Кто на коне? — Тот, кто сверху

Я вообще не могу понять, нахуя я ввязался в этот конкурс «Гремучий жир и гора немытой посуды»? Это какое-то кулинарное гладиаторское шоу, где вместо мечей — ебаные венчики, а вместо крови — просыпанная мука, от которой потом чихаешь и матом кроешь весь белый свет. Одно знаю точно: как в «Крёстном отце» на минималках, но с кастрюлями, — я должен завалить своего напарника. Этого самоуверенного дрыща, который строит из себя ботаника-самоучку, когда мешает тесто. Типа смотрит в потолок, делает вид, что считает в уме интегралы, а сам только и может, что обыгрывать меня во всех грёбаных кулинарных конкурсах. Но я-то знаю, какое нутро хранится под этим фартуком! Я знаю, какие желания бурлят у него в башке, когда он помешивает эту тягучую смесь, пока я мучаюсь с грёбаной выпечкой, которая вечно подгорает у меня к ебеням. Смотрит своими блядскими синими глазищами — нутро выворачивает. Ненавижу его жёстко. Но, не скрою, хочу — до зубного скрежета и челюстного титанита. Трахать так, чтоб аж скулы сводило. Во мне эти два сюрреализма никак не сойдутся в консенсус. Вчера стоим, значит, оба выпачканы в муке, как два хлебобулочных чёрта, только что из духовки ада. Этот гад готовит свой грёбаный вишнёвый пирог, который я, кстати, уже терпеть не могу. Угадайте почему? Потому что он туда свои руки суёт! В святая святых! Месит там, сука, нежно так, с чувством, с толком, с расстановкой — будто не вишни там топчет, а мою задницу, которую, в принципе, никогда не получит, потому что я могу ебать, а не меня. Хотелось только одного: скинуть нахуй со стола всё мешающее, а в первую очередь — этот пирог; послать на три буквы все камеры, которые на нас направлены, и завалить его прямо на этот обляпанный тестом стол, как героя дешёвого кулинарного порно, чтобы жир на плитке от наших тел зашкворчал. Но нежности пусть не ждёт — перебьётся, обойдётся пластырем и вазелином из аптечки. Я просто сорву к чертям его льняные тонкие штаны (я уверен: под низом у него никогда нет белья) и буду трахать до звёзд в глазах, до состояния «сдоба — не сдоба», пока он не забудет, как его зовут. И даже в моменты страсти не прикоснусь к его губам. Не позволю дотронуться до себя! Это месть за мои потраченные годы на конкурсах, где я всегда вылетаю из-за него! Пусть, сука, желает только взглядом и облизывается, как на те пирожки с повидлом. А я-то замечаю, что он слюни пускает на мой зад, пока я мешаю соус, — аж капает в рагу. Ну посмотрим, клоун кухонный, кто кого. Кто первый получит выигрыш? Будет это та самая «железяка» — блендер, видимо, мечты идиота, которую обещали спонсоры, или же твой орех — мне уже, в принципе, без разницы. Но я тебя сделаю в этом подходе.

***

Я стою как вкопанный, смотрю, как он заканчивает фаршировать утку по-своему, по-хуенски. Мне вообще неинтересно — там мясо сырым останется, уверяю. И как в первый раз осматриваю его задницу — имею в виду Кастиэля, повара этого недотраханного: «Чёрт, ничего так округлости, сука. Опять без нижнего белья. Меня выворачивает от похоти наизнанку». Хочу нафаршировать его своим семенем, как он ту самую утку рисом, чтоб потом смотреть, как с его растраханной дырки моя сперма вытекает под ноги. Я буду так доволен в тот момент. И да, я посчитаю это своей победой, чёрт возьми, и его полным поражением. Мы закончили готовку. Это последний вздох. Мы оба стоим уже чистые на церемонии награждения. Пахнет духами, а не луком. И когда судья объявляет фамилию того, кто выиграл, я, нахуй, снова теряю дар речи. Кастиэль Новак — звучит с его тонких губ, и я охаю на месте. «Да чтоб тебя черти вдоль и поперёк выебали, Новак!» — проносится в моей голове. Это его вторая победа уже, сука! Всё, дорогой, примешь ты сегодня мой болт в свою задницу, и никакой судья тебя не спасёт. Я как ошпаренный сливаюсь с церемонии — всё закончено, чё там стоять? Этот клоун держит в руках серебряную утку, скалится, а у меня в мыслях — угар и дым из ушей. Бегом