернется, но… — он сделал паузу, — все понимают, что Сынмин рядом с ним не стоял. Этот парень — самородок. Таких еще поискать. В следующем месяце он улетает в Италию, чтобы возглавить кондитерский цех. Представляешь? В его-то возрасте. Минхо молчал, глядя на разделочную доску. Тунец, такой свежий этим утром, сейчас казался безжизненным куском, не стоящим его внимания. — Ты чего такой кислый? — главный сплетник кухни ткнул его локтем. — Радоваться должен. Конкурент уедет, снова останешься главной звездой. — Он мне не конкурент, — отрезал Минхо. — Ну да, ну да, — протянул Хенджин с улыбкой, от которой захотелось запустить в него ножом. — Ты просто по часу смотришь на него каждый вечер перед аншлагом, потому что он тебе не конкурент. Прежде чем Минхо успел ответить, Хенджин уже упорхнул в сторону посудомоечной, оставив после себя только приторный, липкий запах и вопросы, на которые у Минхо не было ответов. Остаток смены тянулся невыносимо медленно. Минхо пытался сосредоточиться на работе, но мысли то и дело возвращались к разговору с Хенджином. Италия. Флоренция. Мишлен. Феликс уедет, и это будет хорошо, правильно. Так и должно быть. Этот ресторан слишком мал для такого таланта. Феликс создан для большего: для света софитов, для восторженных отзывов критиков, для жизни, о которой Минхо даже не мечтал, потому что ему было хорошо на личной сцене «Лазурита». Но отчего-то внутри разрасталась глухая, противная злость. Минхо, обычно спокойный и хладнокровный, снова — в который раз за последние несколько дней? — злился: на Хенджина за его проницательность, на Пака за то, что тот носится с Феликсом как с писаной торбой, на официантов, которые выстраивались в очередь за десертами, на весь этот чертов ресторан, который вдруг превратился в храм поклонения австралийскому выскочке с веснушками. И больше всего он злился на себя. На себя за то, что не может перестать смотреть. За то, что прокручивает в голове их первую стычку снова и снова. За то, что слова Феликса — «рыбник», «антураж», «претендентов от Сеула до Пусана» — врезались в память, и каждое из них до сих пор саднило, как свежая рана. Но хуже всего было другое. Хуже всего было то, что чем стервознее, чем холоднее, чем неприступнее становился Феликс, тем сильнее Минхо его хотел. Это желание росло где-то в животе, тяжелое и горячее, как расплавленный свинец. Оно просыпалось каждый раз, когда Феликс проходил мимо, даже не глядя в его сторону. Оно усиливалось, когда Феликс ронял какое-нибудь короткое, ледяное замечание в ответ на чью-то попытку завязать разговор. Оно достигало пика, когда Феликс работал — сосредоточенный, собранный, с этим своим невозмутимым лицом и ловкими пальцами, которые двигались с грацией пианиста. Минхо хотел его. Хотел так, что сводило челюсть. Хотел сбить с него эту дурацкую спесь, стереть с лица это высокомерное выражение, заставить смотреть на себя не как на пустое место, а как на того, кто может достать до него, пробить эту ледяную броню. Но Феликс оставался глыбой льда. Неприступной, холодной, безупречной. Четверг стал последней сменой Феликса. Об этом Минхо узнал случайно, подслушав обрывок разговора Пака с су-шефом, когда забирал новые накладные из офиса. Сынмин выходил с больничного в понедельник, а Феликс улетал в Италию уже в субботу. Контракт подписан, билет куплен, квартира в центре Флоренции уже ждет своего нового жильца. Весь день Минхо ходил сам не свой. Он работал молча, злее обычного, и даже Чанбин — повар на горячем, с которым они дружили три года — благоразумно держался подальше, ограничиваясь короткими рабочими фразами. — Ты чего сегодня как заводной? — все-таки спросил тот ближе к вечеру, протягивая Минхо стакан воды. — Клиентов почти нет, можно выдохнуть. Минхо машинально принял стакан, но пить не стал. Он смотрел в сторону кондитерской, где Феликс сосредоточенно колдовал над очередным шедевром — миниатюрной башней из тончайших слоеных коржей, которая горела в свете ламп, как драгоценность. — Слышал, он уезжает, — тихо сказал Чанбин, проследив за его взглядом. — В Италию. Говорят, на три года минимум. Круто, да? — Круто, — эхом отозвался Минхо, чувствуя, как внутри закипает знакомый гнев. Италия. Три года. Феликс будет стоять там, в светлой просторной кухне с видом на старинные черепичные крыши, и смотреть на всех свысока этим раздражающим ледяным взглядом. А местные официанты будут выстраиваться в очередь за его десертами, и никто из них не посмеет назвать его «кондитером» с пренебрежением. Минхо поставил полный стакан на стол и вернулся к своему рабочему месту. Рыба ждала, работа ждала. А Феликс все так же стоял в своем углу, даже не подозревая, что его отъезд отзывается в груди Минхо глухой, пульсирующей яростью. Последняя смена подходила к концу. К одиннадцати вечера наплыв гостей схлынул. Пак, убедившись, что все заказы выполнены, махнул рукой и разрешил части персонала уходить. Кухня быстро опустела, остались только дежурные — Чанбин на горячем, Минхо на рыбе и Феликс, который доделывал предзаказ на пятничное банкетное мероприятие. Минхо понимал, что нужно уходить. Переодеться, собраться и уйти, пока не случилось чего-нибудь, но ноги словно приросли к полу. Он смотрел, как Феликс доводит до совершенства свой последний десерт в этом ресторане, и внутри все бурлило. Чанбин, переглянувшись с ним и поняв, что разговаривать сегодня бесполезно, ушел курить у черного входа. И в какой-то момент Минхо осознал, что они остались вдвоем. Он и Феликс. Тишина на кухне была непривычной. Не слышно было гула вытяжки, звона посуды, криков Пака. Только тихое жужжание холодильников и размеренное сопение Феликса, который все еще возился со своими десертами. — Ты так и будешь стоять? Его голос прозвучал неожиданно громко в уже безжизненной кухне. Он даже не обернулся, продолжая воевать с хрупким украшением какого-то торта, но было очевидно, что он прекрасно знает о присутствии Минхо. Тот не ответил, просто продолжил стоять, наблюдая. Феликс наконец закончил, аккуратно убрал инструменты и только потом, удовлетворенный результатом, повернулся. В частично приглушенном свете его веснушки казались россыпью золотых искр на бледной коже, а темные глаза смотрели на Минхо с привычным холодным равнодушием. — Чего тебе? — спросил он, и его демонический голос прозвучал в пустой кухне почти враждебно. Минхо сделал шаг, потом еще один, а затем сам не понял, как оказался рядом с кондитерским столом, в паре метров от его повелителя. — Говорят, ты уезжаешь, — внезапно для самого себя начал он. — Уезжаю, — подтвердил Феликс, даже не спрашивая, откуда Минхо знает. — В субботу. — Надолго? Без пяти минут шеф-кондитер ресторана Мишлен чуть приподнял бровь, не скрывая насмешливого настроения. — А тебе какое дело? Минхо промолчал. Он и сам не знал, зачем спросил. Феликс изучал его несколько долгих секунд, а потом вдруг его губы изогнулись в той самой холодной, снисходительной ухмылке, от которой у Минхо внутри все закипало. — Знаешь, — сказал он, делая смелый шаг навстречу. Теперь между ними было не больше метра. — Ты так смотришь на меня каждую смену. Думаешь, я не замечаю? — Я смотрю на свою работу, — огрызнулся Минхо. — Нет, — Феликс покачал головой, и в его темных глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Ты смотришь на меня. И не так, как смотрят на соперника. Минхо почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он ненавидел эту реакцию, ненавидел то, что этот выскочка видел его насквозь. — И как же я на тебя смотрю? Феликс сделал еще полшага. Теперь они стояли опасно близко. Минхо чувствовал запах шоколада, ванили и чего-то еще — чистого, древесного, что, видимо, действительно было его собственным ароматом. — Как будто хочешь, чтобы я исчез, — зрительный контакт стал практически невыносимым. — И как будто боишься, что я исчезну. Интересная комбинация. Минхо сжал кулаки. Этот парень играл с ним. Он специально провоцировал, специально прямо сейчас подбирался ближе, специально говорил этим своим низким голосом, от которого по коже бежали мурашки. — Ты слишком много о себе думаешь, — выдавил Минхо, не понимая, куда делась вся его обычная прыть. — Может быть, — Феликс пожал плечами с показным равнодушием. — А может, я просто вижу то, что вижу. Ты злишься на меня с первой смены. И чем больше я тебя игнорирую, тем сильнее ты злишься. Забавно. — Ничего забавного. — Согласен, — тот вдруг отступил на шаг, давая обоим больше личного пространства. — Ничего забавного. Я уезжаю послезавтра, и мы, скорее всего, больше никогда не увидимся. Так что можешь расслабиться. Твоя жизнь войдет в привычную колею. Будешь резать свою рыбу, смотреть на новеньких кондитеров и злиться на них за то, что они не я. — Ты себя переоцениваешь, — Минхо шагнул следом, сокращая расстояние, которое только что было создано. — Думаешь, я буду по тебе скучать? — Я ничего не думаю, — Феликс встретил его взгляд без тени страха или смущения. — Мне все равно. Это «все равно» ударило больнее, чем любое оскорбление. Потому что Минхо чувствовал: этот засранец действительно говорит правду. Ему действительно все равно. «Лазурит» для него — просто эпизод, а он просто местный рыбник, который слишком много на него смотрел. Один из многих. — Ты правда такая ледяная глыба? — вырвалось у Минхо прежде, чем он успел подумать. И вервые за весь разговор в чужих глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Что? — Ты всегда такой? — Минхо двинулся еще ближе. Теперь между ними снова было не больше полуметра. — Неприступный, холодный, высокомерный. Тебе вообще бывает что-то не все равно? Феликс разглядывал его, кажется, целую вечность, а потом сделал то, чего прежде себе не позволял — он улыбнулся. Но улыбка вышла не теплой, не дружелюбной. Она была насмешливой, чуть хищной, отчего веснушки на щеках перестали походить на ангельское благословение. — А ты хотел бы, чтобы мне было не все равно? — спросил он, и в его низком голосе прозвучали такие интонации, от которых у Минхо перехватило дыхание. — Хотел бы, чтобы я обратил на тебя внимание? — Я… — Потому что ты его уже получил, — перебил Феликс. — Мое внимание. Целую неделю ты его получал. И что ты с ним делаешь? Стоишь и смотришь. Злишься, дышишь тяжело, но ничего не говоришь. Ничего не делаешь. Минхо открыл рот, чтобы ответить, но ему и слова вставить не позволили. — Ты даже сейчас стоишь здесь, передо мной, и не знаешь, чего хочешь. Хочешь ударить меня? Хочешь поставить на место? Хочешь… — он сделал паузу, и его взгляд скользнул по чужим губам, — чего-то другого? Минхо чувствовал, как пульс стучит в висках. Феликс дразнил его, играл с ним, безжалостно толкал в пропасть. И это было невыносимо, потому что Минхо действительно не знал, чего хочет больше: встряхнуть его как следует, стереть эту надменную улыбку с лица или прижать к стене и… — Ты даже не понимаешь, насколько предсказуем, — продолжал тот, не дожидаясь ответа. — Я видел таких, как ты, сотню раз. Парни, которые не знают, что делать со своими чувствами, и поэтому злятся. Которые хотят, но боятся. Которые стоят и смотрят, вместо того чтобы взять. — Ты ничего обо мне не знаешь, — выдохнул Минхо, вздернув подбородок. — Знаю достаточно, — Феликс отступил на шаг, снова создавая дистанцию. Они так и наступали друг на друга, а затем отстранялись, втянувшись в самый странный танец. — И мне это даже немного льстит. Знаешь, приятно осознавать, что перед отъездом я оставлю здесь такой след. Будешь вспоминать меня, когда я улечу. Минхо сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Ты невыносим. — Знаю, — Феликс пожал плечами. — Но тебе ведь именно это и нравится, правда? Если бы я был милым и дружелюбным, ты бы даже не посмотрел в мою сторону. А так — я глыба льда, как ты выразился, неприступная крепость. И тебе хочется ее разрушить. Хочется доказать себе, что ты можешь. Минхо молчал, потому что Феликс попал в точку. В самую суть. В то, что он боялся признать даже про себя: очаровательный мальчик-иностранец, каким бы красивым он ни был, ни за что его не заинтересовал бы. — Вот только, — Феликс усмехнулся и покачал головой, — я не