на кухню. У меня есть чёртов план. Сейчас все рассосутся по углам, а нам надо будет забрать всё своё с кухни, закрыть её к чертям и сказать всем аривидерчи. Я всё равно забегаю в подсобку, ополаскиваю рот ментоловой хренью — после выпитого виски не хочется вонять, как из бочки. И когда выхожу — вижу его во всём параде: стоит, сука, такой гордый, в белой рубашке, заправленной в строгие узкие брюки, ещё и с этой наградой, которую демонстративно ставит на стол. — Ну поздравляю. Опять? — выдаю с сарказмом, перегораживая ему путь. Глаза его дико на меня таращатся. Чёрт, красив. Но я тоже не пальцем деланный, явно лучше чем он. — Я снова на коне, Винчестер, — самодовольно изрекает он, и меня выносит с первой же секунды. Хватаю его цепкой хваткой за руку, придавливаю к стене, прижимаю всем телом и тяжело дышу ему в лицо. — На коне, говоришь? Я могу это устроить. Если, конечно, хочешь. Хотя… — я сжимаю его кисти ещё сильнее, до хруста, — кто тебя спрашивать-то будет сегодня? — Ты с ума сошёл?! — А ты нет? Ещё скажи, что такой охуенный, как я, тебе не нравится? И не хочешь быть выебанным мной до потери пульса? Губы его передёргивает в гримасу — попытка скрыть довольную улыбку. Я так и знал. Хочет меня. Хочет, сука, аж трясётся. — Самоуверенный ты, Винчестер. Но мой хуй на тебя и не среагирует. Ты не мой типаж, — провокационно заявляет он, и от этого меня ещё сильнее выносит — аж в штанах тесно становится. — Попробуем? — Нет, — очень резко кидает он, с перепуганным голосом. — Так и знал, что ты ссыкло. Заднюю дал — и тебе так нравится, да? Любишь, когда сверху командуют? Он пытается вырваться, но понимаю — слабо, очень слабо. Ему охота быть в моей власти. Сам ко мне льнёт, хоть и упирается ради приличия. Вон уже дыхание неровное пускает. — Пусти. И тут я иду на полный компромисс — знаю, где его больное место. Знакомы уже, к моему горю, долгое время. — Сдаёшься, значит? Слабак. Его глаза вспыхивают — проблеск зла и гордости. Он ненавидит проигрывать. Его триггерит на этом — типа травма в башке, не проработанная психологами. — Ни черта! Чего ты хочешь вообще?! — Твою задницу. Заметь, в полном объёме. — Иди на хуй, Винчестер. — говорит он, но глаза поплыли от сказанного, зрачки расширились, как блюдца, пот выступил на лбу. — Хочешь ведь? — Нет. И тут я понимаю, что это ложь. Самая сладкая, грязная ложь, которую я слышал на этом ёбаном шоу. И я готов это проверить, пробить его блядскую самоуверенность. Прямо сейчас. Отпускаю медленно его руку и пальцами прохожусь по его груди, специально задеваю ногтями мелкие бусинки пуговиц на его рубашке, и замечаю, как его соски штопорятся, встают колом под тканью, а он неотрывно смотрит на меня, даже не моргает, сука, как кролик на удава. И наконец, моя рука доходит до его паха, и как я и ожидал — у него стоит, и явно не пирог в микроволновке, а самый настоящий член. Твёрдый, горячий, через ткань штанов чувствуется. Я растягиваюсь в дерзкой улыбке, тем самым унижая его достоинство, давя на его гордость, метафорически говоря, каблуком. А его взгляд становится беглым, дыхание рваное, как у загнанной лошади перед прыжком. — Сучке, поди, нравится… — протягиваю я, мягкими движениями оглаживая его вставший орган, чувствую, как он дёргается под пальцами. И да, отмечаю красной галочкой в своей башке: на нём нет белья. Никакого. Вообще. Любит ходить на коротком поводке у моего стояка, видимо. — Чего замер, Новак? — Пошел ты… — уже переходит на шёпот. Замечаю, что с каждым моим движением его всё больше начинает циклить и штормить, а его член в моих руках набухает как чёрт знает с чем сравнить… с дрожжевым тестом, которое перестояло и сейчас полезет из кастрюли нахрен. Но я держу ритм. Знаю: ещё не время показывать свою капитуляцию и то, как я хочу саму суть победы над ним. Рано слюни распускать. Продолжаю сладко мучить, на грани фола. Затем прижимаюсь всем телом, руку с причинного места не убираю, массирую, дразню, но начинаю притираться