собираюсь облегчать тебе задачу. И уж точно не собираюсь ничего тебе давать только потому, что ты на меня смотришь. Ты мне ничего не сделал, ничего не сказал. Только стоял и сверлил взглядом. А я, знаешь ли, не награда за терпение. Я — человек. И если ты чего-то хочешь, нужно хотя бы рот открыть. Так, дружеский совет на будущее. Он развернулся и направился к выходу из кухни. Минхо смотрел ему в спину: широкие плечи под идеально выглаженным кителем, уверенная походка, ни капли сомнения в каждом движении. — Феликс, — окликнул он. Тот остановился, но не обернулся. — Что? Минхо поморщился: слова застревали в горле, но он заставлял себя говорить. В конце концов, они больше никогда не увидятся, а уязвленная гордость рано или поздно оправится от этого удара. — Ты прав. Ты бесишь меня. С первой минуты. Тем, как смотришь, как говоришь, как работаешь. Тем, что ты лучше Сынмина. Тем, что раньше официанты передавали похвалу только моим блюдам. Феликс все-таки повернулся. На его лице не было удивления — только спокойное внимание. — И? — И я не знаю, что с этим делать, — признал Минхо. — Я не знаю, хочу ли я прибить тебя или… Он не договорил. Не смог. Феликс с поразительным упорством ждал продолжения еще несколько секунд, и в его темных глазах мелькнуло что-то неуловимое. Может быть, интерес, может быть, насмешка, может быть, что-то еще, чему Минхо не мог подобрать названия. — Хорошо, что ты это сказал, — наконец произнес он. — Но это ничего не меняет. — Почему? — Потому что я уезжаю, — Феликс говорил спокойно, будто объяснял ребенку очевидные вещи. — Потому что у меня контракт. Потому что у меня своя жизнь, свои цели, свои амбиции. И потому что ты опоздал. Ты мог подойти ко мне в первый день. На второй. На третий. Но ты предпочел стоять в углу и пялиться. А теперь, когда я уезжаю, ты решил, что имеешь право на исповедь. — Это не исповедь, — быстро возразил Минхо. — Я просто… — Что? — перебил Феликс. — Просто хотел, чтобы я знал? Хорошо, я знаю. Ты злишься. Я тебя бешу. Ты хочешь меня то ли убить, то ли трахнуть. Замечательно. Я польщен. Но это ничего не меняет. Он развернулся и снова пошел к выходу, а затем бросил через плечо, уже стоя в дверях: — Ты думаешь, я буду вспоминать тебя? Буду. Как местного рыбника, который слишком много на меня смотрел. Как забавный эпизод в Сеуле. Как человека, у которого был шанс, но он его упустил. Дверь захлопнулась за ним, оставив Минхо одного в тишине пустой кухни. Он стоял, вцепившись пальцами в край стола, и смотрел на проем, в котором только что исчез Феликс. Слова австралийца жгли, врезаясь в память с болезненной точностью. «У тебя был шанс, но ты его упустил». Минхо перевел взгляд на свой нож, лежащий на доске, и в этом холодном отражении ему вдруг почудилась насмешка: надо же, даже сталь смеется над ним! В груди разгорался пожар из обиды и этого проклятого, неубиваемого желания, которое Феликс только что растоптал своими ледяными словами. — Еще посмотрим, — процедил Минхо в пустоту. — Еще посмотрим, кто кого упустил. Он не знал, как и когда, но он был уверен в одном: это не конец. Феликс еще вернется. Рано или поздно, все возвращаются туда, откуда бежали. Или Минхо найдет его. И в следующий раз он не будет просто стоять и смотреть. В следующий раз он возьмет то, что хочет. Даже если для этого придется разрушить всю эту ледяную крепость до основания. Пятница наступила как-то слишком быстро. Впрочем, и эта смена пролетела для Минхо как в тумане — он работал на автомате, почти не замечая, что происходит вокруг, но постоянно ловил себя на том, что его взгляд сам собой скользит в сторону кондитерского цеха, где теперь снова хозяйничал Сынмин, решивший не дожидаться понедельника. Сынмин был хорошим кондитером. Опытным, аккуратным, педантичным. Его десерты выглядели безупречно, словно сошедшими со страниц глянцевых журналов. Но в них не было той жизни, той дерзкой, почти вызывающей красоты, которую приносил с собой Феликс. Не было этого «вау-эффекта», от которого у официантов загорались глаза, а клиенты просили передать комплимент лично кондитеру. Минхо проклинал себя за то, что замечает это. За то, что сравнивает. За то, что вообще думает о Феликсе, который уже наверняка готовится к отлету во Флоренцию. Завтра. Послезавтра. Какая разница? — Ты сегодня идешь или как? Чей-то голос вырвал его из размышлений. Минхо моргнул, возвращаясь к реальности: разделочная доска, полуразделанный лосось, Чанбин с полотенцем через плечо смотрит на него с нескрываемым любопытством. — Куда? — Ты вообще слушаешь? — друг закатил глаза. — Чан вернулся. Сегодня собираемся у него, отметить. Я тебе пять минут назад рассказывал. Минхо смутно припоминал, что Чанбин действительно что-то говорил про Бан Чана. Тот был их общим другом, поваром на горячем в ресторане европейской кухни, который несколько месяцев назад улетел в Лондон, чтобы принять участие в престижном кулинарном шоу в качестве судьи. Или участника. Он уже забыл детали, но сам факт приглашения говорил о высоком уровне. — И что, много народу придет? — спросил Минхо, откладывая нож. — Свои, — пожал плечами Чанбин. — Я, ты, Хенджин, Сынмин, еще пара знакомых, может быть. Посидим, выпьем, Чан расскажет про Лондон. Ты же не работаешь завтра? Минхо не работал. И, если честно, мысль о том, чтобы напиться до беспамятства и забыть про одного противного австралийца с веснушками, казалась сейчас на удивление привлекательной. — Ладно, иду, — кивнул он. Чанбин, удовлетворенный ответом, хлопнул его по плечу и ушел доделывать свои соусы, а Минхо вернулся к лососю, стараясь не думать о том, как в компании старых друзей ему будет легче вернуться к заводским настройкам. Квартира Бан Чана находилась в старом районе Сеула, в здании, которое чудом уцелело после волны современной застройки. Узкие улочки, низкие дома с покатыми крышами, фонари, распространяющие теплый желтый свет — все это создавало атмосферу уюта и отрешенности от большого города. Минхо приехал чуть позже назначенного времени: специально, чтобы не быть первым и не участвовать в неловких разговорах «за жизнь», пока остальные подтягиваются. Он поднялся на третий этаж, толкнул незапертую дверь и оказался в просторной гостиной, где уже вовсю гудели голоса. — Минхо! — Чан выглянул из кухни с бутылкой пива в руке, широко улыбаясь. Его кудрявые волосы отросли еще больше, а в остальном он выглядел точно так же — добродушный, расслабленный, с глазами, в которых светился ум и какая-то врожденная мудрость. — Рад тебя видеть. Проходи, чувствуй себя как дома. — С возвращением, — Минхо пожал протянутую руку. — Как Лондон? — Дождливо и пафосно, — хен усмехнулся. — Но шоу было интересное. Потом расскажу, сейчас давай располагайся. Выпьешь чего? — Налей чего покрепче. Чан понимающе кивнул и вновь скрылся на кухне, а Минхо огляделся. В квартире, не считая хозяина, уже собралось пятеро человек: Хенджин сидел в кресле и что-то оживленно рассказывал Джисону, который слушал его с круглыми от удивления глазами, Чанбин возился с музыкальной колонкой, пытаясь подключить телефон, Сынмин стоял у окна с бокалом вина и задумчиво смотрел на вечерний город. — О, Минхо! — Хван заметил его и помахал рукой. — Иди к нам, я как раз рассказываю про того обкуренного гостя, который хотел сашими, а потом отказался, потому что рыба «грустно выглядела». Вечно все самое забавное происходит, когда у Хана выходной. Минхо фыркнул, ведь именно ему пришлось разбираться с этой неприятной ситуацией, и направился к парням, на ходу принимая из рук подошедшего хена стакан с чем-то янтарным. — Что это? — Виски. Хороший, двенадцатилетний. — Чан подмигнул. — Ты же просил покрепче. Минхо сделал глоток. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, оставляя приятное тепло. Он прикрыл глаза на секунду, позволяя градусам начать свою работу. — Слышал, у вас там было весело последние недели, — Чан плюхнулся на диван рядом, жестом предлагая Минхо сесть. — Сынмин болел, а на замену какой-то австралийский вундеркинд приезжал. Хенджин мне уже все уши прожужжал. Минхо напрягся. Только этого не хватало. — Было дело, — коротко ответил он, надеясь, что хен не станет вытягивать из него подробности. — Говорит, талантливый парень, но себе на уме. — Чан сделал большой глоток прямо бутылки. — Я, кстати, учился в Сиднее несколько лет. Австралийцы — забавный народ. Шумные, но душевные. Минхо хмыкнул, не желая поддерживать эту тему. К счастью, хозяин вечера переключился на рассказы о Лондоне, о судействе, о знаменитых шеф-поварах, с которыми ему довелось познакомиться. Минхо слушал вполуха, периодически прикладываясь к стакану, и постепенно напряжение начинало отпускать. Через час, когда виски снова закончился, а диалоги стали громче и свободнее, в прихожей раздался звонок. — Я открою! — радостно подпрыгнул Чан и скрылся в коридоре. Минхо лениво наблюдал за ним, ожидая увидеть очередного знакомого повара. Может, того молодого парня, Чонина, или кого-то из старых друзей Чана. Дверь открылась. И Минхо забыл, как дышать. В прихожей, стряхивая с куртки следы начавшего моросить дождя, стоял Феликс. Он был в простых черных джинсах и свободном свитере крупной вязки, который делал его почти уютным, почти домашним. Волосы чуть влажные, веснушки на бледной коже — россыпью, и эта дурацкая, притягательная красота, от которой у Минхо внутри все переворачивалось. — Ли Феликс! — Чан сгреб его в объятия с такой силой, что тот охнул и рассмеялся. И этот смех — низкий, рокочущий, настоящий — ударил Минхо под дых сильнее любого виски. — Чан-хен, задушишь, — возмутился Феликс, и его голос — этот проклятый баритон, заставляющий мурашки бежать по коже — звучал так тепло и просто, как никогда до этого. — Ты приехал! — тот отстранился, но продолжал держать задержавшегося гостя за плечи, разглядывая с отеческой гордостью. — Я уж думал, не доберешься. Боялся, что ты уже улетел. Феликс улыбнулся Чану той самой улыбкой, которую Минхо не видел ни разу за все время их знакомства: открытой, теплой, без тени высокомерия. — Рейс только в девять утра, так что сегодня — последняя ночь в Сеуле. Завтра. Он улетает завтра. Минхо сжал стакан так, что тот чуть не треснул. Они говорили о каких-то пустяках, а Минхо сидел, вцепившись в него, и чувствовал, как внутри закипает знакомая смесь ярости и желания. Феликс здесь. В квартире Чана. В двух шагах от него. И он смотрит на Чана так, будто тот — самый близкий человек на свете, а не просто старый друг. — О, народ! — Чан наконец вспомнил об остальных гостях и потянул Феликса в гостиную. — Смотрите, кого я привел. Мы вместе учились в Сиднее. Феликс был мелким, но уже тогда всех за пояс заткнул собственными десертами. Если школе срочно нужны были деньги, директор живо организовывал очередную ярмарку и в добровольно-принудительном порядке заставлял его печь свои шедевры. Комната наполнилась приветствиями: почему-то никто не спешил сказать, что этот парень и есть тот самый австралийский вундеркинд. Хенджин присвистнул, Джисон боязливо улыбнулся, а Сынмин вежливо кивнул, явно узнавая почти коллегу по цеху. Феликс переводил взгляд с одного лица на другое, пока не остановился на Минхо. Их взгляды встретились. В темных глазах Феликса мелькнуло что-то неуловимое. Удивление? Ирония? Невозможно было разобрать. Но длилось это лишь секунду — Феликс отвел взгляд и принялся здороваться с остальными, подходя к каждому по очереди. Когда же дошел до Минхо, его лицо было бесстрастным, как у статуи. — Привет, — сказал он коротко, протягивая руку. Минхо пожал ее. Ладонь была теплой и сухой, а пальцы — сильными. Контакт длился не дольше пары секунд, но этого оказалось достаточно, чтобы по коже прошел разряд тока. — Привет, — Минхо постарался, чтобы голос звучал ровно. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Думал, ты уже во Флоренции. — Завтра лечу, а Чан — старый друг. Не мог не забежать перед отлетом. — Ясно. Минхо не знал, что еще сказать, а Феликс уже отвернулся и пошел к дивану, чтобы сесть рядом с быстро проинформированным хеном, который тут же налил ему вина и принялся расспрашивать об опыте в «Лазурите» и планах на Италию. Вечер продолжался. Минхо пил. Пил много, почти не закусывая, надеясь, что алкоголь притупит это острое, болезненное чувство, которое вызывало одно только присутствие Феликса в комнате. Но алкоголь не помогал. Наоборот, он словно обострял восприятие, заставляя замечать каждую мелочь: как Феликс смеется над шутками Чана, как поправляет волосы, как его губы касаются края бокала, как он наклоняется, чтобы что-то сказать Хенджину, и его свитер чуть сползает с плеча, открывая ключицу. Минхо сжимал стакан так, что пальцы сводило судорогой. — Ты чего такой кислый? — Чанбин плюхнулся рядом, принося с собой запах пива и сигарет. — Совсем не наслаждаешься ни хорошим алкоголем, ни отличной компанией. — Наслаждаюсь, — буркнул Минхо. — Ага, я вижу, — друг проследил за его взглядом и понимающе хмыкнул. — Так ты поэтому напиваешься? Из-за него? — Не твое дело. — Ладно-ладно, — Чанбин поднял руки в примирительном жесте. — Я просто спросил. Хотя кто бы мог подумать, что этот выскочка за пределами кухни — нормальный человек. Он отошел, оставив Минхо наедине с его мыслями и наполовину полным стаканом. А тот все смотрел на Феликса, который сейчас сидел на подлокотнике дивана, скрестив ноги, и с живым интересом слушал рассказы Чана о Лондоне. Он был другим здесь. Расслабленным, легким, доступным. Не той ледяной глыбой, которая несколько дней назад разнесла его в пух и прах на пустой кухне. И от этого становилось только хуже. Потому что это значило, что Феликс умеет быть другим. Просто не хочет быть таким с ним. Часам к одиннадцати градус вечеринки достиг апогея. Кто-то принес еще алкоголя, кто-то включил музыку погромче, Хенджин и Джисон начали танцевать что-то нелепое посреди гостиной, а Чан хохотал, наблюдая за ними, и подливал всем в не просыхающие стаканы. Феликс тоже пил. Минхо видел, как его щеки порозовели, как веснушки стали ярче на фоне разрумянившейся кожи, как взгляд стал чуть рассеянным и мягким. Он смеялся чаще, двигался свободнее, и его низкий голос звучал теперь не как ледяное оружие, а как теплый, обволакивающий бас. В какой-то момент Минхо обнаружил, что они с Феликс оказались вдвоем на балконе. Как это случилось, он не понял. Кажется, вышел подышать свежим воздухом, а через пару минут закадычный друг Чана появился рядом, облокотившись на перила и глядя на огни ночного Сеула. — Ты чего тут? — спросил Минхо самым равнодушным голосом, на который только был способен. — Душно, — коротко ответил Феликс. — И шумно. — А я подумал, ты любишь вечеринки. Тот покосился на него. В темноте его глаза казались черными, бездонными. — С чего ты взял? — Ты производишь впечатление человека, который любит быть в центре внимания. — Ты обо мне вообще ничего не знаешь, — Феликс усмехнулся, и в этой усмешке не было злости, только легкая, пьяноватая ирония. — Ты знаешь только того Феликса, который работал в твоем ресторане. А это не я. — А кто? — Персонаж, если хочешь. Там, на кухне, нельзя быть настоящим. Там надо быть сильным. Непоколебимым. Иначе сожрут. Психованный шеф, дотошный су-шеф, нервные официанты и голодные гости. Минхо молчал, переваривая эту информацию, потому что никогда не думал об этом так. Для него кухня была местом, где он был собой, где его талант говорил сам за себя, но для Феликса, такого молодого, такого красивого, амбициозного, все могло быть иначе. — А здесь? — спросил Минхо. — Здесь ты настоящий? Феликс повернулся к нему. Их лица разделяли какие-то сантиметры. Минхо чувствовал запах алкоголя в его дыхании, смешанный с тем самым древесным ароматом, который запомнился еще с кухни. — Не знаю, может быть. А может, я просто пьян. Возможно, этот выскочка говорил что-то еще, но Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри разгорается пламя. Феликс был близко, очень близко. Его губы — чуть приоткрытые, влажные — манили. А глаза смотрели с каким-то странным выражением, которое было тяжело расшифровать на нетрезвую голову. — Эй, Феликс. — Что? Минхо подался вперед, сокращая расстояние между ними до нуля. Феликс не отодвинулся, не отстранился. Просто смотрел снизу вверх своими большими глазами и ждал. — Ты врешь, — выдохнул Минхо куда-то ему в щеку. — Ты не пьян настолько, чтобы быть настоящим. — А ты настолько трезв, чтобы понимать, что делаешь? — парировал Феликс, и в его голосе мелькнули знакомые колкие нотки. — Нет, — честно ответил Минхо. И поцеловал его. Тот не сопротивлялся. Он ответил — жадно, горячо, запуская пальцы в волосы Минхо и притягивая к себе ближе. Поцелуй был соленым из-за арахиса в качестве закуски, горьковатым от виски и сладким из-за какого-то десерта, который один из них — не Минхо, конечно же! — съел не так давно. Это сводило с ума. Минхо прижал его к перилам балкона, чувствуя под руками теплое тело через тонкую ткань свитера. Несносный младший выдохнул ему в рот что-то неразборчивое и провел языком по нижней губе. — Нас увидят, — прошептал Минхо, отрываясь на секунду. — Плевать, — выдохнул Феликс и снова потянул его к себе. Они целовались, наверное, вечность. А потом Чан выглянул на балкон и заорал: — Эй, голубки, идите внутрь, там торт принесли! Они отскочили друг от друга, как ошпаренные. Феликс отвернулся к перилам, делая вид, что рассматривает город. Минхо же запустил пальцы в волосы и взъерошил их, пытаясь унять бешеное сердцебиение. — Идем, — сказал он хрипло. — А то Чан еще раз выйдет. Феликс кивнул, не глядя на него, и они вернулись в гостиную, где их появления никто особо не заметил — все были увлечены тортом, который принес Сынмин. Оставшаяся часть вечера прошла как в тумане. Упав на диван в гостиной, Минхо сделал большой глоток из ближайшего к руке стакана, наблюдая через всю комнату, как Феликс о чем-то оживленно болтает с Ханом. Черт, этот проклятый сладкий привкус, смешанный с виски и арахисом! Минхо коснулся пальцами нижней губы, словно пытаясь стереть след, но на самом деле — сохранить. В голове пульсировала одна мысль: «Что это было?». Он точно не планировал этого. Потому что не хотел? Хотел. Еще как хотел. Все эти гребаные десять дней, каждый