тоже, потому что у меня у самого уже стоит так, что джинсы в паху трещат по швам, хоть зашивай. Загнанно дышу ему в ухо, горячо, влажно, а он отворачивает голову, открывая мне тонкую шею, тянется, подставляется, как кошка, ждёт поцелуев. Но не дождётся этого, мразь, но он-то не знает. Максимум, что могу дать, кроме жёсткого траха, — вот что… Высовываю язык и размашисто лижу от ключицы до самого уха, смачно, грязно, оставляя влажную дорожку, затем намеренно больно кусаю шею, хочу, чтобы как награду к своей разъеханной дырке ещё и мои следы носил на всём теле. И он взрывается. В громком, сдавленном стоне, который сам же и придушивает. Бёдра подаются вперёд, к моим рукам, сам насаживается на мою ладонь, как последняя шлюха на раздаче. Готов. Готов, сука, по уши, по самые гланды, по самый копчик. И я перехожу к той части, для чего же и была создана изначально эта стратегия — взять вверх над ним и унизить. Резко убираю руку, смотрю ему в глаза, ловлю этот мутный, поплывший взгляд. — Итак, что, Новак? Выебать тебя или всё же не стоит? Решай быстро, пока я не передумал и не послал тебя на хуй с этой твоей серебряной победой. Он сглатывает, кадык дёргается, хочет что-то сказать, но вместо слов — только хриплый выдох. Глаза бегают: гордость борется с похотью, а похоть, сука, уже победила, просто он сам ещё не подписал капитуляцию. Трепыхается, как рыба на льду. — Я… — начинает он, и я вижу, как он кусает губу, хочет отказаться, но член его предаёт, дёргается в штанах, упирается мне в бедро. — Винчестер… Я наклоняюсь ближе, почти касаюсь губами его губ, но не целую. Дразню. — Скажи это. Скажи, что хочешь, чтобы я тебя поимел. Прямо здесь. На этом столе, среди муки и грязных мисок. Ну же, моя течная сучка. Молчит, только задышал часто-часто, и глаза уже совсем мокрые, блестят, как у побитой собаки, которая всё равно бежит за хозяином. И тут до меня доходит: это ж Кастиэль, мать его, Новак. Он скорее сдохнет, чем признает поражение вслух. Но тело его уже сдалось. И я включаю вторую скорость, от меня ещё никто не отказывался, хочу — значит, получу. Я расстёгиваю его ремень, он даже не думает мешать мне, и когда вижу такую молчаливую покорность, мне в голову ударяет вообще дикая идея. Я сегодня под градусом алкоголя и под жёстким разочарованием, так что не задумываясь вытягиваю ремень с петелек. — Руки, — кидаю приказным тоном, а он как тряпичная кукла, сука, готовый на всё за ради моего члена, протягивает обе руки. Ведь догадался, что хочу сделать, и меня выносит на смех. Я утягиваю его руки назад, всем телом притираюсь, и так связываю, и давлюсь от злорадного смеха. Больше меня сейчас уносит от себя: взрослый чел, стою тут, связываю "жертву" как маньяк-насильник со вставшим членом-свечой, и что самое охуительное в этой ситуации — и меня, и его всё устраивает. Он кайфует молча, саб чистой воды, и это одна из моих мечт. В моих руках побывали только такие покорные рабы, не иначе. Заканчиваю, намеренно сильнее сжал ремень, чуть отошёл, любуюсь. Кайфово выглядит: растрёпанный, весь красный. Ох, и губы покусаны уже, но, увы, не мной… Его член уже вполне выглядывает из брюк. Моя теория о нижнем белье не провалена: он без них. И головка такая мокрая вся, так и просится в мой рот. А такое я люблю, но, увы, ему я не доставлю такого блаженства, пусть мечтает дальше вытрахать мои порнушные губы. А видок такой, что сам себя удовлетворять скоро начнёт, если я не поспешу. — Ну что, Новак, полагаю, начнём? — жду несколько секунд. — Чего выёбываешься? Говорил, на меня не встанет, а сам. Посмотри на себя: ты весь течёшь, как та шлюха с заправки. Признай, что хочешь меня, и я так уж и быть, сделаю тебе одолжение и вытрахаю твою красивую попку. Он сглатывает, опускает глаза на мгновение — и чёрт побери, мне становится его жалко. Да, он сука редкостная и, помнится, даже подставил меня перед жюри в прошлый раз на нашем конкурсе: специально испортил мою фирменную запеканку, тем самым получив свою подлую, как и его нутро, победу. Но сейчас я не думаю об этом. Сейчас в моих мыслях тоже каша: похоть, похоть — вот чем я забит. Просто хочу его. Я поднимаю рукой его подбородок, заглядывая в глаза. — Закроем любую конкуренцию на несколько минут. Если не хочешь меня, в чём я сомневаюсь, я уйду. Я не насильник. — Хочу. — Повтори. — уже борзее кидаю вопрос и до боли сжимаю его подбородок. — Хочу... тебя! Вот чего мне не хватало, и тут даже не провокация. Последний мой вопрос был задан от чистого сердца, или хрен знает какого, но по сути мне надо было согласие. Я резко разворачиваю его спиной к себе, прижимаю грудью к стене, прямо лицом к табличке «Пожарный выход». Одной рукой держу за затылок, вжимая щекой в холодную краску, другой — спускаю его штаны. И я вижу это. Его задницу. Голую, уже покрытую мурашками, сжавшуюся в ожидании. — Течная сучка моя, — шепчу ему на ухо, расстёгивая свои джинсы. — А я хочу, чтобы ты орал. Хочу, чтобы вся эта ёбаная телекухня знала, кто на самом деле выиграл сегодня вечером. Он стонет что-то в стену и жопу выгибает, сам подаётся назад, навстречу подставляется. Достаю с кармана стик со смазкой — он у меня всегда под рукой, мало ли где приспичит нагнуть очередного милашку. Выливаю на руку, тянусь к его дырочке, провожу влажными пальцами, чувствую, как он вздрагивает всем телом, как сжимается и тут же расслабляется, впуская. Один палец входит легко, почти без сопротивления — наверное, недавно кто-то побывал в нём. Второй — уже плотнее, но он толкается назад, насаживаясь глубже, и я слышу этот сдавленный, жадный всхлип. Пиздец, он мазохист, и мы чем-то похожи. Надо не забыть записать его в список сочных шлюх, иногда наведываясь, делать ему одолжение. Раздвигаю пальцы внутри него, растягиваю, смотрю, как он прогибается ещё сильнее, утыкаясь лбом в холодную стену. Дырочка розовая, влажная, жмёт на моих пальцах, приглашает. Третий палец входит уже со скрипом, но он терпит, только скулит тихо, по-щенячьи, и я чувствую, как его член пульсирует в воздухе без моих рук — сам стоит, как заведённый, с головки капает прямо на пол, на эту грёбаную кухонную плитку. — Нравится? — выдыхаю я, убирая пальцы и ставя его раком по-настоящему. Головка упирается в горячее, скользкое, готовое принять. Но я не вхожу ещё, я кайфую от момента, как он стонет и нетерпеливо подаётся ко мне. Вожусь головкой по колечку, дразню, нажимаю — но не вхожу. Член у меня, надо сказать, не карандаш. Такой, знаешь, увесистый экземпляр, с толстой головкой, так что войти без подготовки — можно инвалидом сделать. Но он готов, он мокрый, раскрытый, жаждущий. — Давно меня хочешь? Признайся… Я начинаю немного дрочить ему, когда замечаю, что он тянет руки, чтобы высвободиться, — хочет невероятно сильно. Член у него тоже, кстати, ничего, длинный, чуть загнутый вверх, весь в венах, и на головке уже смазка. Сойдёт. Провожу большим пальцем по уздечке, давлю, и он подпрыгивает, как ошпаренный. — Ты собираешься трахать или нет? — со стоном и злостью выплёвывает он, и меня уносит от смеха. — Кащей какой-то, блядь, над златом чахнет, — шиплю я ему на ухо, дразня головкой самый вход. — Я тут, понимаешь, искусством занимаюсь, прелюдией, мать её, романтик ему устроил, а он торопит. Нервный какой. Нажимаю сильнее, и головка входит — только самая широкая часть, самый край. Он выдыхает со свистом, как проколотая шина. Я выхожу обратно, снова вожусь по краям, чувствую, как его дырочка хватает воздух, ищет, не хочет отпускать. Потом снова вхожу — уже чуть глубже, на пару сантиметров, и замираю. Он внутри горячий, живой, пульсирует, обхватывает мою головку так, будто сосёт. — Делай уже, Винчестер… — выдыхает он вдруг громко, отчаянно. Я не даю ему договорить. Вхожу одним толчком, глубоко, до упора, до самых яиц, срывая с его губ дикий, полный боли стон, который он уже не может заткнуть. Сука, чувствую каждый миллиметр его нутра — горячо, узко член сжимает, как поршень в цилиндре. Хорошо, что