вечер, каждую минуту, когда Феликс проходил мимо, даже не глядя в его сторону. И сейчас, когда это случилось — этот поцелуй, от которого у Минхо подкосились ноги, как у подростка — он понял, что пропал. Что вся злость, все раздражение, все эти попытки убедить себя, что ему просто хочется поставить нахала на место — ложь. Он хотел его. Хотел так, что сводило челюсть. И хуже всего было то, что Феликс, кажется, знал это. К часу ночи вечеринка пошла на спад. Чан, уставший, но довольный, предложил остаться тем, кому далеко ехать. — Места хватит, — зевнул он. — Две спальни, диван раскладной. Разберемся. Минхо не собирался оставаться. Он уже хотел отказаться, но тут поймал взгляд Феликса — тот смотрел на него в упор, и в этом взгляде читалось что-то такое, отчего слова намертво застряли в горле. — Я останусь, — выпалил Минхо вместо отказа. Чан кивнул, не удивляясь, и начал распределять, кто где спит. Хенджин и Джисон заняли диван. Чанбин ушел в маленькую спальню. Сынмин все-таки вызвал такси и уехал. Остались сам хозяин квартиры, Феликс и Минхо. — Вторая спальня свободна, — Чан махнул рукой в сторону коридора. — Там две кровати. Располагайтесь. Феликс, ты же завтра улетаешь, выспись нормально. Тот просто кивнул и, не глядя ни на кого, поспешил уйти до того, как Хан начал стягивать джинсы. Минхо пошел за ним, стараясь, чтобы шаги звучали естественно, а не как преследование. Спальня оказалась небольшой, с двумя узкими односпальными кроватями, разделенными тумбочкой. Феликс уже сидел на одной из них, снимая свитер через голову. Минхо замер в дверях, наблюдая, как открывается бледная кожа, как играют мышцы на плечах, как веснушки рассыпаются по ключицам и исчезают под тканью футболки, в которой тот остался. — Будешь стоять или зайдешь? — он поднял взгляд, и в темных глазах плясали демоны. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. — Ты уверен? — спросил Минхо, подходя ближе. — А ты сомневаешься? — Феликс откинулся на кровати, опираясь на локти. Его футболка задралась, открывая полоску живота — бледного, с дорожкой темных волос, уходящей вниз. — Я завтра улетаю. Послезавтра меня уже не будет в этой стране. Так что либо сейчас, либо никогда. — Ты поэтому приехал? Знал, что я буду здесь? Феликс усмехнулся — той самой хищной усмешкой, которая заставляла Минхо чувствовать себя разделанным на собственной доске тунцом. — Я приехал повидать Чана. А то, что ты здесь — приятный бонус. Или неприятный — еще не решил. — Ты всегда такой дерзкий? — полюбопытствовал Минхо, проводя ладонями по чужим бедрам и чувствуя тепло тела через джинсовую ткань. Он опустился на колени под немигающим взглядом, и в нем не было ни холода, ни высокомерия — только предвкушение и что-то жаркое, темное, от чего у Минхо пересохло во рту. — Только когда хочу чего-то, — выдохнул Феликс, запрокидывая голову и закрывая глаза. Минхо наклонился и прижался губами к его обнаженной коже, прямо над краем джинсов. Тот крупно вздрогнул и выдохнул — длинно, прерывисто. Его пальцы вцепились в подставленные плечи, не то отталкивая, не то притягивая ближе. — Не медли, — прошептал он. Минхо и не собирался. Он целовал его живот, поднимаясь выше, задирая футболку и открывая новые сантиметры стройного тела с веснушками, которые здесь, вблизи, казались бесконечным звездным небом. Феликс пах дорогим парфюмом, виски и чем-то сладким, совсем немного приторным, что, видимо, въелось в поры за годы работы с десертами. Этот запах оседал на языке, как самая изысканная карамель, которую хочется пробовать снова и снова, даже зная, что обожжешься. Минхо вдохнул его глубоко, запоминая, вживая в себя. — Сними это, — приказал Феликс, дергая его за рубашку. Он послушался. Расстегнул пуговицы, сбросил ткань на пол и снова припал к нему, теперь уже кожей к коже. Феликс под ним выгибался, тихо постанывая, и это были самые сладкие звуки, которые Минхо слышал в своей жизни. — Иди сюда, — он вдруг перехватил инициативу, толкая его на кровать и нависая сверху. Минхо оказался на спине, а еще недавно неприступный парень — верхом на его бедрах. Красивый, разгоряченный, с созвездиями, которые, казалось, светились в полумраке. Он смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде читалось торжество. — Тихо, — велел Феликс, прижимая чужие запястья к подушке. — Я сам. Просто расслабься и получай удовольствие. Ты же умеешь? Или только рыбу резать можешь? — Заткнись, — выдохнул Минхо, но в голосе не было злости — только неконтролируемое желание. Он мог бы сопротивляться, мог бы снова перевернуть их, доказать, кто здесь главный, но не хотел. Потому что видеть Феликса таким — раскрасневшимся, тяжело дышащим, со сверкающими глазами — стоило любого унижения. Тот двигался медленно, мучительно медленно, изучая его тело руками и губами. Он целовал каждый сантиметр — шею, ключицы, грудь, живот — и заставлял выгибаться, сжимать челюсть до боли, чтобы не застонать слишком громко. Когда его губы коснулись соска, Минхо дернулся и зашипел сквозь зубы. — Чувствительный? — Феликс усмехнулся и повторил движение, теперь добавляя язык. — Нравится? — Да, — выдохнул Минхо, понимая, что врать бессмысленно. Феликс уделил внимание каждой точке, каждой впадинке, каждому миллиметру голой кожи. Он не торопился, словно пробовал дорогой десерт, растягивая удовольствие, смакуя каждое движение, как кондитер, который знает: идеальное блюдо требует времени, и спешка здесь только испортит все. Минхо под ним плавился, терял контроль, сжимал простыни так, что пальцы немели. — Красивый, — выпалил Феликс где-то у его бедра, и этот шепот прожег до самых костей. — Даже не представляешь, как бесило, что ты такой красивый, но такой тупой и медлительный. — Я… — начал было Минхо. — Молчи, — Феликс поднял голову и посмотрел ему в глаза. — Просто молчи. Дай мне сделать это по-своему. Он стянул с Минхо джинсы вместе с бельем, и тот остался полностью обнаженным под его жадным взглядом. Феликс смотрел долго, изучающе, и от этого взгляда кровь приливала к паху, а дыхание сбивалось. Ни капли стеснения или сомнения в этих глазах. — Потрогай себя, — приказал Феликс. — Теперь моя очередь смотреть. Минхо замер. Это было неожиданно. Но рука сама потянулась вниз, подчиняясь приказу. Феликс следил за каждым движением, облизывая губы, и вид его — властного, с блестящими глазами, с рукой, которая гладила собственный пах через джинсы — сводил с ума. — Хорошо, — похвалил Феликс этим своим возбуждающим голосом, — Не останавливайся. Медленнее. Дай мне насладиться. Минхо двигал рукой в такт дыханию, глядя на него, и чувствовал, как из-за чертового алкоголя его слишком быстро подталкивало к краю. Это предвидел не только он. Крепкая хватка тут же обожгла запястье. — Тш-ш, — с издевкой протянул Феликс, — ты же не хочешь опозориться. Он слишком трезвыми движениями избавился от остатков одежды и снова навис над Минхо, теперь уже полностью обнаженный. В темноте его тело казалось мраморным — бледным, гладким, с бесконечным количеством созвездий веснушек на плечах, груди, даже на бедрах. Минхо протянул руку и коснулся предсказуемо нежной кожи, чувствуя, как под пальцами бьется сердце — быстро, сильно, как у загнанного зверя. — Ты дрожишь, — сказал Минхо. — Заткнись. — Феликс поймал его губы в поцелуй, глубокий, влажный, почти злой. Он целовал его так, будто хотел выпить до дна: жадно, глубоко, кусая губы и зализывая ранки языком. Минхо отвечал тем же, впиваясь пальцами в его спину, оставляя следы на память. Одной рукой Феликс шарил в тумбочке, пока не нашел маленький тюбик и презервативы — Чан был предусмотрительным хозяином. Минхо даже не удивился. В их кругу такие вещи были обычным делом. Подготовка была долгой, почти мучительной. Феликс не торопился — он вводил пальцы медленно, осторожно, наблюдая за чужой реакцией, за каждым рваный вздохом, каждой попыткой свести брови на переносице. — Больно? — спрашивал он время от времени, замирая. — Нет, — Минхо мотал головой и не просил об излишней нежности, хотя глаза защипало от наворачивающихся слез. — Продолжай. Феликс целовал его в висок, в скулу, в уголок губ, отвлекая, расслабляя, и его пальцы двигались внутри, растягивая, подготавливая. Когда он нашел нужную точку, Минхо выгнулся дугой и застонал в голос, забыв, где они находятся. — Тихо, — прошептал Феликс, зажимая ему рот. — Чан услышит. — Мне плевать, — выдохнул Минхо в его руку. — А мне нет. — Феликс убрал ладонь и поцеловал его, заглушая следующие стоны. Минхо показалось, что они сейчас оба сгорит дотла. Когда он уже был готов, полностью расслаблен и молил о продолжении одними глазами, Феликс наконец расположился между его напряженных бедер, дрожащих от простого соприкосновения с простынями. Чертов пекарь смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде смешались превосходство и что-то дикое, первобытное. — Смотри на меня, — приказал он. — Все время смотри на меня. И вошел. Мир взорвался миллионом осколков. Минхо выгнулся, хватая ртом воздух, впиваясь ногтями в плечи Феликса. Тот был везде — внутри, снаружи, в каждой клетке его тела. Заполнял собой все пространство, все сознание, оставляя только ощущение этой наполненности, этой остроты, этого безумия. — Да, — выдохнул Феликс, и его низкий голос звучал как музыка. — Вот так. Ты такой… черт, какой же ты… Он не договорил. Вместо слов были поцелуи — в губы, в шею, в ключицы. И движения — ритмичные, глубокие, сводящие с ума. Минхо задыхался, вцепившись в него, притягивая ближе, глубже, прося большего, а затем застонал в голос, когда Феликс нашел нужную точку. Тот довольно хмыкнул и начал двигаться под другим углом, каждый раз попадая точно в цель. — Быстрее, — выдохнул Минхо. — Пожалуйста. — Попроси, — Феликс замедлился почти до полной остановки, глядя ему в глаза с миниакальной усмешкой. — Попроси как следует. Минхо зарычал от бессильной злости и желания. Но тело требовало, горело, молило. — Пожалуйста, Феликс, — прошептал он, ненавидя себя за эту слабость и загораясь сильнее от одной только мысли, что его уязвимость может действовать на него столь же разрушительно. — Феликс, пожалуйста. — Умница. Феликс смилостивился, вышибая из него остатки здравого смысла с той жестокостью, с которой взбивал белки для очередного кондитерского шедевра. Каждый толчок отдавался в позвоночнике искрами, заставляя Минхо забывать, как дышать, как думать, как быть чем-то, кроме этого тела, принимающего в себя другого. — Ты — мой, — выдохнул Феликс ему в ухо, — Я — твой. Хотя бы на эту ночь. — Да, — Минхо уже не контролировал себя, зарываясь дрожащими пальцами в его мягкие волосы. — Да. Только… — Что? — Сильнее. Пожалуйста. Феликс продемонстрировал почти трогательную покорность. Его движения стали рваными, почти грубыми, но Минхо хотел именно этого. Хотел чувствовать его до самого предела, до потери пульса, до крика. Комната наполнилась звуками: влажными шлепками, тяжелым дыханием, сдавленными стонами, которые они больше даже не пытались сдерживать. Феликс вдруг перевернул его, заставив встать на колени, и вошел сзади — еще глубже, еще острее. Минхо уткнулся лицом в подушку, заглушая крики, а Феликс навис сверху, вбиваясь в него с ритмом отбойного молотка. Каждое движение отзывалось в теле сладкой истомой, словно этот сладкий парень не просто трахал его, а взбивал самое нежное суфле, доводя до идеальной, невесомой кондиции, за которой следует только бездна. — Так лучше? — выдохнул он, кусая Минхо за плечо. — Да, — простонал тот, — Не останавливайся. Феликс запустил руку вперед, обхватывая его член, и начал двигать в такт своим толчкам. Двойная стимуляция была невыносимой. Минхо чувствовал, что летит в пропасть, и это падение было слаще любого десерта, который когда-либо делал Феликс (и который Минхо украдкой пробовал, когда проходил мимо кондитерского цеха) — Я сейчас, — выдохнул он. — Я, я… — Давай, — прохрипел Феликс ему на ухо и ускорился до предела. — Со мной. Мир перед глазами поплыл, а затем взорвался столпом искр. Минхо закричал, выгибаясь и выплескиваясь в его руку, и в тот же миг почувствовал, как Феликс дернулся внутри него, с глухим стоном падая сверху. Они