я смазки не пожалел. Выхожу почти полностью, только головка остаётся, и снова вбиваюсь — так, что он носом в стену впечатывается. И ещё. И ещё. Ритм нарастает, я уже не контролирую себя, просто долблю эту дырочку, которая так сладко меня сосёт изнутри. Смотрю вниз — как мой член входит в него, как растягиваются края, розовые, мокрые, как смазка пузырится вокруг ствола, стекает по яйцам. Он уже не просто стонет — он подвывает, но уже от наслаждения разбивая губы о собственное предплечье. — Что, Новак? — рычу я, вбиваясь в него жёстко, глубоко, с каждым разом сильнее. — Кто на коне? Кто, сука, выиграл? Он не отвечает. Только мычит и всхлипывает, царапает стену ногтями, подаётся назад, ловя каждый мой толчок. Я наклоняюсь, кусаю его за плечо, слизываю соль с кожи и ускоряю темп — так, что яйца шлёпают по его заднице со звуком мокрых аплодисментов. Беру его за бёдра — кости тонкие, под пальцами хрустят, кожа горячая, влажная — и вбиваюсь уже под другим углом, чтобы достать до самой простаты. И нахожу. Он взвизгивает, как пористая сучка, член в воздухе дёргается, выплёвывая новую порцию смазки. — Сюда? — уточняю я, давлю на это место, долблю прицельно. — Сюда хотел, мразь? Он уже не мычит — он орёт, в голос, забыв, где он и главное с кем. Я чувствую, как его нутро сжимается вокруг меня спазмами, массирует член, вылизывает изнутри. Хуй пульсирует, наливается, кажется, ещё чуть-чуть — и лопнет. Но я держусь, потому что хочу видеть, как он кончит первым. — Смотри на меня, — приказываю я, хватая его за волосы и оттягивая голову назад. — Я хочу видеть твою рожу, когда ты кончишь. Глаза у него мутные, зрачки во весь зрачок, губы прикушены до крови, с подбородка течёт слюна. Он сжимается вокруг меня так, что искры из глаз, и я понимаю — всё, дождался. Член у него ходит ходуном, я даже дрочить перестаю — сам сейчас выстрелит. — Давай, — выдыхаю я ему в рот, но не целую, потому что поцелуи — это для нежных педиков, а у нас тут секс война. — Кончай на мой член, шлюха. И он взрывается. Брызгает себе на живот, на пол — густо, сильно, толчками, раза четыре, орёт что-то нечленораздельное, а я чувствую, как его сфинктер сжимается до упора, до боли, выдаивая меня. Я дожимаю, вколачиваюсь в эту трясущуюся задницу ещё пару раз — раз, два, три — и выхожу, поливая его поясницу густыми, горячими толчками. Сперма у меня всегда густая рисую на коже белую дорожку от копчика до лопаток, как художник, мазохист хренов. Ещё капаю на ягодицы, на дырочку, которая всё ещё пульсирует, раскрывается, из неё течёт моя смазка пополам с его соком. Он сползает по стене, тяжело дышит, лбом упирается в холодный кафель. Я присаживаюсь на корточки, освобождаю его руки, развожу пальцами ягодицы — дырочка красная, припухшая, из неё медленно вытекает белое, смешивается с потом и смазкой, стекает по яйцам на пол. Красиво, пиздец. Провожу пальцем, собираю, сую ему в рот. — Оближи, — говорю. — ещё спасибо скажешь. Он послушно облизывает, глядя на меня мутными, удовлетворёнными глазами. А я смотрю на его затылок, на эту тонкую шею, на разорванную рубашку, на разводы спермы на спине, на текущую дырочку и понимаю: это и есть моя победа. Главный приз. И он у меня в руках, вернее, только что был на мне, в полном моём распоряжении. Теперь можно и покурить. — Сойдёт, — говорю я, застёгивая ширинку. Член ещё не до конца опал, мокрый, влезать в джинсы больно, но я терплю. — Для первого раза. Он что-то мычит в ответ, кажется, мат. Поправляю ремень, смотрю на него сверху вниз. Хорош, чертяка, в деле, очень хорош. — Зачётно, — резюмирую я. — Так уж быть, запишу тебя в список шлюх. Буду наведываться. Ты не против, я знаю. Он показывает мне фак. Я в ответ только фыркаю, кидаю ему пару влажных салфеток — пусть приведёт себя в порядок — и просто ухожу отсюда. Знаю, блядь: это наш первый очумительный трах и, уверен, не последний. Но, увы, это не отменяет того, что мы ненавидим друг друга, но до свербежа кожи хотим.