повалились на кровать, тяжело дыша, переплетенные телами, мокрые от пота. Минхо чувствовал, как быстро бьется кондитерское сердце — прямо у его спины. Или это его собственное? Он уже не различал. Минуту они лежали молча, пытаясь отдышаться, а потом Феликс пошевелился, поцеловал его в плечо и сел на кровати, свесив ноги. Его фигура в тусклом свете включенного ночника показалась неожиданно миниатюрной. Он начал одеваться. Минхо смотрел, как ловкие пальцы застегивают джинсы, как натягивается футболка, скрывая тело, которое он только что целовал. И с каждой пуговицей, с каждой застежкой внутри разрасталась пустота. — Феликс, — позвал он. Тот замер, но не обернулся. — Что? — Мы… — Минхо замялся, чувствуя себя невероятно жалко, но упрямо подбирая слова. — Может, когда-нибудь еще встретимся? Повисла пауза. Длинная, невыносимая пауза, в которой он слышал только стук собственного сердца. Затем Феликс усмехнулся. Коротко, сухо, без тени тепла. — Вряд ли я еще раз напьюсь до такой кондиции, что захочу провонять рыбой, — сказал он, и каждое слово разрезало тишину, как камень воду. Минхо ощутил, как кровь отхлынула от лица. Феликс взял свою куртку со стула, накинул на плечо и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась бесшумно, но Минхо показалось, что по ней ударили кувалдой. Он остался один. Лежал на чужой кровати в чужой комнате, слушал, как за стеной кто-то пьяно похрапывает, и смотрел перед собой. Тело еще помнило тепло Феликса, его запах, его вкус. А слова — эти последние, ледяные слова — врезались в память, выжигая всё остальное. «Провонять рыбой». Минхо сжал кулаки. — Ну ничего, — прошептал он в темноту. — В следующий раз я тебя нагну. И сбрызну рыбным соусом. Посмотрим, как заговоришь.

***

Прошло два месяца. Два месяца, за которые Минхо почти убедил себя, что забыл. Что та ночь была случайностью, ошибкой, пьяным бредом, не стоящим воспоминаний. Он работал, резал рыбу, ругался с Паком, ходил на редкие посиделки с друзьями и старательно не думал об одном австралийце с веснушками. Почти не думал. Иногда, поздними вечерами, когда кухня пустела и оставался только он один, накатывало. Вспоминалось, как Феликс смотрел на него в темноте спальни, как его губы шептали «красивый», как он дрожал в его руках. А потом всплывали последние слова — и злость снова закипала в груди. Минхо научился с этим жить. Загонял воспоминания глубоко внутрь и доставал нож. Рыба не предавала. Рыба не говорила гадостей. Рыба была честной и понятной. В тот день все шло как обычно. Утренняя поставка, проверка свежести, подготовка к обеду. Минхо как раз разделывал крупного тунца, когда в цех заглянул Пак и поманил его пальцем. — Минхо, зайди ко мне в кабинет на минуту. Он вытер руки, отложил нож и пошел за шефом, гадая, что еще могло случиться. Может, жалоба от клиентов? Или наоборот — похвала? Хотя на похвалу в последнее время они скупы. В кабинете, кроме самого шефа, сидел мужчина в дорогом костюме — представительный, с аккуратной сединой на висках и цепким взглядом профессионала. — Присаживайся, Минхо, — Пак указал на стул. — Это господин Росси, продюсер одного кулинарного шоу. У него к тебе предложение. Минхо сел, настороженно глядя на незнакомца. — Ли Минхо, — начал тот с вежливым поклоном, — я наслышан о вашем мастерстве. Вы — один из лучших специалистов по рыбе в стране. И у меня есть предложение, от которого, надеюсь, вы не откажетесь. — Он сделал паузу, явно для драматического эффекта. — Мы запускаем новый проект. Кулинарное шоу международного формата. Ищем харизматичного шеф-повара, способного стать соведущим. Будете работать в паре с известным бренд-шефом, который остался под большим впечатлением от ваших блюд, когда выбрал этот ресторан для ужина. Оплата, условия и проживание — все на высшем уровне. Что скажете? — Нет, — не думая, ответил Минхо. Продюсер удивленно поднял брови. Пак поперхнулся воздухом. — В смысле — нет? — переспросил шеф. — Ты вообще понимаешь, что тебе предлагают? Это шанс всей жизни! — Я понимаю, — Минхо покачал головой. — Но я не хочу. Извините. Мои амбиции не столь необъятны. Продюсер и Пак переглянулись. — Может, вы не совсем поняли условия… — начал господин Росси. — Я все понял, — перебил Минхо. — Спасибо за предложение, но я отказываюсь. Он уже поднялся, чтобы уйти, когда продюсер сказал в спину: — Жаль. Очень жаль. У вас был бы уникальный опыт. Италия, Флоренция, старинные кухни, местные рынки… Мы очень надеялись на сотрудничество. Минхо замер у двери. Флоренция. Сердце зашлось в бешеном ритме, и он медленно повернулся. — Простите, — Минхо прочистил горло, чтобы голос звучал ровно. — Вы сказали — Флоренция? — Да, — господин Росси кивнул. — Основные съемки будут проходить в Тоскане, но студия находится во Флоренции. Потрясающий город, знаете ли. Архитектура, кухня, атмосфера… Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри разгорается знакомое пламя. То самое, которое он пытался погасить два месяца. То самое, которое вспыхнуло в тот момент, когда Феликс назвал его «рыбником» в первую их встречу. Флоренция. Он сейчас там. Живет, работает, ходит по этим старинным улочкам, делает свои гребаные десерты и смотрит на всех свысока этим проклятым ледяным взглядом. Минхо усмехнулся. Коротко, жестко, самому себе. — Я согласен, — сказал он. Пак выдохнул с облегчением, а продюсер расплылся в довольной улыбке. — Отлично, господин Ли. Не сомневаюсь, что вы не пожалеете. Минхо кивнул, вышел из кабинета и вернулся к своему тунцу. Руки привычно взяли нож, тело включилось в работу, но мысли были уже далеко. Он летит во Флоренцию. К Феликсу. В памяти всплыла та ночь — их последний разговор, ледяные слова, хлопок двери. А потом его собственный шепот в темноте: «В следующий раз я тебя нагну. И сбрызну рыбным соусом». Минхо улыбнулся, разрезая тунца идеально ровным движением. — Посмотрим, Ли Феликс, — тихо сказал он рыбе, которая, конечно, не могла его слышать. — Посмотрим, кто кого. Впереди была Италия. Впереди была встреча. И на этот раз Минхо не собирался просто стоять и смотреть.